Ветеринар для Чудовища

Глава 1. Волчий билет

Вжик-вжик.

Дворники размазывают мокрый снег по лобовому стеклу, словно пытаются стереть этот вечер из реальности.

В салоне душно и пахнет дешевым ароматизатором «Лесная свежесть», от которого меня уже начинает мутить.

Стас вцепился в руль. Молчит уже сорок минут.

Пытаюсь улыбнуться, хотя внутри скребется тревога.

— Стас, а давай на свадьбу не голубей закажем, а сов? — хихикаю, пытаясь поймать его взгляд. — Ну, раз уж мы зимой женимся. Представляешь лицо твоей мамы, когда к ней полярная сова подлетит?

Стас даже не моргает. Смотрит строго вперед, на снежную кашу, летящую под колеса.

— Ты можешь хоть минуту помолчать?

— Ну чего ты? — тянусь к магнитоле. — Давай хоть радио включу, а то сидим, как…

— Не трогай! — Он резко бьет меня по руке.

Отдергиваю ладонь, потирая ушибленное место. Обида комом встает в горле.

— Больно же.

— Больно? Больно, Надя, это когда ты живешь не своей жизнью. А это так… мелочи.

Жених резко выкручивает руль вправо.

Съезжаем с освещенной трассы на узкую проселочную дорогу, ведущую в чащу леса.

Фары выхватывают из темноты кривые стволы сосен и бесконечные сугробы.

— Стас, куда мы едем? Это не дорога в город. Навигатор показывал прямо.

— Надо срезать. Там пробка из-за фуры.

— Какая пробка в одиннадцать вечера во вторник? Стас, разворачивайся. Мне страшно. Здесь темно, как в заднице у дьявола.

— Заткнись! Просто заткнись!

Машину подбрасывает на кочке. Меня швыряет на дверь.

— Останови машину!

— А вот это отличная идея. — Бьет по тормозам и говорит, не глядя на меня: — Выметайся.

— Что? Ты шутишь? На улице минус двадцать, метель…

— Я сказал: пошла вон из моей машины!

В свете лампочки салона его лицо кажется незнакомым.

В глазах — не злость, а холодный расчет. И... пустота.

— Стас, это не смешно. Поехали домой. Мы же любим друг друга!

— «Любим»? — Он смеется, и от этого смеха у меня стынет кровь. — Я тебя терпел, Надя. Терпел, потому что с тобой было удобно. Ты неприхотливая, благодарная, готовишь вкусно, платишь половину за всё. Но я устал играть. Я люблю Иру. С института люблю. Мы с ней уже год встречаемся за твоей спиной. Она настоящая, живая, а ты просто помеха. Ира хочет жить в моей квартире, а не снимать угол. И она не хочет видеть там твои вещи.

— Какая же ты тварь.

— Выходи. — Стас тянется через меня и распахивает дверь. В салон врывается ледяной вихрь. — Давай, Надя. Не усложняй. Просто выйди и замерзни. Это не больно. Говорят, сначала холодно, а потом просто хочешь спать.

Вцепляюсь в ремень безопасности.

— Нет! Я не выйду!

Стас отстегивает мой ремень и буквально выпинывает меня из салона ногами.

Я этого не ожидала.

Выпадаю в сугроб. Снег забивается за шиворот, обжигает кожу.

Стас захлопывает дверь. Щелк. Блокировка.

Вскакиваю, бросаюсь к окну, колочу по стеклу кулаками.

— Стас! Не делай этого! Пожалуйста! Не бросай меня здесь!

Он медленно поворачивает голову. За тонированным стеклом я вижу, как жених достает телефон. Наверное, пишет Ире: «Всё кончено».

Двигатель взвывает.

Колеса выбрасывают фонтан снега мне в лицо.

Машина срывается с места, виляя задом, и быстро исчезает в белой пелене метели.

Красные огоньки гаснут.

Я остаюсь одна.

Вокруг — только лес. Черные ели смыкаются надо мной, как тюремная решетка.

В карманах пусто — сумка осталась на сиденье. Телефон, деньги, ключи — все уехало вместе с человеком, который пять минут назад был моим женихом, а оказался палачом.

— Эй! — кричу в пустоту. — Эй, кто-нибудь!

Ветер подхватывает мой крик и уносит его в чащу.

Смотрю на свои руки. Они уже начинают краснеть от холода.

На безымянном пальце блестит дешевое серебряное колечко, которое Стас подарил мне на годовщину.

Срываю его и швыряю в снег.

Слезы замерзают на щеках, стягивая кожу.

Нельзя сдаваться.

