Вершина мира

1

Бывший Каракол, а ныне городок Пржевальск встретил нас неожиданной тишиной. Несколько улиц, отграниченных деревянными заборами, тянулись от речки вверх к холмам. Дома - в основном деревянные, крытые тесом, кое-где белёные глиной мазанки. В центре - каменное здание присутственных мест, рядом деревянная церковь с зеленой крышей и колокольней и татарская мечеть с минаретами. Всё это выглядело скорее, как большая слобода, чем как город.

С озера, которое виднелось в десяти километрах от города доносился крик чаек. Воздух был свежий, пропитанный запахом хвои и ледяных потоков, бегущих с гор к озеру, а от реки пахло рыбой и дымом костров, от стоящих на её берегу киргизских юрт. Снег на вершинах Тескей-Ала-Тоо даже в конце августа сиял серебром, а непосредственно над Иссык-Кулем поднимался туман, и казалось, что сам городок стоит на краю мира.

К городку мы подъехали ранним утром, так как по настоянию проводников на крайнем привале провели всего три часа, и в путь вышли сильно затемно.

- Добрались вашбродие! – Семиречинский казак и один из моих проводников по имени Павел Луцкий остановил коня и перекрестился на колокольню – Слава тебе господи!

- Спокойная была дорога, быстро дошли – Согласился казах по имени Бауржан Смогулов, разведчик из состава «Пикеров» Туркестанского пограничного отряда.

Переживали они не зря, на караванном пути между Пишпеком, который в будущем будет называться Бишкек и Пржевальском, частенько шалили разбойники, а наш отряд состоял пусть и из хорошо вооруженных, но всё же всего трех человек.

Оба моих спутника были людьми колоритными. Луцкий, высокий и сухощавый, с вечно прищуренными глазами и густыми усами, казался вылитым казачьим портретом с лубочной картинки. Его конь слушался малейшего движения руки, а сам Павел обладал тем особым чутьём степняка, что заменяло карту и компас. Он знал броды, колодцы, ночёвки и умел на глаз определить, где в степи могла притаиться засада.

Бауржан же, напротив, был невысок, коренаст, с жёсткой чёрной бородой и глазами, в которых светилась насмешка и скрытая настороженность. Он говорил негромко, но каждое его слово звучало уверенно, будто он заранее просчитал исход любого разговора.

Оба они служили мне проводниками, но каждый по-своему. Луцкий отвечал за дорогу и безопасность на пути: если впереди попадалась сомнительная тропа, он первым шёл проверять её. Бауржан же был глазами и ушами в кишлаках и аулах - он первым узнавал, где можно достать свежих лошадей, кто готов продать сыр или кумыс, а кто затаил злобу на приезжих.

Сидя на своих конях перед въездом в городок, они смотрелись как два разных мира, волей случая сведённых в один отряд: казак с Дона, заброшенный судьбой в Семиречье, и степной казах, служивший под царским штандартом. Но именно эта разношёрстность и давала мне уверенность - дорога выпала сложной, но в проводниках я не сомневался.

От Пишпека, до Пржевальска мы шли семь дней на лошадях, ведя на поводу вьючных мулов. И я был сейчас чертовски рад, что часть моего путешествия позади. Не самая простая часть, я вам скажу, хотя впереди нас ждали дороги куда как сложнее и опаснее.

В 1898 году дорога из Санкт-Петербурга до Иссык-Куля была настоящим путешествием на грани авантюры. Ещё не существовало ни Турксиба, ни других железных дорог в Семиречье. Поездка состояла из нескольких этапов, сочетавших железную дорогу, морское и конное передвижение.

Из Петербург я выехал на поезде, через Москву в Нижний Новгород, и этот отрезок пути занял всего трое суток с пересадками. Затем из Нижнего Новгорода через Самару я добрался до Оренбурга за четыре дня, а потом была долгая поездка почтовыми тройками до Каспия, и через море до Красноводска. Уже от Красноводска я снова ехал по железной дороге до Ташкента. Дорога ещё строилась, но путь до Самарканда уже существовал, однако промежуточной целью моего путешествия был Ташкент. То глотая пыль, то страдая от морской качки, изнывая от изматывающей жары, я провел в дороге три недели! Но тогда по крайней мере я ехал почти в комфортных условиях, хотя сам об этом и не подозревал, а не отбивал задницу о скрипучее седло.

