Вернуть Искру

Глава 1

Октябрь 2017

Вернуть Искру

Дикий камень при дороге

Дремлет глыбою немой;

В гневе гром, земля в тревоге:

Он недвижен под грозой.

Дни ль златые улыбнуться —

Всюду жизнь заговорит,

Всюду звуки отольются:

Глыба мертвая молчит;

Все одето ризой света,

Все согрето, а она —

Серым мхом полуодета

И мрачна и холодна.

Но у этой мертвой глыбы

Жизни чудное зерно

В сокровенные изгибы

До поры схоронено.

Вот — удар! Она проснулась,

Дикий звук произнесла,

И со звуком — встрепенулась

Брызга света и тепла:

Искра яркая вспрыгнула

Из темницы вековой,

Свежим воздухом дохнула,

Красной звездочкой блеснула,

Разгорелась красотой.

Миг еще — и дочь удара

В тонком воздухе умрет,

Иль живым зерно пожара

Вдруг на ветку упадет, —

Разовьется искра в пламень,

И, дремавший в тишине,

Сам ее родивший, камень

Разрушается в огне.

Долго дух в оцепененьи

Безответен и угрюм,

Долго в хладном онеменьи

Дремлет сердце, дремлет ум;

Долго искра золотая

В бездне сумрачной души,

В божий мир не выступая,

Спит в бездейственной тиши;

Но удар нежданный грянет —

Искра прянет из оков

И блистательно проглянет

Из душевных облаков,

И по миру пролагая

Всепалящей силой путь,

И пожары развивая,

Разрушает, огневая,

Огнетворческую грудь.

Владимир Бенедиктов «Искра» 1838 г.