Если я останусь здесь, Стас победит.

А я превращусь в подснежник, который найдут по весне грибники.

Разворачиваюсь и иду по следам шин, но их быстро заметает.

Метель усиливается, превращая мир в сплошное белое месиво.

Я упрямо иду.

Час? Два? Время теряет смысл.

Ноги становятся ватными, перестаю чувствовать пальцы в ботинках. Куртка уже не греет.

Падаю. Встаю. Снова падаю.

«Спи, — шепчет лес. — Ложись и спи. Тебя никто не ждет. Ты никому не нужна».

Вижу вдалеке пробивающийся свет.

Надеюсь не тот, что в конце тоннеля…

Шаг, еще шаг.

Глава 2. Цербер

Забор вырастает передо мной сплошной темной стеной.

Метра три, не меньше.

Гладкий металл, по верху что-то острое, похожее на пики.

В нормальном состоянии я бы даже не подумала лезть.

Но сейчас «нормальное состояние» осталось где-то в прошлой жизни, в теплой машине предателя.

Здесь, с подветренной стороны, намело огромный сугроб. Снег плотный, слежавшийся. Это мой шанс.

Карабкаюсь по снежной насыпи, срывая ногти, не чувствуя боли. Пальцы давно превратились в ледяные крючья. Хватаюсь за край металлического листа, подтягиваюсь из последних сил.

Мышцы дрожат, дыхание со свистом вырывается из груди, обжигая горло. Переваливаюсь через верх, цепляясь пуховиком за острый выступ. Слышу треск ткани.

Падаю вниз, в темноту двора. Удар о землю выбивает из легких остатки воздуха. Лежу в снегу, свернувшись калачиком, и пытаюсь вдохнуть.

Перед глазами пляшут черные круги.

Я почти готова уснуть, но вдруг прямо надо мной сквозь вой метели раздается звук, от которого кровь стынет в жилах быстрее, чем от мороза — низкий утробный рык. Вибрация, идущая прямо из земли.

В метре от меня, в пятне света от единственного работающего фонаря, стоит монстр. Огромный, черный, как сама ночь. Алабай. Массивная голова опущена, брыли подрагивают, обнажая клыки. Шерсть на загривке дыбом.

Он не лает. Такие псы не лают попусту. Они убивают молча.

Я ветеринар. И я знаю этот взгляд.

Взгляд зверя, защищающего свою территорию. Один прыжок — и он перекусит мне горло. Бежать бесполезно. Кричать тоже.

Но профессиональная деформация — странная штука.

Вместо паники мой мозг вдруг переключается в режим диагностики.

Пес стоит странно. Заваливается на левую сторону. Правая передняя лапа поджата. Он делает шаг ко мне. Рычание усиливается, переходя в клокотание.

— Тише… Тише. — Не делаю резких движений. — Тебе больно, да? Я знаю. Я вижу.

Пес замирает. Он явно озадачен. Жертва не бежит, не визжит.

Пес делает еще шаг. Снег скрипит под его тяжестью.

Алабай подходит вплотную. Его горячее дыхание бьет мне в лицо паром. Нависает надо мной — огромная гора мускулов. Если он сейчас цапнет — мне конец.

Но я медленно протягиваю к нему голую замерзшую ладонь.

— Не бойся, — шепчу, стуча зубами. — Я не обижу.

Пес склоняет голову. Втягивает носом воздух рядом с моей рукой. Рычание стихает.

Он издает странный звук — что-то среднее между вздохом и стоном. И вдруг тыкается огромным мокрым носом мне в ладонь.

Он горячий. У него температура под сорок, я уверена.

— Хороший… Ты хороший… — осторожно касаюсь пальцами его морды. — Ты просто болеешь. Тебе помощь нужна.

В этот момент двор озаряется яркой вспышкой света.

Вспыхивают прожекторы по периметру дома.

Дверь особняка распахивается с грохотом.

На крыльцо вылетает мужчина. В руках у него что-то длинное и черное. Карабин.

— Цербер! Взять! Фас!

Сжимаюсь, ожидая, что сейчас пес разорвет меня по приказу хозяина.

Но Цербер не двигается. Глухо ворчит, но не бросается. Наоборот, словно прикрывает меня собой.

Мужчина на крыльце замирает. Вскидывает оружие, прицеливаясь.

— Отошла от собаки! Быстро! Руки так, чтобы я видел!

Пытаюсь поднять руки, но тело меня не слушается. Я просто валюсь на бок, в снег. Сил больше нет. Тепло от дыхания собаки — это единственное, что держит меня в сознании.