В Ташкенте то мне и выделили в качестве проводников Луцкого и Смогулова, и уже до Верного (будущий Алматы) я ехал на лошадях две недели в компании казака и разведчика-казаха, присоединившись к очередному воинскому обозу.

На лошади я ехал впервые в жизни, и эта наука далась мне с большим трудом. В первые дни я едва держался в седле, хватался то за гриву лошади, то за луку седла и никак не мог найти удобное положение. Лошадь, как будто чувствуя неуверенность своего седока, всё время пыталась проявить норов, отказываясь слушать мои команды. Я проклинал всё на свете и завидовал своим напарникам, сидевшим на конях так же естественно, как в кресле у самовара. Луцкий подтрунивал надо мной без зла, но с удовольствием:

- Вашбродие, вы б хоть подушку себе подложили! А то вон как ерзаете, конь ваш скоро сам от смеха встанет, — говорил он, косо усмехаясь под густыми усами.

Бауржан не смеялся, он только хмурил брови и наставлял:

- Не дергай лошадь начальник, держи её ровно. Расслабься! Ты не на телеге сидишь. Лошадь всё чувствует. Если ты нервный - она тоже.

- Спасибо Баке, учту – Благодарно кивнул я Смогулову и косо посмотрел на казака - а ты Паша, если будешь дальше зубоскалить, без зубов останешься! Опадут как озимые, будешь потом только кашу жрать, да супчик хлебать! Взял моду над начальством смеяться! Запомни, пока я начальник, ты дурак, а не наоборот!

- Звиняйте вашбродие, не подумавши ляпнул – смутился Луцкий, впрочем, моего внушения ему хватило не на долго, Паша был человек нрава веселого и долго молча ехать не мог.

Я стискивал зубы и пытался держаться прямо, вспоминая все услышанные от казаха наставления. Со временем боль в мышцах стала привычной, кожа на внутренней стороне бёдер превратилась в сплошную мозоль, и только тогда я начал понемногу врастать в седло.

2

Я несколько раз организовывал полярные экспедиции, но впервые на мою долю выпала организация сухопутного конно-пешего похода. А между тем, различия между ними были огромными. Начиная от способа передвижения на маршруте, и заканчивая питанием и снаряжением.

Да взять хотя бы продовольствие. В полярных районах ты не переживаешь за сохранность продуктов, они отлично хранятся при минусовой температуре, к тому же основным продуктом питания как для человека, так и для собак выступает мясо и жир. Тот же пеммикан хранится очень долго, и является незаменимым источником калорий и витаминов, конечно если правильно приготовлен. Главное - обеспечить ему сухое место хранения. Однако в условиях длительного путешествия по пересеченной горно-степной местности и при плюсовой температуре сохранить его всё же проблематично. Перемена погоды, дожди, туманы всё это приводит к тому, что пеммикан быстро покрывается плесенью и употреблять в пищу его становится невозможно. Альтернатива этому - мясные консервы, но они слишком тяжелы, для перевозки большого объема на вьючных животных. Мясной порошок вообще не пригоден для использования. Через двадцать четыре часа после вскрытия банки он уже слипается в комки, а еще через сутки начинает цвести и издавать запах. В это путешествие, по совету моих проводников мы взяли сушенное мясо, нарезанное тонкими ломтиками. Правда, оно занимало много места и это не спасало его от плесени, но все же его можно было употреблять в пищу. Перед тем как класть мясо в котел, его надо было опалить на огне; тогда плесень сгорает и мясо становится мягким и съедобным. С сухарями – тоже самое. Как объяснил мне Паша, хлебные сухари казаки брались с собой в длительные походы только в сухое время года, осенью и зимой. Летом они жадно впитывают в себя влагу из воздуха, и чем больше их прикрывать брезентами, тем скорее они портятся. Вместо сухарей мы взяли муку, её гораздо легче сохранять. Для этого следует кулек с мукой снаружи смочить. Вода, проникшая сквозь холст, смешивается с мукой и образует слои теста в палец толщиной. Таким образом получается корка, совершенно непроницаемая для сырости; вместе с тем мешок становится твердым и не рвется в дороге. И таких нюансов было величайшее множество, при чем касались они почти каждого этапа подготовки экспедиции.