Глава 1

    Колёса старой телеги мерно поскрипывали, кобыла шлёпала копытами по грязным лужам, в которых играла молодая луна. Уставший дед сидел на облучке и курил трубку, кутаясь в плохонькую дорожную куртку. Противная осенняя сырость. Старик зябко передёрнул плечами и плотнее завернулся в свою одёжку. Окинул недобрым взглядом широкий луг, раскинувшийся по одну сторону от дороги, и тёмный лес, возвышавшийся стеной по другую. Дёрнул вожжи, подстёгивая кобылу – «Давай, родная, поспешай до деревни. Потом отдохнёшь. Недобрая сегодня ночь. Тяжёлое что-то у меня сердце». Вновь осмотрелся по сторонам. В памяти всплыли яркие воспоминания бурной, а то и лихой молодости. Как когда-то он, ещё молодой и бесстрашный Бобрыч с охотниками, вот в этих же лесах гонял вконец обнаглевших волков. Один раз это чуть не стоило ему жизни, но ничё, обошлось. Ещё бы раз пастью рванул и всё, но друзья успели. Отбили, отпоили живительным отваром. А на следующий день, когда встал как новенький, не раз ещё припомнил лесному зверью свой страх и обиду. Были времена. А сейчас всё уже совсем по-другому. И где теперь те охотники? Некому теперь зверя бить. Опять волков развелось, что и в лес выйти страшно. Картины безумных вылазок и весёлых охот плавно сменились видом собственной избы, накрытого стола и тёплой кровати. Да, сейчас бы сбитня горяченького глоток и под одеяло. Ну, ничё, уже скоро. Доедем. Не впервой. Жаль, нет меча. Силы, конечно, уже не те, но был бы с ним его меч, которым столько зверья за грань отправил, так душу б грел не хуже сбитня, да и мало какой зверь был бы страшен. Хоть двуногий, хоть четвероногий. А меч-то непростой был, заветный. Ещё дед деда деда деда, а может и того раньше, в далёком походе, победил страшных монстров, каких сейчас уже и не встретишь, и взял его из клада, что те охраняли, да завещал сыну своему, меч тот беречь и своему сыну передать, как сам стар будет, а тому своему сыну, и хранить его в семье, и как бы тяжко ни было ни за деньги не продавать, ни под страхом не отдавать. Так оно и было, и переходил завет вместе с мечом от отца к сыну. И каждый покрывал его своей славой да кровью вражьей. Только время идёт, а времена меняются. Отец сказывал, что ещё от своего деда слышал, что были когда-то и кузнецы знатные, что могли тот меч поправить, да только стёрло их время. Все в лету канули. А как не стало тех мастеров, что науку свою ещё от богов несли, так и меч поправлять некому стало. Хоть и крепок клинок был, хоть и без нужды не поднимали, но время есть время. Вот так и случилось, что Бобрыч и отца уж схоронил и своего сына вырастил, и уже завет ему передать готов был, а тут опять набег! Вот в том бою меч и закончился. Ударил пещерника, с молодецкого замаха, а меч заветный, возьми да рассыпься серебристым прахом. И каким только чудом из того боя живым вышел? Сам-то вышел, а вот сына не уберёг. Да что сына? Пещерники в тот раз всю семью вырезали. Вроде весь род на том мече и держался. Не стало меча и тем же днём и его наследника. Одно чудо, внучек Вир, в лес убёг, да там схоронился. Тем жив и остался. Не переживи и он того набега, наверно, Бобрыч и сам бы долго не протянул. Зачем тянуть, если некому ни дело своё передать, ни имущество? Сам-то уже стар был. А куда нажитое да сохранённое? За грань с собой не заберёшь, да и ни к чему оно там. Ходят, конечно, слухи, что бывало, и из-за грани возвращались, а где-то и бессмертные и по сей день ходят, да враки всё это. Кто того бессмертного последний раз видел? Только пьянь по кабакам чужие байки пересказывает, да и все дела. А по части «бывало», так, ить, «бывало, и овца волка съедала», да кто ж, в здравом уме, на то полагаться будет? Бобрыч и в древних кладах бы сомневался с не меньшим упорством, если бы собственными руками тот меч не держал, но так уж сложилось, что досталось, над чем голову поломать на закате. И годы вроде не те, что б в сказки верить, но и отцовский завет нарушить, рука не поднимается. С этой мыслью дед нащупал на груди медную бляху с выгравированной цифрой - тридцать два, что болталась на грубой медной цепочке, одетой на шею. Двойку выбил за голову волка, тройку уже за три десятка, четвёрку за первого медведя, пятёрку после первого похода, а шестёрку, когда набег пещерников с мечом в руках пережил. Дальше уже только за двуногих считал. Так помаленьку за всю жизнь и набежало. Старик с любовью провёл пальцами по медной пластинке. Простонародье-то эту традицию давно забыло и счёта врагам уже не ведёт. Да и редко кому из деревенских больше чем одного настоящего врага пережить доводится. А вот служивые, те другое дело. У них это сызмальства привито. И счёту каждый обучен, да всегда с запасом, вроде на роду ему написано за жизнь не меньше чем армию вражью извести. И ходят, красуются друг перед другом, у кого на груди число длиннее. Чем число длиньше, тем ты и сильней. Кто побогаче, да родом знатен, те не мелочатся – заказывают золотом у ювелирных дел мастеров, кто попроще, из деревенских бояр родом, те и у кузнеца из меди возьмут, но возьмут обязательно! Хоть бы трофея с той победы один хвост да уши, а цифру прибавить надо. Для них важнее достоинства нет. Только, говорят, и среди них приврать любят. Отобьют набег в полсотни пещерников, а сосчитай у них на груди, сколько каждый прибавил, так и две сотни набежит. И каждый доказывает, что это именно он всех убил. А смеешь сомневаться, и вслух сказать, что не по праву воин себе цифру прибавил – оскорбление страшное. Не переживёт такого боярин. Изволь оружие взять и на арену – доказать на деле, что ты сильней, и на тебя больше врагов пришлось. И всегда до смерти. А проиграешь, так противник с тебя «цифру» сорвёт, и бегом к мастеру – себе десятину, от того что у тебя на груди было, прибавить. Хоть и строго, да всё мало им веры, этим воякам. Кто там посчитает, сколько врагов от чьего меча легло, а уж если из похода вернулись, так такое на груди расцветает, что диву даёшься. Да во всех пещерах столько пещерников не набрать, да зверья лютого по лесам не сыскать. Никак всех и всюду извели, что одни кролики и остались? А потом выходят супротив врага, как набег идёт, а и двух пещерников разом сдюжить не могут. Вот и думай. Хорошо древним было, пока боги за ними смотрели. Ни одной души, за грань отправленной, мимо их взора не пройдёт, но и лишку никогда не припишут. И цифру не на груди рисовали, а прямиком в душу закладывали! Да и люд тогда умел в душу зреть, да цифру ту видеть. То другое дело было: идёт воин знатный, дорогой тёмной, глянет разбойник ему в душу, а там цифр, больше чем пальцев на руке, и побоится, хоть бы тот и в лохмотьях с одной палкой шёл. А другой, весь в золоте да в перьях, а в его душонку загляни, а там одна единичка болтается, и сразу ясно: из всех достоинств только гонор да перья, а силы-то в нём никакой. Но ушли боги, и теперь, поди, разбери. Но в его семье всегда традиции помнили и заветы чтили. Хоть и редко из их ветви бояре попадались, но отец сына всегда счёту учил, с малых лет меч держать давал, чести марать быстро отучал – положит поперёк лавки, да хворостиной учит – «Береги честь смолоду»! А уж если на дело ратное отправил, то по возвращении в дом не пустит, пока на грудь цифру не повесишь! Но упаси Павший, хоть на единичку приврать! Может и метлой поганой погнать, пока на деле ту единичку мечом по чести не отработаешь.