Мужчина сбегает с крыльца. Он огромен. Высокий, в расстегнутой куртке, под которой видна черная футболка. Лица я не вижу — слепит свет. Подходит ко мне, стволом карабина отталкивая собаку.

— Место! Пошел вон!

Цербер огрызается, но неохотно отступает на шаг, хромая.

Мужчина хватает меня за шиворот и рывком ставит на ноги. Я не держусь на ногах — подкашиваются. Он грубо прижимает меня спиной к стене, упирая ствол мне в ключицу.

— Кто такая? Кто прислал? Говори!

— Никто… Я… я заблудилась.

— Не ври мне! — встряхивает меня так, что голова ударяется о кирпичную кладку. — Сюда нельзя забрести случайно. Это частная территория. Где остальные? Сколько вас?

— Я одна… Стас… мой жених выкинул меня из машины… В лесу…

Мужчина щурится, окидывая меня быстрым цепким взглядом. Мой порванный пуховик, грязные джинсы, отсутствие шапки.

— Стас? Какой еще Стас? Что за бред? Ты наводчица?

— Я ветеринар… — выдыхаю я, теряя связь с реальностью. — Судя по всему, ваш пес не так давно поранил лапу… Ему больно… Помогите ему…

Глаза мужчины расширяются от удивления. Он переводит взгляд на пса, который стоит рядом и смотрит на нас, склонив голову.

— Ты что несешь? — Мужчина убирает ствол от моей груди, но продолжает держать меня за куртку. — Ты заговоренная, что ли? Почему он тебя не сожрал?

— Ему больно… — повторяю я, чувствуя, как темнота застилает глаза. — Пустите… мне холодно…

Ноги окончательно отказывают. Начинаю сползать по стене.

— Эй! — перехватывает он меня, не давая упасть. — Не отключаться! Слышишь? Смотри на меня!

Но я уже не могу. Холод проник внутрь и будто заморозил сердце.

— Черт, — слышу его голос где-то далеко. — Только трупа мне тут не хватало.

Мужчина подхватывает меня на руки. Утыкаюсь носом в его грудь. От нее исходит жар. Живое, агрессивное, мужское тепло.

— Если ты сдохнешь у меня в доме — я тебя закопаю под той елкой, клянусь, — рычит он мне в ухо и пинает тяжелую входную дверь. — Цербер, домой!

Слышу цокот когтей по бетону, потом по плитке. Тепло. Внезапно становится тихо. Вой ветра обрезает толстая дверь.

— Бросил в лесу, значит… — бормочет мужчина, неся меня куда-то по длинному коридору. — Сказочница. Ну посмотрим, что ты запоешь, когда отогреешься.

Он сгружает меня на что-то твердое и холодное. Кажется, на пол. Свет люстры режет глаза.

— Лежать, — приказывает он мне, как собаке. — И молись, чтобы ты была просто дурой, которая заблудилась. Иначе этот вечер станет для тебя последним.

Глава 3. Осмотр

Сознание возвращается рывком.

Я словно выныриваю из ледяной проруби.

Первое, что я чувствую — жар. Он повсюду. Колет кончики пальцев, жжет щеки, пульсирует в висках.

Открываю глаза.

Надо мной — высокий потолок, зашитый темным деревом. Массивная люстра в стиле лофт, похожая на сплетение металлических веток, льет приглушенный теплый свет.

Я лежу на широком кожаном диване.

Пытаюсь приподняться, и тело отзывается ломотой в каждой косточке.

Оглядываюсь.

Это не дом. Это логово.

Огромная гостиная, больше похожая на зал средневекового замка, переделанный под хай-тек. Камень, стекло, металл. В гигантском камине, где можно зажарить быка целиком, ревет огонь.

А напротив камина спиной ко мне стоит тот мужчина.

Он высокий, выше метра девяноста, мощный, но без лишней тяжести бодибилдера. В нем чувствуется природная, звериная сила.

Он в черной футболке, которая обтягивает широкую, как у атланта, спину. Я вижу, как перекатываются бугры мышц под тканью, когда он наливает себе что-то из графина.

Будто почувствовав мой взгляд, мужчина поворачивается. Жгучий брюнет. Волосы темные, почти черные, слегка растрепаны, падают на лоб непослушными прядями.

Он невероятно, пугающе красив. Той красотой, которой обладают шторм, лесной пожар или сходящая лавина. Красотой стихии, которая убивает, не задумываясь.

Но самое страшное — это глаза. Черные, бездонные омуты. В них нет ни капли тепла, ни грамма сочувствия. Только холодный, расчетливый интеллект и мрачная, давящая власть.

Если дьявол существует, то выглядит он именно так.

