Весеннее обострение

Часть 1. Клетка. ГЛАВА 1. Рыжий день и белый носорог

Часть 1. Клетка

«Я жила в городе, который помещался на ладони. И сама была такой же — маленькой, рыжей, спрятавшейся в раковину, как улитка, которая решила, что снаружи слишком страшно. Но проблема улиток в том, что их раковины иногда ломают. Жестоко. Внезапно. И чаще всего — белыми внедорожниками»

ГЛАВА 1. Рыжий день и белый носорог

Город, в котором жила Полина, помещался на ладони.

Пять улиц, две аптеки, одна больница на всех, школа, три магазина и вечно сломанный светофор на перекрёстке. Он мигал жёлтым с тех пор, как она себя помнила, — будто ему было глубоко плевать на правила, на людей, на всю эту суету. Светофор просто устал. Как и все здесь.

В этом городе все знали всех. И все всё про всех знали. И все делали вид, что не знают, потому что если начнёшь знать всё — сойдёшь с ума.

Полина жила здесь двадцать лет. И ни разу не выезжала дальше ста километров.

Не потому, что не хотела. Хотела. Каждую ночь, когда мама засыпала под телевизор, а она оставалась одна в темноте, Полина закрывала глаза и представляла. Поезда, летящие сквозь ночь. Самолёты, которые царапают небо. Дороги, уходящие за горизонт и не возвращающиеся обратно.

А потом открывала глаза и видела свой потолок. Свою комнату. Свою жизнь, которая не менялась уже много лет.

Она боялась высоты. Боялась темноты (хотя в двадцать лет это уже просто неприлично). Боялась пауков, внезапных звонков в дверь и когда кто-то стоит за спиной. Но главное — она боялась уехать.

Боялась сесть в поезд или самолёт. Боялась оказаться там, где никто не знает её имени. Боялась, что если уедет — то уже не сможет вернуться. Или сможет, но будет поздно.

В интернете это называлось одофобия. Полина называла это жизнью в коробке из-под обуви. Тесной, душной, но такой родной.

Весна пришла в город внезапно. Как весеннее обострение — без стука, но с последствиями.

Ещё вчера по улицам гулял холодный ветер, сдирая с деревьев последнюю кору, а сегодня выглянуло солнце — и всё поехало кувырком. С крыш закапало с такой звонкой, весёлой капелью, что казалось, будто кто-то невидимый играет на тысяче маленьких колокольчиков. И этот кто-то явно был пьян.

Сугробы, которые возвышались вдоль тротуаров серыми грязными валами, вдруг осели, превратились в ручьи и потекли в ливнёвки, торопясь, будто опаздывали на важную встречу. Воздух наполнился запахом мокрой земли, прелых листьев и чего-то нового, свежего, обещающего. Или просто гнилого. С этим городом никогда не угадаешь.

Сегодня вечером она мчалась с работы. Самокат — верный железный конь. Старый, скрипучий, ручка держалась на синей изоленте уже три года, и Полина знала, что в любой момент он может развалиться прямо на ходу. Но он был её. И он не требовал денег на бензин. А деньги — это была отдельная песня. Вернее, не песня, а траурный марш в миноре.

Их с мамой выселяли.

Хозяйка квартиры, тётя Люба, вчера позвонила и сказала мягким, но непреклонным голосом, каким говорят с приговорёнными к казни: «Поленька, я поднимаю аренду. С пятнадцати до двадцати. Если не можете — ищите другое жильё».

Другое жильё. В городе, где других квартир просто не было. Потому что город помещался на ладони. А на ладони много не построишь.

Зарплата медсестры — двадцать две тысячи. Аренда — двадцать. Оставалось две тысячи. На еду, на лекарства маме, на проезд, на одежду. Две тысячи рублей в месяц.

— Шикарно, — сказала Полина своему отражению в ложке утром. — Просто королевская жизнь. Может, ещё и лимузин купим?

Ложка не ответила. Ложка была занята своим ложным делом.

Вечером Полина летела с работы на самокате по улице Ленина, обгоняя редких прохожих. Ветер трепал её рыжие волосы, и она знала, что выглядит со стороны как рыжее торнадо в тонкой куртке и нелепом платье с распродажи. Платье она надела, потому что купила новые колготки — первый раз за три месяца. Три месяца, Карл! Она хотела почувствовать себя не медсестрой из больницы, где пахнет смертью и борщом, а просто девушкой. Глупо, конечно. Но иногда хочется глупостей. Особенно когда знаешь, что завтра тебя выселят.

Где взять деньги? Может, взять ещё смену? Может, продать что-то? Может...

Она не заметила белую машину.

Та вылетела из-за угла — огромная, сверкающая, как космический корабль, который по ошибке приземлился посреди убогих улиц. И неслась так, будто ей принадлежал весь этот город. Все эти улицы, светофоры, лужи и даже Полина — рыжая девчонка на самокате, у которой не было денег даже на нормальный ужин.

Она услышала визг тормозов. Увидела радиаторную решётку — она приближалась с такой скоростью, что в голове пронеслось только одно: «Вот и всё. Прощай, жизнь. Ты была паршивой, но слава Богу короткой».

Удар пришёлся в боковое колесо.

Самокат дернуло, подбросило, и Полина полетела. В воздухе она успела отметить, как ярко блестит капот на утреннем солнце, и как глупо она, наверное, выглядит. И почему в такие моменты всегда надеваешь не ту одежду?

Приземление было жестким.

Она рухнула прямо в лужу. Грязную, глубокую, холодную лужу, которая, судя по запаху, была свидетелем многих городских трагедий. Вода обожгла ноги, насквозь промочила платье, затекла под куртку.

Колготки. Новые. Которые она купила первый раз за три месяца. Разодраны в клочья.

Колени горели огнём. Ладони саднило.

Самокат валялся под колесом белого монстра, и колесо было таким огромным, что железный конь Полины казался дохлой мухой. Мертвой и приплюснутой мухой.

Полина сидела в луже. Мокрая. Рыжая. Злая. Очень злая. Такая злая, что в голове щёлкало.

Дверь внедорожника открылась.

Сначала она увидела кроссовки. Белые, идеально чистые, с какими-то дизайнерскими вставками, которые стоили как её зарплата за месяц. Потом — джинсы. Потом — футболку. Потом — лицо.

Лицо, которое хотелось разбить.