Глава 2

Вир бегом шлёпал добротными кожаными сапогами по дорожной грязи в предрассветных сумерках. «Что-то случилось… что-то случилось… говорил же деду…» - бормотал парень себе под нос. На поясе болтались ножны из задубевшей бычьей кожи, из которых выглядывала грубая рукоять. Кожаная безрукавка грязно-коричневого цвета из такой же жёсткой кожи с редкими, нашитыми на груди, медными пластинами. Под доспехом кожаная же куртка, но уже из мягкой и эластичной кожи. Плотные холщёвые штаны и кожаные сапоги, сидевшие на ногах как влитые. Открытая шея, молодое безусое лицо и короткостриженые тёмные волосы, в сумерках казавшиеся абсолютно чёрными. Дыхание давно сбилось, из приоткрытого рта вырывался едва заметный пар. Ножны методично шлёпали по бедру, но парень этого не замечал и упорно трусил по раскисшей дороге.

Солнце уже показалось над горизонтом, разогнав сумрак, пробивая лучами серые осенние тучи, когда за очередным поворотом показалась перевёрнутая телега. Сердце ёкнуло. «Деда!». Парень припустил из последних сил.

У телеги лежало истерзанное тело. Рядом валялся топор и туша здорового волка с проломленным черепом. «Деда» - всхлипнул парень.

Вир копал яму почти до обеда, откидывая в стороны раскисшую землю клинком, смахивая бисеринки пота, меся грязь модными сапогами, теперь потерявшими весь свой привлекательный вид. Чтобы не порезать руку, пришлось намотать на лезвие и любимый вышитый платок, безнадёжно изодрав его за это время, но сейчас всё это не имело значения. Захоронить останки деда – святое дело и последняя дань ушедшему. Так уж издревле повелось, что после ушедшего должен остаться холмик, где кроме тела нужно сложить и все, что было при нём, в момент гибели. А сверху должно стоять надгробие из серого камня с его именем. Не захоронишь, как положено, и не будет покоя ушедшему и за гранью. И не придёт к тебе его мудрость, и не будут к тебе никогда благосклонны боги. Да и как можно бросить тело посреди дороги на корм шакалам? Парень шмыгал носом, вытирал мокрый лоб тыльной стороной ладони, но продолжал копать.