— Очнулась? Я уж думал, придется вызывать труповозку. Хотя... сюда сейчас даже танк не проедет.

Он делает глоток из стакана, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Где я?

— В аду, — усмехается он, и эта улыбка не касается глаз. Она хищная, кривая. — Для тебя — точно. Вставай.

С трудом спускаю ноги с дивана. Голова кружится. Я все еще в своих мокрых джинсах и свитере. Куртки нет.

— Мне нужно позвонить… Мой телефон остался в машине. Стас... он...

— Заткнись. Хватит мне историй про мифического Стаса. Звонка не будет. Связи нет. Вышка легла из-за бурана.

Он ставит стакан на каминную полку с глухим стуком и медленно идет ко мне.

— Мы одни. Совсем одни. Я, ты и мой пес. Кстати, — он кивает в угол.

Там на шкуре лежит Цербер. Лапа перевязана каким-то полотенцем. Пес поднимает голову, смотрит на меня, стучит хвостом по полу.

— Если бы не он, я бы тебя пристрелил еще на заборе, — говорит хозяин дома, останавливаясь в метре от меня. — Ты кто? Промышленный шпионаж? Или бывшая женушка подослала, чтобы компромат нарыть?

— Я ветеринар! — выкрикиваю, вжимаясь в спинку дивана. — Меня зовут Надежда Летучая! Я работаю в клинике «Айболит»! Проверьте!

— Как? — разводит он руками, и бицепсы на его руках напрягаются. — Интернета нет. Связи нет. У меня есть только твое слово. А слово женщины стоит меньше, чем этот стакан виски. — Мужчина подходит ко мне вплотную. От него веет жаром и опасностью. — Раздевайся.

— Что?

— Ты глухая? Раздевайся. Снимай все.

Кровь приливает к лицу, а потом резко отливает, оставляя ледяной холод.

— Нет. Я не... я не проститутка. Не смейте!

Он делает молниеносное движение — я даже не успеваю дернуться — и хватает меня за подбородок. Рывком приближает мое лицо к своему. Я вижу расширенные зрачки в черной бездне его глаз.

— Мне плевать, кто ты, — чеканит он, глядя мне прямо в душу. — На тебе может быть прослушка. Жучки. Маячки. Оружие. Я не пущу в свой дом проходимку, пока не буду уверен, что она чиста. Снимай тряпки. Или я срежу их с тебя ножом.

В его взгляде я читаю: он не шутит. Он сделает это. Он в этом лесу — закон.

Дрожащими руками тянусь к краю свитера.

— Вы чудовище, — шепчу, и слезы унижения катятся по щекам.

— Я знаю, — равнодушно кивает он, отпуская мой подбородок. — Давай. Быстрее. У меня нет времени на твои сопли.

Я стягиваю свитер. Остаюсь в футболке. Мужчина смотрит выжидающе. Снимаю футболку. Воздух касается кожи, соски твердеют — от холода и от страха. Я стою в лифчике.

— Дальше, — командует он. Его взгляд скользит по моему телу.

В этом взгляде нет пошлости рыночного торговца. Это взгляд оценщика. Властный, сканирующий. Но я вижу, как на дне его черных зрачков вспыхивает искра. Темная искра мужского интереса.

Расстегиваю джинсы. Они мокрые, тяжелые. Стягиваю их вместе с носками.

Остаюсь в белье.

Хочу прикрыться руками, сжаться в комок, исчезнуть. Но стою прямо.

Гордость — это все, что у меня осталось.

Смотрю мужчине в глаза, пытаясь сжечь его своей ненавистью.

— Белье тоже.

— Там не спрячешь пистолет, — огрызаюсь я.

— Жучок можно вшить в косточку лифчика. Снимай.

Завожу руки за спину, расстегиваю крючки. Лифчик падает на пол. Трусики летят следом.

Мужчина молчит. Секунда, две, десять. Тишина звенит. Только треск поленьев и мое бешеное сердцебиение.

Хозяин дома медленно обходит меня по кругу. Как хищник вокруг жертвы.

Я чувствую его взгляд спиной, ягодицами, бедрами. Он не касается меня, но его взгляд осязаем, как прикосновение раскаленного железа. Он прожигает меня насквозь.

Потом осматривает одежду.

— Чиста.

— Я же говорила.

— Имя?

— Надежда.

— Символично.

Его глаза потемнели еще сильнее, став абсолютно черными. Он наклоняется, поднимает с кресла какую-то рубашку и швыряет мне.

— Оденься.

Ловлю ткань.

Это его фланелевая рубашка в клетку. Огромная.

