Вино для сильных

ГЛАВА 1

***

Над лесной поляной звучит музыка – неискусная, но нежная.

Здесь танцуют – то сходясь, а то срываясь вскачь, плавно поводя загорелыми руками; юные девы с восхищением смотрят на ловких юношей, и не умолкает плеск ладоней, ликующий и еще неумелый, как будто творится первый танец на земле.

И вот головы клонятся ближе, а речи становятся смелей. Каждый уже приглядел себе подругу, и готов умыкнуть ее под расплывчатую зеленую сень, презрев мольбы…

Будь отважен. Не скупись на обещанья и ласки – красавицам они по сердцу…

Король Вольф пробудился легко, как в юности. Еще не открывая глаз, понял, что улыбается. Давно он не спал так безмятежно; давно ему не было так спокойно на сердце.

Женщина, которая грезилась ему во сне, и теперь была с ним. Тоже бодрствовала – запрокинув голову, рассматривала узоры богато расшитого полога. Хорошо было ощущать, что она лежит рядом, обессиленная, покорная, раздетая догола. Вольф потянулся к ней, обнял нежно, как единственную, поцеловал в плечо.

– Ковенхайм твой, Ази, возлюбленная моя. Думай об этом всякий раз, как усомнишься во мне…

Анастази не ответила. Бледный свет наполнял комнату, безуспешно пытаясь рассеять туман этой жаркой, трудной, так долго длившейся ночи.

…Все случилось так, как ей и представлялось накануне. Едва стемнело, король оставил трапезный зал. Анастази еще некоторое время сидела у огня, молчаливая и сумрачная; те, кто не знал ее, вполне могли счесть, что она вечно так печальна. Особенно разочарован был черноглазый менестрель, ибо она не отвечала на любезничанья, не благодарила за песни, не угощала вином. Наконец, коротко простившись с отцом, тоже поднялась наверх.

В глухой, как стена, тишине Куно Реттингайль отворил перед ней дверь опочивальни. Светильники были потушены; сил затихающего в камине огня едва хватало на то, чтобы скупо выхватить из темноты очертания стола и длинной лавки, массивных сундуков у противоположной стены; постель под приглашающе откинутым пологом благоухала фиалкой и анисом.

Паж оставил их. Не двигаясь, не произнося ни слова, Анастази смотрела, как Вольф неторопливо снимает украшенный позолоченными пластинами пояс, оставляет на длинной лавке.

Какое-то оцепенение владело ею, обычно такой дерзкой и своевольной. Она не сразу поняла, что король велит ей подойти ближе. Распуская завязки на круглом вороте его рубахи, сносила чужие, все более настойчивые прикосновения; от них по телу пробегала невольная, зябкая дрожь.

Вольф взял ее за подбородок, заставляя поднять лицо, прижался губами к губам. Чуть помедлив, словно в сомнении, Анастази ответила на поцелуй. Незаметным движением расстегнула свой пояс, потянула узелок шуровки на платье.

Парча и шелк скрывают многое, но не меняют сути. Женщина остается женщиной, мужчина – мужчиной: плоть и кровь горячи, ласки нетерпеливы до грубости, а от желания у него мутится взор и притупляется слух…

Вольф подхватил ее на руки и перенес на ложе. Целовал то ласково, то неистово, словно нежность боролась в нем с любовным исступлением. Анастази тщилась ответить тем же, но его прикосновения не пробуждали желания или трепета плоти – было только неловко и щекотно.

Но отчего не полюбить его? Он красив и щедр. Он всегда держит свое слово… Он…

И тотчас слишком крепкое объятие, слишком страстный, дразнящий поцелуй отозвались такой раздирающей болью в груди и боку, что Анастази содрогнулась всем телом и оттолкнула короля.