Кстати о продуктах, получили мы их с гарнизонных складов и были они отменного качества. Общий запас продовольствия, которое мы брали с собой, был рассчитан на месяц пути и состоял из муки, сушенного мяса, галет, риса, масла, сухой прессованной зелени, соли, перца, горохового порошка, клюквенного экстракта, сахара и чая.

Моими помощниками в походе по распоряжению командира Туркестанского полка были назначены штабс-капитан Михаил Егоров в качестве военного топографа, и подпоручик Евгений Бочкарев, в обязанности которого входило собрать энтомологическую коллекцию, заведывание хозяйством и фуражным довольствием лошадей. Кроме того, в состав экспедиционного отряда вошли шесть туркестанских стрелков (Попов, Звонарев, Николаев, Хамзин, Игнатьев, Гнусов) и четыре семиреченских казака (Чернов, Хабаров, Аксёнов, Кожевников). Со мной и моими проводниками, наш отряд насчитывал как раз пятнадцать человек, именно на такое количество членов экспедиции у нас было разрешение от Китайских властей.

Мне предоставлено было право выбора стрелков и казаков из всех частей, расквартированных в Пржевальске, кроме саперного взвода и батареи горной артиллерии. Благодаря этому в экспедиционный отряд попали лучшие. В путешествие просилось много людей. Я записывал всех, а затем наводил справки у ротных командиров и исключал жителей городов и занимавшихся торговлей. В конце концов в отряде остались только охотники и рыболовы. При выборе обращалось внимание на то, чтобы все умели плавать и знали какое-нибудь ремесло.

Приведенных с собой мулов мы оставляли в гарнизоне, вместо них нам предстояло взять лошадей в казачьей сотне. Я, Бауржан, Луцкий и прикомандированные казаки коней уже имели, но нам нужны были кони для моих помощников и стрелков, а также двенадцать вьючных лошадей, привычных к переноске грузов.

Лошадей отбирал я лично при помощи Бауржана, так как казачий сотник не горел желанием расставаться с хорошими животными. Луцкий мне в этом деле тоже был не помощник, казак не хотел портить отношения с руководством сотни.

Мы начали обход коновязей и конюшен едва рассвело, чтобы успеть до выхода сотни на «учения», которые сотник стал проводить с завидной регулярностью, едва я заикнулся о том, что коней выберу сам. Вчера мы припозднились, и застали в стойлах только старых и больных кляч, так как остальных лошадей казаки вывели в степь и вернули на место только поздней ночью.

Бауржан шел впереди, прислушиваясь и приглядываясь. Он знал: по звуку дыхания и по походке даже в тесной конюшне можно отличить крепкого степного коня от забитой и хилой скотины.

- Вот этот, серый, видишь? — он указал на приземистого мерина. — Невысокий, зато спина крепкая, под вьюк самое то.

Я кивнул. Мне нужны были не красавцы для парада, а выносливые труженики, способные тащить по несколько десятков пудов и не падать через три перехода. Но всякий раз, как мы выбирали подходящего коня, рядом словно из-под земли возникал казак и вежливо, но твёрдо заявлял:

- Этого брать нельзя, мокрец у него!

Бауржан хмыкал, но спорить не стал, я же под настороженным взглядом казака и не смотря на его возражения просто осмотрел мерина и сделал запись в блокнот. Мы шли дальше, и снова одно и то же: приглянувшийся мне вороной жеребец вдруг оказывался «хромым», гнедая кобыла – беременной, и так далее и тому подобное.

