Вишневая Кость

1.

– Махарадзе, живо в деканат!

Ровный писклявый голосок Виктории Илларионовны, прозванной студентами «гадюкой исполинской», заставил Наночку недовольно поморщиться и оторваться от мемов с котиками. Высокая, как червь, с неприятным серым лицом и впалыми глазками преподавательница стояла в дверях аудитории, вытянувшись в струнку, и смотрела на нее с таким сладким презрением, будто Нана была не студенткой, а случайно занесенной в вуз мошкарой.

– Тебя там ждут. И, Наночка… не забудь улыбнуться. Твоего обаяния, уверена, будет достаточно.

Нана лишь дерзко подняла темную густую бровь и сгребла с парты свои немногочисленные вещи: потрепанный, разваливающийся на части учебник по «Истории пространственных искусств» и «Ярмарку тщеславия» – новенькую, в мягкой блестящей обложке с ароматом свежей типографии.

И, не удостоив «гадюку» ответом, пошла по коридору, нарочито громко цокая каблучками. В кармане джинс беззвучно вибрировал телефон. Ярцева посылала очередную голосовушку – наверняка бессмысленную и глупую. Может, шутки, может, мемы или нытье о сумке, которую она так страстно желает заполучить, но ее бойфренд Славик никогда такую не купит…

В деканате пахло старыми бумагами, дешевым кофе и потом, а еще резкими духами – типично мужскими и ванильными с манго, женскими, – одновременно. Нана попыталась не задохнуться от такого весьма специфического и, не сказать чтобы особо приятного, флёра.

За столом, кроме замдекана Елены Павловны – молоденькой профессорши с загорелым лицом нимфетки и непозволительно ярким боевым раскрасом, – сидел сам ректор.

Сухоруков Аркадий Валерьевич. Ему было около пятидесяти с чем-то там. Нана точно не знала, но видела его стремительно лысеющую макушку, потный воротничок рубашки, объемный живот, морщины и понимала: «Только пусти старого козла в огород, так он всю капусту попортит».

Эту простую истину она впитала с козьим молоком в объятьях с ароматом лекарств, полыни и меда от прабабки Софико – царствие той небесное. Она знала мужчин от и до и всегда была права. Вот и сейчас внимательный взор Наны выхватил из всей этой развеселой картины один прелюбопытнейший факт: наманикюренную ручку с леопардовыми коготками на плече ректора. Тут все было ясно. Нана едва сдержалась, чтобы не скиснуть лицом и не высказать все как есть.

«Фу, старый черт! Фу, подлый и бессовестный человек!» – только и крикнула она, но только шепотом и про себя. Всем в институте было известно – Сухоруков давно и безнадежно женат, а его прелестная супруга Римма Аркадьевна – самая милая женщина на свете, с самыми вкусными пирожками и обедами…

– Махарадзе, терпение лопнуло! – начал старикашка, не предлагая сесть.

Нана уперлась руками в бока, приняв позу «ну и что вы мне сделаете?». Сухоруков ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть две недопитые чашки с кофе. Елена Павловна забормотала еще крепче, вцепившись в плечо вышестоящего начальства. Голосочек был елейным, ласковым, и Нана прямо почувствовала эту нафталиновую фату во рту, этот сахар на губах…

– Аркадий Валерьевич, миленький, не волнуйтесь, у вас же сердце…

Он на мгновение отвлекся. Взгляд круто изменился, он ласково похлопал замдекана по руке и убрал ее с плеча – наверняка чтобы уже самому положить свою потную ладошку с толстыми пальцами на излюбленную коленку под столом.

– Ничего, Леночка, ничего.

Все еще грозный, но уже не такой взвинченный, он вернулся к беседе, вернулся к Нане.

– Вы не учитесь, вы хамите преподавателям! Даже ваши однокурсники согласились с тем, что вы отвратительно себя ведете! Уборщица четыре раза за неделю застала вас с сигаретой в туалете, а вы ведь прекрасно знали, что по правилам нашего квалифицированного учебного заведения это строжайшим образом запрещено! Это не институт благородных девиц, но правила есть для всех! Отчислены! В понедельник забираете документы и свободны.

Внутри у Наны все перевернулось, но сдаваться она не собиралась. Вместо этого широко улыбнулась – и это была голливудская улыбка, не иначе!

– Супер, спасибо! Архитектура – это, конечно, круто, но я всегда мечтала парить. Стану балериной, чао!

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, притворив дверь с таким треском, что со стены в коридоре с грохотом слетел портрет какого-то почетного доктора наук.

Правда, уже на улице Нану накрыло не безысходностью, а странным облегчением. Все, точка поставлена. Москва встретила осенним ветром, гнавшим по асфальту разноцветные листья и обертку от «Макфлурри». Заскочила в первую попавшуюся кофейню у метро и на последние пятьсот рублей заказала большой латте на миндальном молоке с карамельным сиропом.

«Роскошь – это состояние души», – буркнула с удовольствием, вдыхая аромат миндаля, жженого сахара и маленькой порции эспрессо. Пока шла до общаги, попивала кофеек и смотрела на вечно спешащих людей, на пробки, упирающиеся в сталинские высотки. Стало ясно одно: одна здесь она не выживет. Без корочки, без денег, без нормального жилья…

Но если признаваться честно, то мысли о Ростове, о маминых хачапури и папиных упреках, которые она слышала даже за тысячу километров, тоже не вызывали восторга. Но делать-то было нечего!

В самом общежитии пахло жареной картошкой и хлоркой.

За столом в паре метров от вечно сломанного лифта сидел завхоз Игнатий Петрович – весь седой, с длинной бородой, но подтянутый и свежий, с царственно-военной выправкой и прямой, как стиральная доска, спиной. Он с упоением разбирал очередной радиоприемник.