То был лишь жест, нелепая попытка отстраниться – но Вольф швырнул ее, вскинувшуюся, обратно на постель, сдавил рукой запястье так сильно, что Анастази едва удержала крик; с силой разжал ее стиснутые колени. Мгновением позже другая боль – тупая, саднящая, – заставила Анастази вцепиться в простыню.

Медленно, сильно, вспарывающе-глубоко; вперед, вспять и снова, раз за разом.

Глухо, однообразно поскрипывали доски внизу, в основании ложа. Тьма грозила удушьем.

Когда все закончилось, она нашла в себе силы обнять его за плечи, склониться головой к голове. А потом они уснули, равно истерзанные и утомленные соитием, более походившим на битву.

…Король был уже одет, а Анастази все еще лежала, зарывшись в покрывала, уставшая, разбитая, с болью во всем теле. Ей и в голову не пришло позвать служанок.

– Надеюсь, ты не намерена провести день в постели?..

– Нет, государь.

Вольф внимательно взглянул на нее. Присел на край ложа, погладил по обнаженным коленям.

– Ты привыкнешь, Ази. Нынче ты была… не совсем готова, согласен, но это пройдет.

– Мой король ведь мог бы найти себе… более благодарную и молодую фаворитку.

– Разумеется, мог бы. Но я полюбил тебя, Ази, и рад, что теперь ты со мной.

Он неторопливо поглаживал ее щиколотку, улыбаясь лениво и нежно; и становилось все яснее – король желает остаться, желает, чтобы она дала к этому повод…

Анастази приподнялась на локтях, повела плечами, сбрасывая покрывало. Придвинулась почти вплотную. Вольф смотрел заинтересованно, ожидая, что она станет делать дальше – тогда она приподняла полу его туники, принялась развязывать исподнее.

ГЛАВА 2

***

Евгения Райнарт подняла взгляд от книги и прищурилась – солнце светило прямо в окно. Чуть склонила голову вбок, и стала видна островерхая крыша капеллы. Над ней кружились птицы, то садясь на карниз, то вновь взлетая, а дальше распахивался простор, и вершины гор почти сливались цветом с синевой неба. Выстроенный на широком, пологом склоне, Эрлинген словно купался в  сиянии даже в унылые дни предзимья, а тучи и дожди ветрами сносило севернее, к диким лесам и ущельям Гларна. Там они застилали небосклон, клубились, наслаиваясь друг на друга, и в их сизых недрах вспыхивали молнии.

Баронесса Эльсбета Лейнинген читала маленький молитвенник; другая фрейлина, Минна Хольт, молча глядела в окно. Вилетта, также прилежно разделявшая с госпожой и труды, и досуг, сидела у ее ног на низкой скамеечке, расшивала болотно-зеленого цвета накидку княгини белыми леонтоподиумами – наподобие тех, резных, что украшали вход в капеллу.

Евгении было хорошо в Эрлингене – пожалуй, даже не хуже, чем в Золотом Рассвете и лучше, чем в Вальденбурге. Здесь ее положение было определенным и почетным, а ласковое обращение и рассудительность, кажется, пришлись по душе и домочадцам, и вассалам. Она уже немало знала об обычаях княжества и о том, откуда они взялись, а Генрих Альтлибен, сенешаль князя, часто говорил с ней о временах нынешних и минувших, и о том, как тесно переплетены события в них.

Князь Райнарт подозревал, о чем с усмешкой и сообщил однажды супруге, что старику нравятся не столько разносторонние беседы, сколько она сама и общество ее фрейлин.

Именно со слов Эльсбеты Лейнинген и Генриха Альтлибена, а также из записей, хранящихся в замке, Евгения узнала о подробностях распри, с недавних пор раздиравшей эрлингенские земли. Прежний эрлингенский князь, Хадемар Смелый, родил двух сыновей – одного от законной супруги, другого от любовницы, госпожи фон Леес. Князь не только признал бастарда, но и дал ему герб, пусть и отмеченный алой линией – знаком незаконного рождения. Ценя свою кровь, князь также дал этому сыну средства к существованию – землю на юге княжества и достаточное количество серебра. Гюнтер фон Леес охотился вместе с другими дворянами и мог держать слово на совете, как любой из княжеских вассалов.