Торопливо натягиваю ее, путаясь в рукавах, застегиваю пуговицы до самого горла. Она пахнет терпким парфюмом, дымом и мужчиной.

— На мороз обратно вернуться хочешь?

— Нет.

— Тогда слушай сюда, Надежда. Пока буран не стихнет, ты остаешься здесь. Попытаешься что-то украсть или сунуть нос в мои документы — я сломаю тебе пальцы. Ты меня поняла?

Глава 4. В клетке со зверем

Чудовище

Утро встречает меня серым мертвенным светом и воем ветра, от которого дребезжат пуленепробиваемые стекла.

Буря не утихла. Наоборот, она набрала силу, превратив лес вокруг моего дома в белый ад.

Спутниковый интернет лежит. Сотовая связь мертва. Я отрезан от мира.

Сижу в кабинете, тупо глядя в мониторы камер наблюдения.

На большинстве видео только рябь. Но одна внутренняя показывает коридор и дверь комнаты прислуги, где я запер эту девицу.

Делаю глоток остывшего черного кофе.

Горечь на языке помогает сосредоточиться.

Кто она? Актриса? Шлюха, нанятая конкурентами? Или правда дура, которой не повезло с мужиком?

Взгляд невольно возвращается к воспоминанию о вчерашнем вечере.

Ее тело. Белая, почти прозрачная кожа, маленькая аккуратная грудь, дрожащие бедра. В ней есть какая-то хрупкая болезненная красота. И страх. Она боится меня до смерти. И правильно делает.

Слышу, как внизу, в гостиной, начинает скулить Цербер. Сначала тихо, потом громче, переходя на тоскливый вой.

— Заткнись, — рычу в пустоту кабинета.

У меня голова раскалывается. Мне нужно работать, даже без сети мне нужно продумать стратегию слияния компаний, а этот пес ноет, как щенок.

Вдруг слышу глухой удар. Потом еще один. Кто-то колотит в дверь. Не в мою. В ту, внизу.

— Откройте! — доносится приглушенный крик. — Немедленно откройте!

Она что, бессмертная? Я же сказал сидеть тихо. Не люблю, когда нарушают мои приказы.

Встаю, спускаюсь по лестнице.

В гостиной вой Цербера смешивается с ударами в дверь из комнаты прислуги, которой отродясь здесь не было, потому что я закоренелый интроверт и мизантроп.

Подхожу к двери и отпираю замок.

Надя стоит на пороге, занеся кулак для очередного удара. На ней все та же моя клетчатая рубашка, волосы всклокочены, глаза горят лихорадочным блеском.

— Тебе жить надоело? — спрашиваю, нависая над ней скалой. — Я же сказал: сидеть и не отсвечивать.

Она не отступает. Даже не вздрагивает. Смотрит не на меня, а мимо, в сторону камина, где на шкуре лежит пес.

— Ему плохо! Вы что, оглохли? — кричит мне в лицо. — Он скулит уже час! У него сепсис начнется, если рану не вскрыть!

— Это собака, — отрезаю я холодно. — Он выживал в боях — выживет и сейчас. Залижет.

— Вы идиот? — Надя хватает меня за руку. Ее пальцы тонкие, но хватка неожиданно жесткая. — У него температура! Там может быть гной! Дайте мне аптечку! Сейчас же!

Я офигеваю. Буквально на секунду.

Вчера эта пигалица тряслась и мямлила, размазывая сопли, а сейчас орет на меня в моем собственном доме, в моей рубашке, требуя инструменты.

— Ты как со мной разговариваешь? — стряхиваю ее руку.

— Как врач с безответственным хозяином! — парирует она. В ее глазах нет страха. Там только профессиональная злость. — У вас есть аптечка? Скальпель? Хлоргексидин? Антибиотики? Или вы будете смотреть, как он сдыхает, чтобы потом героически его закопать?

Я смотрю на нее. В ней что-то изменилось. Словно включили тумблер. И это… интригует.

— Есть, — цежу сквозь зубы. — В ванной, в шкафу. Оранжевый чемодан.

Надя тут же забывает обо мне.

Проскальзывает мимо, шлепая по паркету босыми ногами, бежит в ванную. Я иду за ней, скрестив руки на груди.

Интересно посмотреть, как она облажается. Ветеринар она, как же.

Видел я таких ветеринаров — когти подстричь не могут без истерики.

Надя вылетает из ванной с кейсом экстренной помощи. Подбегает к Церберу.

Пес, увидев ее, перестает выть и бьет хвостом по полу.