Луцкий держался в стороне, переглядываясь с казаками и делая вид, что не слышит наших препирательств.

- Не нарывайся, Исидор Константинович. – Шепнул мне Паша, когда я оказался с ним рядом - Они и рады бы отдать тебе лошадок, но ты всё лучших ищешь. Не по-христиански это, оставь, они сами тебе коней подберут.

- Видел, я этих лошадок, что нам пихнуть хотят! Одни инвалиды да старики! - Я зло усмехнулся - В экспедиции сдохший конь равен погибшему человеку. Ты потом вьюки потащить, вместо павшей лошади?! Я не собираюсь довольствоваться падалью!

3

- Привал! – Выйдя на небольшую удобную полянку, через которую бежал горный ручей, я остановил караван.

Искать другое место не было смысла, солнце стремительно катилось к горизонту, день заканчивался. Такого же мнения явно придерживались и Паша с Бауржаном, так как идя в головном дозоре дальше они не поехали, а остались поджидать нас именно здесь. наши проводники всегда выбирали самое удобное место для ночёвки и я им полностью доверял.

– Разбиваем лагерь бойцы, здесь ночевать будем!

Эта поляна явно пользовалась популярностью у местного населения, путешественников и купцов, так как здесь виднелись следы костровища обложенного камнями, возле которого кто-то не поленился и расположил небольшие валуны, заменяющие путникам сидения. Мы шли караванным путем и такие места встречались нам часто.

Стрелкам и казакам второй раз повторять не пришлось, они шустро соскочили с лошадей, и каждый занялся своим делом, под руководством Бочкарева. За несколько дней пройденного пути уже каждый знал, что ему делать и чья сейчас очередь заниматься бивачьими делами: кто-то, тут же передав своих лошадей казакам отправился за хворостом, дровами и кизяком для костра; казаки и Бауржан снимали вьюки с коней, вешали торбы с овсом и спутывал им ноги; дежурный повар отправлялся по воду, а остальные занимались установкой палаток.

Вскоре поляна уже напоминала небольшой военный лагерь, четко и грамотно расположенный. Девять палаток встали в два ряда, окружив костровище, на котором бурлил котел с похлебкой. В каждой палатке располагались по два человека, и только у меня, Бочкарева и Егорова палатки были отдельными. Было сумрачно и холодно; начинал накрапывать дождь. Дым от костра не подымался кверху, а повис в воздухе неподвижными белыми полосами.

Повар помешивал похлебку, часовые мокли на посту, а остальные участники экспедиции, укрываясь от дождя уселись в палатках, и распахнув их пологи терпеливо дожидались своего ужина, пользуясь последними лучами заходящего солнца чтобы сделать неотложные дела. Кто-то чинил порванные о ветку шаровары, кто-то чистил винтовку, а кто-то, в том числе и я, делал записи в дневниках. Все разулись, спрятав сапоги от дождя под специально растянутым навесом, под которым сушились и портянки. от этого места шел непередаваемый "аромат" солдатской казармы.

Основная дорога из Пржевальска в Тибет вела вдоль реки Тюп к перевалам. Первый участок пролегал по горным дорогам Тянь-Шаня: перевалы Ак-Суу и Нарынский тракт. Далее путь выходил в район Нарына - главного рубежа, откуда шли все экспедиции к югу, в сторону высокогорных плато и Кашгарии. Когда-то, и Пржевальский ходил этим путем, и он хорошо был обозначен на имеющихся у нас картах.

Этот поход сильно отличался от ставших мне уже привычными полярных переходов. Ветер, дождь, мошка, запах конского и человеческого пота, стойкое амбре лошадиного навоза были нашими постоянными спутниками. Одежда насквозь пропиталась запахом дыма костров. На дворе стояла осень 1898 года и скоро зима должна была вступить в свои права.