Последняя горсть земли полетела к холмику. Вот и всё. Вместо каменного надгробия толстая ветка – чтобы не потерять место. Плита ушедшего – дело не быстрое, а главное недешёвое. Мастеров по этому делу мало, и стоит их работа недёшево. Да и дело непростое – вытесать камень по всем канонам, да ещё и имя выбить. Не каждый может себе позволить. Часто так и просто своими силами камень приволокут, да закажут имя нацарапать. Но что деньги? У его деда будет плита не хуже чем та, которую он своему отцу, а потом и своему сыну поставил. Даже если кроме инструмента и наковальни дом продать придётся. Но это потом. Сначала он найдёт эту стаю и нарежет ремней из их шкур. Прям на месте в лесу. А туши растащит по округе, чтобы туда сползлись все падальщики, а он будет сидеть на дереве и смотреть, как они с наслаждением отрывают от них куски. А потом вернётся в деревню и закажет самую лучшую плиту, какую только может сделать старый Данила-мастер. Говорят, когда-то, в незапамятные времена, сами боги ставили плиту над ушедшим, если он как мужчина пал в бою, и была та плита чудесной работы, что недоступна ни одному смертному. И неподвластна она была ни оружию, ни инструменту, ни смертных, ни бессмертных. Но если так когда-то и было, то сейчас боги точно позабыли о делах смертных, затеяв свою бесконечную битву, и теперь смертным приходиться самим оказывать честь своим воинам.

Земля мокрая, следы свежие, ноги сами понесли в лес. Опомнился только когда телега из виду скрылась. «Вот же дурень! Я же без мешка в лес пошёл!». В своё время дед с первого раза научил, как в лес без мешка ходить. Оставил одного – «ну, поди, поди, поплутай налегке, коли лучше деда знаешь». И как только под утро нашёл? Если только по его рёву? Но, как оно в лесу день поплутать без огня, без воды, да без еды на всю жизнь усвоил. Вспомнил деда, внезапно появившегося из-за кустов с ехидно улыбкой – «Ну, внучек, как поход? Не притомился ещё? Без мешка-то оно ж легко? Наверно и ещё денёк погулять сил хватит?». Перед глазами был тот давний весенний лес, а у кустов стоял довольный дед, и смотрел на него с усмешкой. Как живой! Вроде и не было ни телеги, ни ямы в сырой земле. Вир моргнул, и видение исчезло. «Спасибо, деда. Никак ты мне и из-за грани помогаешь! Знаешь уже, наверно, что честь по чести тебя схоронил. А за плиту не переживай. Хвостов нарежу, и сразу к Даниле». Парень развернулся и опрометью помчался обратно.

Одна беда, из дома когда выбегал, только ножны на пояс и накинул. Но и тут дед выручил. Опытный был да запасливый. Зверьё и поклажу поворошило, но заплечный мешок нашёлся. И бурдюк с водой. В грязи, но целый. Даже харчей немного собрать удалось. Что мясом пахло, конечно, растащили, а вот овощи и несколько ломтей хлеба остались. Как ни искал, но огнива не нашёл. Не мог дед без огнива в дорогу отправиться, но уже час грязь просеивает, а нету. Как сгинуло. «Ладно, день-другой и без огня продержусь». А больше и не надо. Жаль, топорика нет. Тот, что в крови рядом с дедом лежал, как и завещано, в могилке рядом с ушедшим. Это святое. Ещё раз осмотрелся, не упустил ли чего, что впрок будет, и потопал обратно к лесу.

