Вирус в протоколе

Глава 1 Смерть ежа

В резервациях нет семей. Есть только одиночество, в которое вылупляются, как в холодный камень. Жизнеутверждающий пинок под зад из ворот приюта и когорты таких же мелких отбросов в детских общинах. А материнская любовь — это самая сладкая, самая запретная из сказок, которую рассказывают себе на ночь.

Каждый ребенок, сворачиваясь калачиком на грязной подстилке в стылой сырости подвала, слушает гулкие шаги наверху и грезит. Он не брошен. Он — потерян. Его вырвал из теплых рук злой дядя, украл у матери, которая отчаянно за него боролась. Она кричала, царапалась, кусалась, но ее одолели. Главное — она не отдала его добровольно. Она его любила.

Эти истории передаются шепотом, как тайное знание, хрупкие мифы о чудесном спасении. О Куле, которого мать узнала по родинке в форме упавшей звезды. О Тае, чьи разноцветные глаза были фамильным знаком, путеводной нитью, по которой ее отыскали сквозь годы и грязь.

Наивная, отчаянная вера в то, что ты — исключение.

Но детство в резервации коротко, как вспышка. И к десяти годам эта вера умирает. Тихо, без крика. Просто однажды ты просыпаешься и понимаешь: никто не придет. Никогда.

Однако мечта, даже мертвая, не исчезает бесследно. Она остается в сердце острой занозой, которая ноет с каждым ударом пульса, напоминая о тепле, которого у тебя никогда не было.

Год за годом эта заноза гниет под кожей. И однажды, когда ты смотришь на собственного кричащего младенца, ты чувствуешь не любовь… а только смрад этого гноя. И ты несешь его продавать, с сердцем, полным не горя, а ядовитого, смердящего оправдания: «Так устроен мир».

И круг замыкается.

Я не была исключением. Я была самым ярким примером этого правила. Слишком много странностей окружало мое появление на свет, и это подкармливало глупого, колючего ежика в моей душе. Даже в десять, уже зная, что я — бастард, я цеплялась за мысль: меня не бросили, меня потеряли. Аристократы-родители меня не найдут, но, может, однажды я найду их… Потом эта детская блажь утонула в грязи Диких земель, когда мы бежали из Ультимы. А позже — окончательно сдохла под тяжестью реальности.

И вот…

— М-м… — я не плакала. Из меня просто вытекала жизнь. Губы дрожали, отказываясь повиноваться, душу рвало на куски, выворачивало наизнанку и тут же сжигало дотла. Мозг отключился, превратился в гудящий ком ваты. Я не могла сложить даже самое простое слово на свете. — Ам…

Клементина смотрела на меня глазами, полными слез и… торжества. Она улыбалась, не торопя, давая мне время захлебнуться этим моментом. Узловатые пальцы нежно гладили мои руки, подрагивая от переполнявших ее чувств.

— М-ма… м-ма…

— Да, моя девочка, да…

— Она тебе такая же мать, как я — пречистая дева. В теории допустимо, но на практике — бред.

Голос Алекса. Негромкий, ленивый, он вошел в комнату раньше хозяина и вспорол мою хрупкую сказку, как мясницкий нож.

Я не могла отвести взгляд от выцветших глаз старухи. Всего секунда — и слезы в них высохли, оставив на дне два острых, колючих осколка льда.

— А вот и мой любимый внук.

Клементина отпустила мои ладони. Одним движением она превратилась из плачущей матери в изваяние. Прямая, гордая, холодная, как могильный мрамор.

— Привет, буль-буль, — Алекс лениво вошел в комнату, проигнорировав напряженную тишину, и плюхнулся в кресло рядом с Максимилианом. Тот, судя по всему, пребывал в таком же паралитическом шоке, как и я. — Ну что же ты замолчала, буль-буль? Не прерывайся. Разыгрывай свой спектакль дальше. Расскажи нам, как ты трагически «потеряла» свою маленькую дочурку, предварительно заклеймив ее, как скот.

— Что?! — Максимилиан вскочил, опрокинув столик. — Ты что несешь?! Совсем разум потерял?!

— Нужно быть тобой, братишка, — Алекс даже не посмотрел на него, — чтобы ни разу не задаться простым вопросом. Почему у нашей плодовитой бабули за пятьсот лет всего одна наследница? И почему из ее элитных клиник так часто возвращаются матери без новорожденных дочерей? Высокая смертность, да? В разы выше домашних родов? Статистика, братишка, статистика. Ты ведь так не любишь цифры, а?

— Я делала то, что должна была! — прошипела матриарх. — И не тебе, щенок, меня судить! Вот! — она ткнула в меня костлявым пальцем, словно я была не человеком, а экспонатом. — Доказательство! Все жертвы были не напрасны! У нас получилось! Мы ее создали!

— Что?..

Внутри моей головы взорвалась сверхновая. А потом наступила абсолютная, выжигающая все живое, ядерная зима. Тишина была такой громкой, что я слышала, как трещит реальность.

— У нас не было другого выбора! — кричала Клементина, обращаясь уже не ко мне, а к невидимому суду своей совести. — Это был единственный шанс!

— Выращивание доминанты в естественной среде, — холодно и методично, словно читая лекцию, пояснил Алекс. — Выживание сильнейшей. Отбор. На нашей родной планете девочек сбрасывали с левиафанов. Те, что выживали и не ломались, могли стать доминантами и поднять в небо новый остров. Вот наша буль-буль и ставила эксперименты. В промышленных масштабах. А наша с тобой милая невеста, братец, просто единственная, кто выжил. Из тысяч… Или сотен тысяч, а, буль-буль? Скольких ты заклеймила и выкинула в реку?

Я встала. Аларик откуда-то из-за двери вливал и вливал в меня успокоительное. Может, это была его заслуга, а может, во мне окончательно что-то сломалось. К черту. Это не террариум и даже не серпентарий. Это место — сам по себе адский котел, в котором варятся не грешники, а самые злобные и уродливые демоны. Андрас на их фоне — просто ангел.

Я вытерла слезы, исполнила самый точно выверенный реверанс и сухо произнесла:

— Прошу прощения, но мне необходимо уединение. Очень рада была познакомиться, ваше высокопреосвященство. Надеюсь, вы у нас погостите, и мы с вами продолжим этот чрезвычайно занимательный разговор. Приятного отдыха.

Я вышла из комнаты идеально прямой походкой, как будто в мой позвоночник вбили штырь. Дверь мягко закрылась за спиной, отрезая всхлипы, шипение и ругань.