— Тише, хороший, тише… — Ее голос меняется мгновенно. Из крикливого становится низким, воркующим, гипнотическим. — Сейчас мы тебе поможем. Станет легче.

Открывает кейс. Ее движения быстрые, точные, скупые. Никакой суеты. Достает перчатки, надевает их с характерным щелчком латекса.

— Мне нужна горячая вода, чистые полотенца и свет, — командует, не глядя на меня. — Константин, держите ему голову. И лапу. Крепко.

Константин? Она назвала меня по имени? И приказывает мне?

Но я молча иду за водой. Потом подхожу к собаке. Сажусь на корточки напротив нее.

— Если он тебя цапнет, я не виноват, — предупреждаю. — Он не давал никому трогать свои раны. Даже мне с трудом.

— Не цапнет, если вы не будете фонить агрессией, — бурчит, набирая в шприц обезболивающее. — Зафиксируйте морду.

Кладу руки на мощную шею Цербера. Пес напрягается, но Надя кладет ладонь ему на лоб, что-то шепчет, и он обмякает.

Она делает укол. Ловко, профессионально. Пес даже не дернулся.

— Ждем пять минут, — говорит, глядя на часы на стене.

Сидим друг напротив друга над огромной тушей алабая. Я рассматриваю ее. Надя сосредоточена. Губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурены. Не пытается понравиться, не строит глазки. Она работает.

— Режьте, — говорю я, кивая на скальпель в ее руке.

— Держите крепче. Сейчас будет больно.

Она берет скальпель. Никакого дрожания рук. Уверенный резкий надрез.

Из раны хлещет гной с кровью. Запах стоит такой, что меня мутит, хотя я видал дерьмо и похуже. Надя даже не морщится. Хладнокровно вычищает рану, промывает ее, закладывает мазь.

Рассматриваю ее руки. Тонкие запястья, длинные пальцы, перепачканные в крови моего пса. В этих руках есть сила. Уверенность. Это руки хирурга, а не содержанки.

— Надо шить, — констатирует.

Вдевает нитку в иглу. Я наблюдаю, как она делает стежки. Ровные, аккуратные. Она шьет живую плоть, как швея ткань. Поразительно.

— Откуда ты такая взялась? — спрашиваю невольно, когда Надя завязывает последний узел.

— Из клиники «Айболит», я же говорила, — не поднимает головы, обрабатывая шов спреем. — Всё. Мальчик, ты герой. Это я не вам, а Церберу.

— Кхм… Я так и понял.

Стягивает перчатки, бросает их в кучу грязных бинтов. И только сейчас выдыхает. Плечи опускаются, устало откидывает волосы со лба, оставляя на виске кровавый мазок.

Глава 5. Тепло

Тишина в доме становится осязаемой.

Она плотная, тягучая, разбавляемая лишь треском сухих поленьев в камине и мерным дыханием пса у моих ног.

Снаружи беснуется вьюга, швыряя в стекла заряды снежной картечи, но здесь царит покой. Обманчивый, зыбкий покой.

Сижу в глубоком кресле, вытянув ноги, и наблюдаю за гостьей сквозь янтарную жидкость в стакане.

Надя сидит на шкуре рядом с Цербером, все еще в моей рубашке. Она висит мешком, скрывая изгибы тела, которые я успел запомнить, но открывает длинные стройные ноги. Коленки поджаты к груди, босые ступни утопают в густом ворсе ковра.

Этот ее вид пробуждает во мне что-то древнее, собственническое, от чего хочется скрипеть зубами.

— Цербер спит, — тихо говорит Надя, не поднимая на меня глаз, пальцами осторожно перебирая шерсть на холке пса. — Дыхание ровное. Кризис миновал.

— Благодаря тебе, — справедливо признаю. — Ты спасла ему жизнь.

— Это моя работа, Константин.

Она произносит мое имя с какой-то странной интонацией.

Осторожно, будто пробует на вкус незнакомую ягоду — сладкая она или ядовитая?

Делаю еще глоток виски.

— Ты голодна.

Это не вопрос — я слышал, как урчало у нее в животе, когда она возилась с бинтами.

Надя вздрагивает и краснеет. У нее прозрачная кожа, на которой любая эмоция проступает, как карта.

— Немного. Я не ела с обеда вчерашнего дня.

— Вставай. — Поднимаюсь из кресла. Движение выходит резким, хищным. Я вижу, как Надя напрягается, инстинктивно вжимаясь в собаку. Она все еще боится меня. И правильно. Страх — лучшая защита от глупостей. — Идем в кухню. Я не держу прислугу, так что ужин придется готовить самим. Точнее мне.

Надя неуверенно поднимается.

