Верзила. Инструкция по приручению

Введение

Я стянула светлые волосы в небрежный пучок на макушке, даже не глядя в зеркало. В это утро мысли ворочались лениво, как медузы в балтийской воде, и на что-то более сложное, чем пучок, меня бы не хватило. Впереди была универсистетская рутина, которая навевала тоску похлеще калининградского неба в ноябре.

В зеркальном шкафу-купе отражалась девушка, которую я знала досконально, но без особого восторга. Джинсы, простая футболка, на плече — видавшая виды сумка с конспектами. Средний рост, нормальная фигура, волосы до лопаток, глаза цвета волны в пасмурный день. Симпатичная. Но не из тех, кто заставляет парней сворачивать шеи. Скорее из тех, кто создан для уютных вечеров с книжкой, а не для бурных вечеринок. Да и какие вечеринки, когда на носу магистерский диплом по гостиничному делу, а в БФУ им. Канта расслабление студентов совсем не одобряют?

Я хлебнула остывший кофе, зажевала бубликом и уставилась в календарь на телефоне. До защиты диплома и, надеюсь, путевки в нормальную жизнь оставалось меньше семи месяцев. Я проглотила маленькую голубую таблетку успокоительного, схватила ключи от старенького «Фольксвагена» и выскользнула из квартиры.

Мама уже уехала на работу в свою турфирму. Она вечно крутилась как белка в колесе, поднимая меня на ноги одна. Отец исчез из нашей жизни, даже не попрощавшись, и я его никогда не видела с пяти лет. Мама была для меня всем: лучшей подругой, надежным плечом в моих приступах паники, моим уютом. И я ненавидела её волновать.

Но сегодня взволновала меня она. Вчера вечером она позвонила с работы и сообщила новость, от которой у меня внутри всё сжалось. Он вернулся. Женя Верзилов.

Женя донимал меня с тех пор, как я себя помню. Он на четыре года старше, живёт в соседнем районе, в Амалиенау, в одном из этих старых домов или особняков, которые его предки отжали ещё в девяностые. Мы никогда не были друзьями. Он был тем красивым, наглым парнем, который дёргал меня за хвостик в детстве, а в подростковом возрасте превратился в исчадие ада. Вечно пьяный, вечно на взводе, вечно в центре скандала и женского внимания. Потом, года три назад, его сослали — то ли в военное училище под Питером, то ли ещё куда-то, подальше от греха и калининградских тусовок. Мама говорила, что его семья решила, что дисциплина пойдёт ему на пользу.

И вот он вернулся. А мы сегодня идём на ужин с его семейством. Моя мама и его мать дружат с института, они как сёстры. У меня просто нет выбора.

Пары в университете сегодня тянулись бесконечно. Преподаватель по экономике бубнил что-то про рентабельность, а я смотрела в окно на серые крыши и думала о том, как не хочу его видеть. Женя Верзилов... Я надеялась, что он навсегда останется в моём прошлом, как страшный сон.

Закончилась последняя лекция, и я, вместо того чтобы ехать домой, просто сидела в машине на парковке, вцепившись в руль. Нужно было ехать. Пересилить себя. Завести мотор. Я сделала крюк, покружила по городу, проехала мимо Кафедрального собора, но всё же припарковалась у нашего дома на Литовском валу. Маминой машины не было — она ещё на работе. Может, успею придумать отмазку? Мигрень? Плохо с утра?

Я влетела в квартиру и, даже не разуваясь, рванула в душ. Вода. Ледяная. Чтобы смыть этот день, чтобы смыть чувство тревоги.

Холод обжёг кожу, заставил её покрыться мурашками, дыхание перехватило. Я стояла под струями, пока не начала стучать зубами, чувствуя, как уходит напряжение.

Выключив воду, я накинула халат и, оставляя мокрые следы на паркете, прошла в спальню. Дверь в ванную осталась открытой. Я скинула халат, оставшись в тонких белых трусиках и таком же лифчике, и потянулась к полотенцу, чтобы промокнуть волосы.

И в этот момент краем глаза уловила движение. От письменного стола отделилась тень. Высокая. Широкая. Моё сердце рухнуло в пятки, а потом забилось где-то в ребрах.

— Ты кто?!! — выдохнула я, инстинктивно прикрываясь руками.

В полумраке блеснули зубы — он усмехнулся.