Следы свежие, чёткие и хорошо растоптанные. Голов десять прошло, не меньше! И искать не надо. Знай себе, иди, да по сторонам поглядывай. Времени уже за полдень. Пришлось пойти по следу лёгкой трусцой, но внимательно, дыхание сбивать нельзя. По пути не удержался, остановился и нарезал целую охапку молодых ушей трутовика. Полезный гриб. Если домой донесу, на отвар пойдёт, а придётся в лесу плутать, так и пожевать можно. И снова по следам, пока свежие. Пару раз остановился немного передохнуть и бегом дальше. До сумерек уже не далеко, а следы всё не кончаются. «Вот же собачье племя! Как чуют, что даром им дед не пройдёт. Правильно чуете. Думали, одолели? И не надейтесь! Ещё подавитесь!». Но, если до сумерек не догоню, придётся ночевать. Ночью стаю не одолеть. Только с того вам проку мало будет. Спасибо деду, что научил. Мешок на спине, харчей есть немного. Вода, нож, верёвка, всякой мелочёвки. Даже пара гвоздей завалялась. И грибов нарезал. Пару дней побегать смогу».

Глава 3

Перед открытыми глазами предстало посветлевшее небо, в котором ярко лучилось уже поднявшееся солнце, выглянувшее из-за хмурой тучи.

 - Что, соня, живот получше всякой палки будить умеет?

Стапун смотрел на парня и улыбался, не забывая крутить, истекающую соком на небольшом вертеле, тушку кролика.

 - Давай, поднимайся. К нам тут ушастый по утру забегал, как знал, что дело к завтраку. Присмотри за мясом. Я пока стол сооружу.

Вир, едва продрав глаза, взялся крутить мясо над углями, а старик плюхнулся на задницу рядом с пучком длинных свежих веточек, которые с поразительной ловкостью стали сплетаться в подобие грубой циновки. Не прошло и десяти минут, как импровизированная скатерть легла на ряд, выложенных на притоптанной траве, толстых палок.

Завтрак удался на славу. Пара яблок, оставленных на утро, отлично дополнили свежайшую крольчатину, которая оказалась на редкость мягкой. И готовить Стапун оказался не меньшим мастером, чем драться. А может и без волшбы не обошлось. Второй приятной новостью оказался немного подавленный и закопчённый бурдюк, из которого вчера пили холодную воду. Теперь от него ладони покрывались сажей, зато внутри вместо воды бултыхался ещё тёплый и ароматный травяной настой. Напиток отдавал мягкими нотками мяты, едва уловимым привкусом земляники и какими-то, немного резкими, бодрящим травами. Всего несколько глотков разогрели, разогнали кровь, и наполнили тело бодростью. А душу обрела спокойствие и жажду действий. Остатки сна и дискомфорт в замёрзших и затёкших мышцах испарились бесследно и незаметно.

Вир сыто погладил живот и подскочил на ноги.

 - Стапун, знаешь, а я только сейчас заметил. Вот скажи, как такое может быть?

 - Какое? - Дед, собиравший и закидывавший в тлеющие угли, своё древесно-столовое творчество искоса гляну на собеседника.

 - Ты обещал запомнить моё имя до конца своих дней и поминать его при каждом удобном случае?

 - Так и есть. И слово своё сдержу. Или ты сомневаешься?

 - Нет. Не это я заметил. Дед - Парень понизил голос, произнося слова медленно и вкрадчиво - Ты же. Так. И не спросил, как. Меня. Зовут.

 - Действительно! Эх, совсем плохой стал. Сам представился, а как тебя звать и спросить забыл. Не серчай на старика, не со зла.

 - Ты что, издеваешься?

 - С чего бы мне издеваться?

 - Ты же меня уже раз сто по имени звал! Откуда ты знаешь моё имя!? - Вир упёр в старика суровый, требовательный взгляд.

 - Ах, ты об этом. - Стапун улыбнулся и вернулся к своему занятию. - Вир, да твоё имя у тебя на лбу написано.