Скольжу взглядом по ее ногам, отмечая синяки на лодыжках — следы падения в лесу.

Кухня у меня огромная, чистая, похожая на операционную. Хром, черный мрамор, ножи на магнитной ленте, блестящие в свете точечных ламп.

Я люблю готовить. Это успокаивает. Разделка мяса, жар огня, контроль над процессом — в этом есть своя медитация.

Открываю холодильник, достаю два стейка рибай.

— Ты ешь мясо? — спрашиваю, бросая куски на деревянную доску. — Или ты из этих, которые жуют траву и плачут над судьбой коровы?

Надя стоит у входа, обхватив себя руками. Ей холодно. Или она просто пытается закрыться от моего присутствия.

— Я ветеринар, а не идиотка, — парирует она. В ее голосе прорезается сталь. Мне это нравится. — Человеку нужен белок. Особенно в стрессе и на холоде. Я ем все.

— Отлично. Крови боишься?

— Вы издеваетесь? — Кивает на свои руки, которые еще час назад были по локоть в гное и крови Цербера. — Я хирург.

— Тогда садись. Вон туда, на высокий стул. И не мешай.

Включаю газ.

Пламя вспыхивает синим цветком.

Сковорода-гриль начинает нагреваться.

Люблю этот звук — шипение масла, треск соли.

Работаю молча. Солю, перчу, бросаю веточку розмарина. Запах специй и жареного мяса наполняет воздух, вытесняя холодный дух одиночества

Чувствую взгляд Нади. Она изучает меня. Смотрит на мои руки, на то, как я обращаюсь с ножом.

— Почему вы живете здесь один?

Замираю на секунду, переворачивая стейки. Мясо шипит, брызгая соком.

— А кто сказал, что я один? — поворачиваю голову, встречаясь с ней взглядом. — У меня есть Цербер. Он преданнее любой женщины и умнее большинства мужчин.

— Вы понимаете, о чем я. Здесь… пусто. Холодно. Словно в склепе. Дорогом, роскошном склепе.

— Лучше жить в холодном склепе одному, чем в теплой квартире с крысой, — отрезаю я, напоминая ей о ее собственном фиаско, если это правда.

Удар достигает цели. Надя бледнеет, отводит взгляд, пальцами комкает край рубашки.

— Стас — крыса… — шепчет она, но без уверенности. — Расчетливая и слабая.

— Слабая? Надя, не будь дурой. Слабый человек ноет и пьет водку на кухне.

Мне даже не надо вдаваться в подробности. Я нутром чую гнилых людей.

Снимаю стейки с огня, выкладываю их на тарелки. Крови много. Rare. Как я люблю.

— Ешь, — ставлю тарелку перед Надей, придвигаю приборы. — Тебе нужны силы.

Наливаю ей вина. Густого, темно-красного, почти черного. Шираз.

Надя берет вилку и нож. Руки у нее дрожат, но она справляется. Отрезает кусок, кладет в рот. Жует медленно, прикрыв глаза.

Я вижу, как по ее горлу проходит спазм удовольствия. Голод — мощный инстинкт. Он срывает маски.

Сажусь напротив, не сводя с нее глаз.

Смотрю, как ест она.

В этом есть что-то интимное, почти порнографическое. Т

о, как ее розовые губы смыкаются на куске мяса, как она облизывает капельку соуса.

— Вкусно, — выдыхает она.

— Я знаю.

Мы едим молча. Только звон приборов о фарфор.

Атмосфера меняется. Напряжение никуда не делось, но оно трансформировалось.

Теперь это не страх красавицы перед чудовищем. Это напряжение между мужчиной и женщиной, запертыми в клетке.

Воздух густеет, наэлектризовывается.

Когда тарелки пустеют, Надя откидывается на спинку стула, обмякшая, сытая. Вино окрасило ее губы в темный цвет.

— Спасибо. Вы готовите, как бог.

— Как дьявол, Надя. Не путай, — ухмыляюсь. — Бог прощает. Я нет.

— Вы поэтому такой? — Она смелеет от вина. — Жестокий? Вас тоже предали?

«Любовь» — это маркетинговый миф для бедных.

Моя бывшая жена преподала мне этот урок, и я усвоил его отлично.

Я вспоминаю ее не с болью, а с брезгливостью. Пока я строил империю, она ни в чем не нуждалась и развлеклась с массажистом в моей же спальне. Грязно, дешево, пошло. На моих простынях, пока я был на переговорах.

Встаю, подхожу к Наде.

Она напрягается, но не отстраняется.