Поначалу вражды между братьями как будто не было. Но то ли лихие люди наговорили, то ли сам молодой фон Леес всегда лелеял обиду – во всяком случае, после смерти отца он отказался признавать справедливость распределения наследства и стал настаивать на том, что старый князь желал наградить его более щедро.

Проявляя непокорность и не прислушиваясь к советам, он принимал решения, вредные для Эрлингена. А три года назад, несмотря на то, что был связан клятвой, в открытую выступил против брата, и не пришел ему на помощь. Его лен на юго-востоке княжества мог дать всего-то полторы-две сотни воинов – казалось бы, небольшие силы! – но Маркус Райнарт рассчитывал на них, и именно их ему и не хватило в схватке. Вынужденный отступить, князь потерял несколько городов и земли; Гюнтер фон Леес же открыто похвалялся, что в том есть и его заслуга, и если Маркус Райнарт не исполнит отцовского наказа, то и все его княжество растащат на клочки, ибо никто не станет помогать человеку, против грехов которого ополчилось само небо.

Терпеть такое было невозможно. Строптивому бастарду запретили появляться в пределах княжества, и долгое время о нем не было никаких вестей. И вот теперь, обретя поддержку у родственников матери, разбогатевших на службе у графа Вермандуа, он вернулся за тем, что считал своим…

Хотя жители города Хоэннегау хорошо усвоили урок, Евгения знала, что у Гюнтера фон Лееса найдутся другие союзники. Алчность южных баронов или италийских князей известна повсюду. Они горды, нетерпеливы, скоры на расправу и всегда нуждаются в серебре, ибо привычные для них распутство и роскошный образ жизни требуют безмерных трат.

И вдвойне это было неприятно оттого, что, несмотря на их с супругом взаимную и нежную любовь и то, что они отнюдь не избегали радостей ложа, Евгения не была в тягости. И все чаще закрадывалась мысль, что, быть может, возраст не позволяет ей зачать дитя, или мешает какая-нибудь тайная хворь, хоть лекари и утверждали обратное.

Колокол эрлингенской капеллы ударил три раза, отмерил послеполуденный час. Княгине нравился его голос – гулкий и сильный, далеко разносившийся по окрестностям, он ободрял и вселял в сердце надежду. Усилием воли отряхнув с себя груз раздумий, Евгения произнесла:

– Его величество король Вольф был прав, назвав Эрлинген воистину благословенным местом. В этих краях лето задерживается намного дольше, чем у нас на равнинах.

– Бог щедро одарил тевольтского короля и умом, и внимательностью, – помедлив, произнесла госпожа Лейнинген. – Да и возможно ли не восхищаться землей, где все устроено так разумно, как в нашем княжестве?.. Однако я слышу в твоем голосе мотив печали, а не радости, госпожа. Тебя что-то сильно заботит.

– Все то же, уважаемая Эльсбета. Я думаю о разладе, что случился между братьями. Читая мудрые книги и вспоминая то, что слышала когда-то давно, я ясно понимаю, что тиран, убийца, лукавый предатель может стать проклятием любого рода, даже самого славного и знатного. Да и мы сами, увы, слабы и слишком часто множим неправду…

Госпожа Лейнинген пожала плечами.

– Этот Гюнтер фон Леес – плевел, а не зерно, поверь мне, госпожа. Паршивая овца, изгнанник, засохшая ветвь на могучем и благородном древе рода Райнартов. Я знала его мать, баронессу фон Леес – та не отличалась ни благородством, ни скромностью… Ее отпрыск не мог стать иным, и, опасаюсь, даже благородная кровь князя Хадемара бессильна здесь что-либо исправить.