График нашего движения сложился следующий. Подъём обычно ещё до рассвета - около пяти часов утра. В горах солнце встаёт позднее, но в отряде поднимались рано, чтобы уйти в путь в прохладу. Дежурный повар разводил костёр, ставил котёл с чаем и похлёбкой. Завтрак был прост: чай, галеты, каша, иногда с мясом. Пока стрелки собирали палатки, казаки и Бауржан распутывали спутанные за ночь ноги у лошадей, седлали и вьючили животных.

В среднем караван проходил двадцать пять - тридцать километров в день. Двигались цепочкой: впереди разведка из Смогулова и Луцкого, затем я и Егоров, за нами казаки, потом вьючные лошади и замыкали колонну стрелки с Бочкаревым.

Тропа вдоль реки Тюп шла среди холмов и лесистых склонов, часто переходила то на один берег, то на другой. При переправах через притоки мы раздевались до гола, перебирались вброд, а животных вели за узду. Эти переправы я вспоминал с содроганием. Горные реки были чертовски холодными.

Примерно к двенадцати часам дня делался длительный привал - около двух часов. Лошадей распрягали, давали овёс и воду, сами путешественники отдыхали в тени, кто-то правил записи, кто-то латал одежду или обувь. На костре варили похлёбку или чай. После привала караван снова отправлялся в путь и шел до вечера. Обычно двигались ещё пять-шесть часов, пока солнце не клонилось к горам.

Вдоль Тюпа встречались редкие киргизские кочевья: юрты, стада овец и яков, мы иногда покупали у местных кумыс или сушёное мясо.

К вечеру искали удобную поляну у воды: с ровным местом для палаток и пастбищем для коней. Ставили лагерь: палатки - в два ряда, костёр посередине, часовые выставлялись на холмах или у дороги. Ужинали похлёбкой, чаем, иногда тем, что купили у кочевников. После ужина шли записи в дневники и карты, обсуждались планы следующего дня. Засыпали рано - около девяти – десяти часов вечера, так как путь утомлял всех.

Сейчас мы шли относительно быстро и не имели задержек в пути, но именно там, в Кашгаре и ждало нас одно из главных препятствий на маршруте. Это был главный административный центр Восточного Туркестана. Там сидел амбань, подчинённый наместнику в Илийском крае. Именно он выдавал всем караванам пропуска и торговые сертификаты. Там же стоял и гарнизон из тысячи человек.

У нас был паспорт и охранная грамота от китайских властей выданные в Пекине, но по данным полученным из Генерального штаба, даже наличие таких документов не гарантировало нам проход. По негласному распоряжению Пекина европейцев старались задерживать и отправлять обратно по любому поводу, препятствуя им в продвижении по стране. Собирать географические и топографические данные в неспокойных землях Восточного Туркестана, входившего в империю Цин, будет непросто и опасно. Даже если нас пропустят, то дальше мы будем идти в сопровождении китайских военных отрядов, которые будут нас передавать как эстафетную палочку друг другу. А нам это надо? Нам это не надо, лишние глаза нам ни к чему, ведь моим заданием является не только исследовательская деятельность, но и разведка.

4

На рассвете, когда первый свет только пробивался сквозь облака, мы снялись с лагеря и двинулись дальше вниз по долине. После Ак-Суу дорога будто смягчилась, но расслабляться было рано. Каждый шаг каравана отзывался усталостью - вьючные кони спотыкались, люди двигались сдержанно, ещё не отошедшие от вчерашнего изнурительного перехода.

Горная река, которая шла вдоль тропы петляла среди холмов, её шум становился всё громче. Где-то впереди, за изгибом, она набирала силу, и тропа то уходила в каменистые берега, то взбиралась на отроги, где сыпучая галька под ногами грозила унести вниз каждого неосторожного.

К полудню показались первые признаки близости китайских владений: на развилке дороги стоял деревянный шест с привязанным к нему клочком красной материи. Бауржан нахмурился и сплюнул:

- Китайцы метят дорогу. Тут их разведчиков под видом купцов много. Этими тряпками они караванные тропы помечают, броды, переправы. Русский гарнизон есть только в Нарыне, так они тут иногда даже свои мелкие заставы ставить умудряются. День два постоят, и уходят, пока солдаты не пришли. Приучают местных к своему присутствию. Раньше эти земли им принадлежали.