— А я смотрю, ты не сильно изменилась. Всё так же любишь дома голой ходить, как в пять лет? — Голос низкий, с ленцой. Женя Верзилов шагнул в полосу света, и я наконец смогла его рассмотреть.

Три года военного училища сделали своё дело. Передо мной стоял не тот тощий подросток, который дёргал меня за волосы. Это был мужчина. Широкие плечи, мощная шея, острая челюсть, короткий ёжик черных волос. Черная футболка обтягивала рельефную грудь и пресс. Джинсы сидели низко на бёдрах. От него исходила тяжёлая, звериная энергия, от которой воздух в комнате стал душным.

Его глаза — карие, почти черные — неторопливо, с наглой медлительностью прошлись по моей фигуре. По голым плечам, по кружевному лифчику, по плоскому животу, по тонкой полоске трусов. Взгляд задержался на бёдрах, на изгибах, и я почувствовала, как под этим взглядом кожа начинает гореть.

— Совсем охренел? — выдавила я, чувствуя, как голос срывается. — Выметайся из моей комнаты!

Вместо ответа он шагнул ко мне. Один шаг, второй. Я попятилась и уперлась спиной в край письменного стола. Женя подошёл вплотную, нависая надо мной, как скала. От него пахло терпким мужским парфюмом и табаком, от чего низ живота противно заныл. Боже, как можно так охренительно пахнуть! Черт.

— Не трогай меня! И выметайся отсюда!!

— Не выметусь, — сказал он тихо, почти ласково. Его ладонь легла мне на голое бедро, чуть выше колена. Пальцы — горячие, шершавые — медленно поползли вверх. — А ты ничего, Нина. Раньше я как-то этого не замечал... Зеленым был.

— Руки убрал. Зеленый. — прошипела я, пытаясь оттолкнуть его. Но это было всё равно что пытаться сдвинуть стену. Его пальцы уже добрались до края моих трусиков, поглаживая нежную кожу там, где нога переходит в бедро.

— Уберу, — кивнул он, но руку не убрал. Наоборот, надавил сильнее, заставляя меня прогнуться назад, сильнее опереться о столешницу. Вторая его рука легла на мою талию, припечатывая к месту. — Когда налюбуюсь.

Глава 1

— Не надо мной любоваться. Тебе здесь смотреть не на что.

— Как это не на что? Все передо мной. И мне все нравится.

— Женя!… — мой голос повысился уже не от раздражения. Его пальцы стали рисовать круги на внутренней стороне моего бедра, подбираясь всё ближе, к самому центру. Там уже всё горело и пульсировало, предательски отзываясь на каждое его прикосновение.

— Да? — он наклонился, и его губы коснулись моего уха, от этого мурашки посыпались по всему телу. — Скажи ещё раз, чтобы я ушёл. И я уйду. — Его пальцы неожиданно надавили на то самое место, и я почувствовала, как ткань трусиков вжалась в меня. По телу прошла дичайшая судорога, колени резко подогнулись. — Ну? Чего молчишь? Скажи. Что хочешь, чтобы я ушел. Да?

Я не могла сказать ни слова. Язык прилип к нёбу. Меня так давно никто не касался. А он… ещё и такой симпатичный. И эти его сильные руки с выступающими венами. Черт!

Он усмехнулся, видя мою реакцию, и я возненавидела его за это. И себя — за то, что моё тело отвечало ему так рьяно, плыло в его руках, таяло, как воск.

— То-то же, — прошептал он, и его большая ладонь накрыла мою грудь поверх лифчика. Он сжал её — сильно, почти до боли, так, что аж искры из глаз посыпались. Я вцепилась пальцами в край стола, боясь упасть. — Какая же ты податливая. Я три года об этом думал. Представлял, как прижму тебя вот так…

— Ты… ты охренел, — выдохнула я, но это прозвучало крайне неубедительно.

— Охренел, — легко согласился он, второй рукой сдвигая мои трусы в сторону. Прохладный воздух коснулся горячей, пульсирующей плоти, и я закусила губу, чтобы не замычать. — Охренел от тебя, как увидел в одном белье. Голую, в этих кружевах, так и охренел. Сама виновата.