Упираюсь руками в столешницу по обе стороны от нее, запирая ее в кольцо своих рук. Мое лицо оказывается в сантиметрах от ее затылка.

— Я не жестокий. Я справедливый. Мир — это джунгли. Либо ты ешь, либо тебя едят. Третьего не дано. Твой Стасик был травоядным, который возомнил себя хищником. А ты была просто кормом. Красивым, наивным, удобным кормом.

Глава 6. Горячая вода/1

Надежда

Ночь в этом доме — это не просто отсутствие света. Это отдельное живое существо, которое дышит холодом из углов.

Я лежу на диване, закутанная в колючий плед и в шерстяные носки Константина, но сон не идет.

Часы на стене — минималистичный круг без цифр — показывают три часа ночи.

Камин давно погас, остались лишь рубиновые угли, подернутые серой пеленой пепла.

Генератор, гудевший где-то в недрах подвала, перешел на пониженные обороты, и в доме воцарилась давящая тишина.

Мне холодно.

Холод сидит не снаружи, он внутри.

Это ледяной осколок предательства Стаса, который застрял где-то под ребрами и медленно отравляет кровь.

Я чувствую себя грязной. Не физически — хотя я не мылась нормально уже двое суток, — а морально. Мне хочется содрать с себя кожу, к которой прикасался бывший. Хочется смыть с себя этот лес, страх, липкий ужас момента, когда я поняла, что меня бросили умирать.

Сажусь.

Цербер, спящий на шкуре, приоткрывает один глаз, стучит хвостом по полу — тук-тук — и снова засыпает. Ему легче. Моя работа не прошла даром.

Встаю и на цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом, иду в сторону ванной комнаты. Константин сказал, что я могу пользоваться всем.

Его дверь на втором этаже закрыта. Надеюсь, он спит. Или пьет свой виски, глядя в камеры. Главное — чтобы не выходил.

Ванная комната здесь размером с квартиру-студию. Черный мрамор с золотыми прожилками, огромные зеркала, хромированные краны. В центре на небольшом подиуме стоит огромная овальная чаша ванны.

Запираю дверь.

Это немного успокаивает.

Включаю воду.

Сначала идет ледяная, но через минуту, зашумев трубами, льется кипяток.

Пар тут же начинает клубиться, поднимаясь к потолку, оседая конденсатом на зеркалах.

Я делаю воду погорячее. На грани терпимого. Мне нужно выжечь из себя этот холод.

Сбрасываю с себя рубашку Константина. Она падает на пол клетчатым пятном. Снимаю носки. Белье.

Останавливаюсь перед зеркалом.

В полумраке, разбавленном лишь светом бра, мое отражение кажется призрачным. Бледная кожа, синяки на ногах, впалый живот, торчащие ключицы. Волосы спутались. Глаза… глаза дикие. В них застыл страх загнанного зверька.

— Ты жива, Надя, — шепчу я своему отражению. — Ты жива.

Залезаю в воду.

Она обжигает, кусает кожу тысячей горячих иголок.

Шиплю, но погружаюсь глубже, по самый подбородок.

Блаженство.

Тепло проникает в поры, расслабляет зажатые мышцы.

Закрываю глаза и откидываю голову на бортик.

Тишина.

Только шум воды, текущей тонкой струйкой, чтобы поддерживать температуру, и стук моего сердца.

Я не знаю, сколько я так лежу.

Десять минут? Двадцать?

Время здесь течет иначе, оно вязкое, как мед.

Мысли путаются.

Образ Константина всплывает в сознании.

Его черные глаза. Его руки на моих ногах. То, как он смотрел на меня, когда я ела мясо. В этом взгляде было что-то… первобытное. Голод. Но не такой, как у Стаса — жадный и мелочный, — а величественный голод хищника.

Вдруг — щелчок.

Распахиваю глаза.

Звук был тихим, металлическим. Со стороны двери.

Ручка медленно и неотвратимо поворачивается вниз.

Замираю. Я же закрыла дверь! Я точно помню, как повернула вертушку замка.

Дверь открывается. Без скрипа, идеально смазанная, тяжелая дверь отворяется внутрь.

На пороге стоит Константин.

Он все еще в черной футболке и темных домашних брюках. Босиком.

В клубах пара, как демон, материализовавшийся из преисподней. Его лицо непроницаемо, но глаза…

— Я… я закрылась!

Инстинктивно сжимаюсь, подтягиваю колени к груди, пытаясь скрыться под водой. Но вода прозрачная. Она ничего не скрывает.

Константин делает шаг внутрь.

Еще один.

Закрывает за собой дверь.

— В моем доме нет дверей, которые я не могу открыть. Запомни это.