- Вот же падлы… - Луцкий подъехал к шесту и сорвал тряпку – Совсем оборзели!

- Не уймутся никак, - Егоров укоризненно покачал головой – По Пекинскому договору эти земли России отошли больше трех десятилетий назад, а они всё воду мутят.

С каждым часом следов активного движения по тропе становилось больше: свежие следы копыт, остатки костров, брошенные в спешке сломанные корзины. Наконец, когда солнце клонилось к закату, мы наткнулись на небольшую площадку у переправы через реку. Там стояла хлипкая деревянная будка с камышовой крышей, рядом несколько шатров и пять-шесть лошадей.

- А это кто? - сказал Егоров, поправив винтовку на плече. – Застава что ли? Хорошее место выбрали заразы, не обойти.

Из будки вышел человек в сером халате с карабином за спиной. Азиатская внешности и отсутствие уставной формы сразу сказали мне, что это точно не солдаты местного гарнизона. За ним - двое с копьями и старинными ружьями. Они жестами остановили нас. Караван замер, только лошади нервно фыркали и били копытами по камням.

Бауржан тронул повод и выехал вперёд. Он говорил громко и уверенно, на смеси уйгурского и казахского. Главарь остановивших нас бойцов слушал, щурился и кивал. Потом развернул свёрток бумаги и начал что-то показывать Смогулову, время от времени неприязненно поглядывая на нас.

- Грамоте обучен – Луцкий наклонился ко мне и тихо продолжил – Или вид делает. Если грамотный, то не простой это киргиз, зуб даю.

Я наблюдал за сценой со стороны, предоставив проводнику действовать самому. Бауржан уже несколько раз ходил тут, и действовал вполне уверенно. Внешне я был спокоен, но на самом деле в груди немного холодело от того, что ситуация была не понятна.

Минуты тянулись мучительно долго. Наконец собеседник проводника махнул рукой. Один из бойцов что-то крикнул, убрал копьё в сторону, и дорога оказалась открыта.

- Пошли начальник, - обернулся Бауржан, едва заметно улыбнувшись. – Это отряд местной самообороны. Говорят, что банда тут объявилась, грабят караваны и стойбища. Они стоят тут для охраны переправы. Их тут всего семеро кстати.

- Хе! – Луцкий зло рассмеялся, приглаживая усы – Знамо дело, банда! Вот они ента банда и есть! Стригут с мирных кочевников и мелких караванов денежку за охрану. А про тех, кого нагнуть не могут, гонцами до других своих отрядов доносят, чтобы людей побольше собрали и встретили! Взять бы, да проучить засранцев! Вашбродье, нам же нужны киргизские халаты? Сейчас мы их враз организуем!

- Нет Паша, трогать их нельзя – Бауржан тоже усмехнулся – Род у них большой, Акчубак, это потомки Чирика. У них много воинов, если этих обидеть, их бай может захотеть отомстить. В Нарынский гарнизон он разбираться не пойдет, может просто на перевал стрелков отправить. С ними сориться нельзя.

- Восток – дело тонкое Паша – Процитировал я красноармейца Сухова – Прав Бауржан, пусть живут пока, нам они не мешают.

Мы пошли дальше, оставив за спиной местных рэкетиров. Впереди ждала долина Нарына.

На следующий день путь повёл нас всё ниже, и вскоре каменные отроги остались позади. Долина развернулась шире, река Нарын уже не ревела в теснине, а текла величаво, словно зная свою силу. Воздух стал теплее, и мы даже позволили себе снять теплую одежду, которая тяготила плечи на переходах через перевалы.

Однако дорога не стала легче. Под копытами хлюпала раскисшая после дождя глина, лошади вязли, люди ругались, изредка нам и самим приходилось спрыгивать в жижу, чтобы помочь измученным животным. Иногда приходилось обходить заболоченные луга, уходя на сухие пригорки, где дул ледяной ветер. Караван растягивался, и мне приходилось останавливаться, поджидая отстающих.