Его пальцы неожиданно скользнули туда, где было жарко и мокро, и я выгнулась дугой, вцепившись ногтями в его плечо. Глаза защипало от стыда и неожиданного, острого удовольствия. Он гладил меня там, уверенно и нагло, находя самые чувствительные точки, а я кусала губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки.

— Какая же ты горячая там, — его голос стал хриплым, в нём появились низкие, вибрирующие нотки. — И все из-за меня. Так сильно нравлюсь?

— Заткнись, — простонала я, чувствуя, как внутри закручивается тугой, горячий узел. Ноги дрожали, я почти висела на нём, прижатая спиной к столу. — Заткнись, пожалуйста…

— Не нравится? — он нажал сильнее, дразня, но не пересекая черту более глубокого ощущения. Комната перед моими глазами поплыла. — А тело твое говорит совсем другое. Оно хочет меня, в отличие от тебя.

Он наклонился и впился губами в мою шею, одновременно сжимая мою грудь и продолжая массирующие движения пальцами внизу. Я почувствовала, как его бугор упирается мне в бедро сквозь джинсы — твёрдый, ощутимо огромный. В голове не осталось ни единой мысли, только белый жар, который разливался по венам.

— Хочу тебя, — выдохнул он мне в ухо, покусывая мочку. — Прямо сейчас, здесь, на этом столе, среди твоих дурацких конспектов. Хочу трахнуть тебя так, чтобы ты имя своё забыла. Чтобы только моё имя помнила. Чтобы кричала подо мной, царапала мне спину и умоляла не останавливаться.

Его слова, грязные и пошлые, вместо того чтобы отрезвить, завели меня ещё сильнее. Я зарылась в его густые волосы, запрокидывая голову, подставляя свою шею под его жадные, кусающие поцелуи. Узел внизу живота затягивался всё туже, дыхание сбилось, я уже почти летела в пропасть…

И в этот момент в кармане его джинсов заорал телефон.

Резкая, визгливая мелодия разорвала тишину. Женя замер. На секунду. Потом выругался сквозь зубы, но руку из моих трусиков не убрал. Телефон же продолжал истошно орать.

— Не бери, — я услышала свой собственный, чужой голос. Неужели это слетело с моих губ?

Женя хрипло рассмеялся, уткнувшись лбом в моё плечо. Он вынул руку и тут же накрыл мою талию, притягивая ближе к себе.

— Значит, уже "не бери"? — прошептал он. — Так хочешь продолжения?

Телефон наконец-то заткнулся. Но уже через секунду зазвонил снова. Упорно, настойчиво.

И этот звонок стал холодным душем. Я вдруг увидела нас со стороны: я — полуголая, растрёпанная, раскинутая на столе, и он, нависающий сверху, с потемневшими от желания глазами. До меня вдруг дошёл весь ужасный абсурд ситуации.

— Нет, отпусти меня, — мой голос прозвучал уже твёрже.

— Не отпущу. Что будешь делать?

— Отпусти, я сказала! — я со всей силы толкнула его в грудь. На этот раз он отшатнулся, скорее от неожиданности, чем от силы толчка. Я выскочила из ловушки его рук, кое-как укрывшись обратно полотенцем, что подобрала с пола.

Женя стоял, тяжело дыша, сжимая в руке замолчавший телефон. В джинсах у него всё ещё был виден огромный бугор, от которого у меня перехватило дыхание.

— Нина, — начал он, делая шаг ко мне.

— Не подходи! — выкрикнула я, пятясь к ванной. Глаза щипало от слёз — злых, постыдных, непонятно каких. — Ты… ты просто… скотина, Верзилов!

Я влетела в ванную и с грохотом захлопнула дверь, повернув замок. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол, обхватив голову руками. Тело всё ещё горело, пальцы дрожали, между ног неприятно ныло. Я ненавидела его. Ненавидела себя. За то, что позволила собой овладеть. За то, что в какой-то момент захотела, чтобы он не останавливался. За то, что внутри всё ещё ныло от неутолённого желания.

Из-за двери донёсся приглушённый мат, а затем тяжёлые шаги, удаляющиеся прочь. А я сидела на холодном кафеле и пыталась отдышаться, чувствуя, как мой мир перевернулся с ног на голову. И как от этого переворота у меня сладко и больно сжимается всё внутри.

Я просидела на полу, кажется, целый час, пока дыхание не выровнялось, а дрожь не утихла в коленях. Но ноги были все ещё ватными.