 - Как это на лбу?! - Юноша торопливо потёр рукой лоб и с сомнением уставился на чистую ладонь.

 - Ну, не так буквально. - Стапун оскалился, глядя на попытку парня стереть со лба несуществующую надпись. - Ты же сам сказал, что я кудесник, вот и вижу имя над твоей головой.

 - Над головой? Вир недоверчиво задрал голову, в надежде рассмотреть колдовскую надпись, но ожидаемо ничего не увидел, кроме затянутого тучами неба. - Чудные дела. Не вижу я там никакого имени. Дед, а что ты там ещё видишь?

 - Ещё? Старик наконец закончил с уборкой, выпрямился и всмотрелся куда-то вдаль, глядя над головой юноши. - А ещё я вижу, что ты храбрый парень и уже семнадцать раз воин. Или воин семнадцатого ранга. Тут уж кому как проще считать.

 - Какого ещё ранга? - Удивился юноша.

 - Вир, вот что ты ко мне пристал? Что вижу, что вижу? Вижу имя и цифры: один и семь. Или ты это спрашивал, что бы было чем меня весь день донимать? - Старик грозно нахмурился.

 - Нет, нет. Не хочу тебя донимать. - Парень поспешно замахал руками. - Не верил я никогда, что люди раньше цифру видеть могли. Не сердись на меня, но ты как из древних сказок про богов вышел! Дед-то никогда во всё это не верил. Любил придания вечером рассказывать, да всё с улыбкой. А начнёшь вопросы задавать, так – «Да враки всё это. Сколько ж веков минуло, через сколько рук прошло. Каждый от себя добавил, а ты веришь, что раньше и булки на деревьях росли, и бессмертные маги махом руки города сжигали, и боги за людей всю работу делали. Спи, давай!». А тут ты говоришь, что в душе и имя узреть можешь и цифру, да и смерть тебя не берёт! - Вир возбуждённо размахивал руками, красочно расписывая легенды и побасенки, над которыми любил посмеивается его дед.

Когда парень выдохся и наконец остановился, терпеливо ждавший Стапун, вручил ему собранную сумку, поднял с земли длинную ровную палку, ещё недавно бывшую молодым деревцом, и двинулся к холму.

 - Видно, зря я тебя с утра отваром бодрости поил. Не на то силы тратишь. Солнце уже высоко, а нам ещё с волками закончить надо.

В голове Вира ярко вспыхнули вчерашние события, начисто стёртые из памяти завтраком и разговором. Волки! Сволочи! Надо же с них ремней нарезать, и хвосты поотрывать! Как плиту поставлю, положу рядом. Пусть дед знает, не осталась его смерть неоплаченной. Ни один не ушёл!

 - Совсем из головы вылетело! Сейчас, сбегаю только хвостов нарежу, и сразу идти можно. - Парень машинально зашарил рукой по поясу в поисках ножа. Что-то сообразил, прекратил суету, и уткнулся взглядом в, протянутую ему, рукоять. - Спасибо. И что нож тебе вчера отдал, тоже забыл. - Смущённо улыбнулся Вир.

 - Не за что. Только, я бы не стал себе с этих волков ничего резать.

Стапун выделил голосом слово «этих».

 - Почему?

 - Пойди, посмотри, сам поймёшь. И старик снова присел на землю, взявшись обтачивать свой посох здоровым булыжником.

Первый же увиденный вчерашний противник действительно резко поубавил желание снимать с него шкуру. Туши валялись на холме, где их вчера и бросили, но приближаться к ним было неприятно. У всех волков, как-то неестественно заострившись, стояли уши. Как у зверя, который затаился, высматривая добычу. Глаза были открыты, зрачки смотрели прямо и зло. Как у живых. Шерсть оказалась свалявшейся, вроде не ночь они здесь пролежали, а целую неделю. И у всех как у одного пасти были оскалены. А в воздухе витал ощутимый запах разлагающейся плоти.