Ближе к полудню показались первые зимовки киргизов. Над рекой тянулся дым из землянок и юрт, на пригорках паслись стада овец. Хозяева юрт выходили навстречу, приветствовали нас, интересовались новостями, спрашивали - куда мы идём. Слово Я заметил, что про Нарын они говорили как-то пренебрежительно, но вот "Кашгар" звучало у них с особым уважением - город оставался для них и рынком, и источником богатства, и воротами в иной мир. Здесь мы купили немного сушёного курта и кобыльего молока, оставив в обмен старую медь и несколько ножей.

На следующий день мы добрались до самого Нарына. Город встретил нас сурово: деревянная крепостица с частоколом, десяток казённых саманных строений, пара лавок и русская стража у ворот. Для русского человека здесь всё казалось до боли знакомым - русский говор, солдатские шинели, крик приказного. Но стоило отойти от крепости к базару, и обстановка менялась: в толпе мелькали киргизы, уйгуры, китайцы, даже пара бухарцев с тюками красного сукна. Базар уже закрывался, и местные торговцы грузили товар на арбы.

Мы вошли в крепость под вечер. Солнце уже садилось за хребет, и длинные тени от частокола легли на утоптанный двор. Несколько солдат в поношенных гимнастёрках сидели на бревне у казармы, лениво курили махорку. Они глянули на наш караван с любопытством, но без особого удивления - видели, значит, и не такие обозы.

5

- Хунхузы! – Меня разбудил отчаянный крик часового и грохот нестройного ружейного залпа.

Брезент палатки дернулся от попадания пули, тупой удар чуть не выбил мешок, который я использовал вместо подушки, из-под моей головы.

Действуя на автомате, еще толком не осознав, что же происходит, я отбросил в сторону одеяло, схватил револьвер, который по заведенной давно привычке лежал у изголовья, и рванулся к выходу. Полог палатки я даже не пытался развязать, а просто с силой дернул в сторону, разрывая завязки.

В лагере творился хаос. Солнце только начало появляться из-за горизонта и в долине, затянутой туманом, царил сумрак. Мрачное, сырое и холодное утро в Арпе. Где-то в той стороне, где должен был стоять часовой звучали выстрелы из винтовки, ей в ответ, в разнобой били ружья. Вдруг, прямо у меня над головой прошуршала стрела и впилась в центральную стойку навеса, под которым мы сушили обувь. Из брезентовых укрытий, кто в чем выбирались казаки и стрелки.

- К бою, занять оборону! – Послышался крик Бочкарева.

Я бросился к ближайшему ящику чтобы использовать его в качестве укрытия, но тут же в полутьме различил тени, мелькнувшие между валунами на противоположном склоне. Узкие силуэты, повязки на головах, и гортанные крики, подхваченные десятками голосов. Хунхузы шли в атаку лавой, под прикрытием тумана.

Кто-то из наших опрокинул в костровище треногу с котлом, и головни, разлетевшись по сырой траве, задымили, добавив к туману ещё и гарь с густым паром от попавшей в костер воды. В этом полумраке всё смешалось: крики, конское ржание, собачий лай. Вьючные кони рвались с привязи, путаясь в арканах. Один из них, обезумев вырвался, понёсся прямо сквозь лагерь и сбил с ног двоих стрелков.

- Круговую! Держать фланги! – теперь уже кричал Егоров, и его голос, гулкий и властный, звучал уверенно.

Первыми ответный огонь открыли казаки. В густом сумраке тускло блеснули выстрелы, и один из нападавших, взмахнув руками, кубарем покатился вниз по камням. Но другие, были уже совсем близко. Разбойники выли, как бешеные волки и размахивали саблями и ружьями.

Я упал на колено и, стараясь не целиться долго, выстрелил из револьвера в ближайшего - тот рухнул, держа обеими руками живот. Второго подстрелил почти в упор Бауржан, оказавшийся почему-то ближе всех к нападавшим.

Пули свистели над головой, несколько вонзились в землю рядом с моими ногами. И только тут я осознал, что только я один торчу посреди лагеря как три тополя на Плющихе, стоя на одном колене и стреляя из револьвера как в вестерне. Все мои бойцы уже заняли позиции укрывшись за чем придётся.

- Ложись твою мать! – Паша Луцкий возник как призрак и навалился на меня сверху, - вот же холера! Куда тебя черти несут вашбродье?!

Через секунду мы вместе с казаком были уже возле потухшего костра, спрятавшись за валуном, который дежурный повар использовал в качестве разделочного стола.

Паша выглянул из-за камня, и я последовал его примеру. Короткий миг мне показалось, что нас сейчас сомнут, но вдруг залп стрелков, занявших оборону у подножья склона, отбросил хунхузов назад. Несколько тел остались валяться неподвижно, и вопли раненых перекрыли их боевой клич.

- Кажись отбились. - Паша начал было крестится, но остановился, не завершив ритуал - Етить колотить!

Из-за скал показались новые группы. Теперь их было куда больше - человек пятьдесят. Они обступали нас с обеих сторон, надеясь взять лагерь в клещи. Я повернул голову в право, и обмер от увиденного. Пока нас обстреливали из-за холма, возле наших вьючных лошадей без крика, шума и выстрелов уже суетились несколько низкорослых фигур.

- Не дать им взять обоз! - гаркнул я и, перескакивая через тюки и седла, помчался в сторону импровизированной коновязи.

- Куда?! – Возмущенный вопль Луцкого ударил в спину – Вот же малахольный!

Я и сам не заметил, как оказался возле лошадей, а на моем пути встал щуплый китаец с огромным ножом в руке. Его лезвие, поддернутое ржавчиной и с зарубками на кромке, выглядело страшно. Заорав я ткнул в его сторону револьвером и несколько раз нажал на спусковой крючок. Китаец рухнул как подкошенный, но на его мете тут же появились ещё три фигуры. Я выстрелил снова, и револьвер вхолостую щёлкнул курком.

- А-а-а! – Не останавливаясь я швырнул бесполезный револьвер в ближайшего противника, а потом всем телом врезался в эту троицу.

Бок обожгло болью, что-то теплое полилось под рубахой, но я не обратил на это никакого внимания. Адреналин бурлил в крови бурными потоками, я бил куда и чем попало, толком не разбирая кто передо мной.

- Сарынь на кичу! – Боевой клич донских казаков, подсказал мне, что рядом дерётся Луцкий. Неизвестно каким ветром занесенный в семиреченское казачье войско донец не оставил меня одного.

- Сдохни сука! – Я вцепился в горло очередного китайца и рухнул вместе с ним на грязную землю.

По мне кто-то топтался, наступая то на ноги, то на спину, а я боролся с хрипящим разбойником, пытаясь его задушить. Вдруг прямо перед моим лицом мелькнуло лезвие шашки, воткнувшись в глаз моего противника. Кровь брызнула мне в лицо, и меня вырвало прямо на умирающего.

- Всё вашбродье, всё, оставь его, подох он ужо! – Голос Луцкого привел меня в чувство.

Я попытался подняться, но ноги едва слушались. Бок пульсировал болью, в глазах темнело. Луцкий рванул меня за ворот и усадил, сам встав на одно колено.

- Сиди, не рыпайся, вашбродье - процедил он, - не хватало мне тебя тут в гроб укладывать.

В этот момент над валунами снова затрещали выстрелы. Хунхузы, заметив, что взять обоз быстро не вышло, пошли второй лавой. Теперь они стреляли реже, но двигались плотнее, передвигаясь перебежками, и укрываясь за изгибами местности.

- Держать линию! - крикнул Бочкарёв, и его команда разнеслась по лагерю.

Стрелки, уже успевшие перезарядить винтовки, встретили разбойников залпом. Несколько фигур упали, но другие, словно не замечая потерь, влетели прямо в ряды казаков и стрелков. Сталь встретилась со сталью, крики, мат - всё смешалось.