Властелин моих грехов

Глава 1

ПОЛИНА
Реальность возвращается не светом, а тошнотворным привкусом химикатов на языке. Горло саднит, словно в него залили кислоту. Рвотный позыв спазмом скручивает внутренности, заставляя тело содрогнуться.
Меня волокут по бетону.
Дорогая кожа туфель скребет по шершавому покрытию. Звук трения отдается вибрацией в костях. Левая лодыжка подворачивается, и острая боль простреливает ногу до самого бедра, но движение не прекращается.
Я жадно глотаю тяжелую, пропитанную выхлопными газами и сыростью взвесь, отчего мои легкие мгновенно вспыхивают невыносимой, раздирающей грудную клетку болью.
— Нет... — Из горла вырывается жалкий хрип.
Чужие пальцы впиваются в предплечье подобно стальному капкану. Хватка настолько сильная, что я чувствую, как смещаются мышцы под кожей. Эта боль отрезвляет мгновенно.
Распахиваю глаза.
Серые бетонные колонны проносятся мимо, сливаясь в мутную полосу. Люминесцентные лампы пульсируют, выжигая сетчатку.
Где клуб? Где музыка? Где диплом, который я прижимала к груди всего час назад?
Вкладываю в резкий, панический рывок весь остаток сил, но всё тщетно. Огромная глыба в черном костюме, этот безликий инструмент чужого насилия, даже не замедляет шаг, продолжая волочь меня за собой с пугающим, механическим равнодушием.
— Отпусти! — Упираюсь пятками в пол, пытаясь затормозить. — Ты знаешь, кто я?!
Его гнетущее молчание ложится на плечи свинцовой плитой, давящей куда сильнее физической тяжести его руки, и в этой холодной тишине я окончательно осознаю себя не человеком, а лишь безликим, обременительным грузом.
Спина впечатывается в ледяной хром дверей лифта, и зеркальная поверхность безжалостно возвращает мне изображение растрепанной незнакомки с потеками туши на лице, чье белое платье, задуманное как символ новой жизни, теперь свисает грязной ветошью с пятнами мазута на подоле и разорванным плечом, выставляя напоказ багровеющие следы чужой хватки и сбившуюся лямку белья.
Створки разъезжаются с мягким шелестом.
Амбал швыряет меня внутрь. Я теряю равновесие, падаю на колени, но тут же вскакиваю. Адреналин вымывает остатки химии из крови. Вжимаюсь в угол кабины, выставляя перед собой ладони.
Охранник заходит следом. Его палец вдавливает кнопку с цифрой 90.
Кабина вздрагивает и устремляется в небо.
Перегрузка прижимает к полу. Уши закладывает, отрезая звуки внешнего мира. Мы несемся вверх, прочь от земли, прочь от законов.
Впиваюсь взглядом в лицо похитителя, тщетно пытаясь пробить ледяную броню его безразличия и разглядеть под этой пугающе идеальной, мертвенно-спокойной маской хоть малейший отблеск человеческих эмоций.
— Кто заказчик? — Заставляю себя выпрямить спину. Я дочь Андрея Исаева и не позволю прислуге видеть мою дрожь. — Отец уничтожит тебя. Он заплатит вдвое больше. Только назови цифру.
Тишина. Только гул механизмов и бешеный пульс, бьющий в барабанные перепонки.
— Ты глухой? — Делаю шаг к нему. Ногти впиваются в ладони, оставляя лунки. — Статья 126 УК РФ. Тебя посадят.
Он медленно поворачивает голову. Взгляд пустой, как у мертвой рыбы.

— Экономь дыхание. Оно понадобится, чтобы молить о пощаде.
Фраза бьет под дых. Кровь отливает от лица.
Молить о пощаде? Кого?
Цифры на табло сменяют друг друга в безумном ритме. 70... 80...
Прижимаюсь лопатками к зеркалу. Холод стекла немного остужает пылающую кожу. Мозг лихорадочно ищет объяснение. Конкуренты отца? Рейдерский захват? Но почему я? Отец всегда держал меня в стороне, как выставочный образец, а не как участника игры.
88... 89... 90.
Сигнал прибытия разрезает тишину, и двери открываются.
Тяжелая ладонь ложится между лопаток и без предупреждения грубо толкает вперед.
Вылетаю из лифта. Сломанный каблук подводит окончательно. Я падаю, и колени с глухим стуком ударяются о пол, но густой ворс ковра смягчает удар.
Замираю на четвереньках. Воздух с шумом входит в легкие. Волосы падают на лицо темной завесой, скрывая меня от мира.
Здесь пахнет иначе.
Вонь парковки исчезла. Здесь пахнет властью. Дорогая кожа, табак, озон и едва уловимый аромат горького шоколада. Запах денег, которые способны купить любой закон.
Медленно поднимаю голову, откидывая волосы назад.
Пространство подавляет масштабом. Стеклянные стены открывают вид на ночной мегаполис. Город лежит внизу, распластанный, покорный, сверкающий огнями, словно драгоценность у ног хозяина.
Свет приглушен. Тени сгущаются по углам.
Слева, в низком кресле, я различаю знакомый силуэт.
— Папа?
Слово срывается с губ само собой.
Отец сидит, сгорбившись, обхватив лысеющую голову руками. Пиджак помят. На висках блестит испарина. Он слышит мой голос, вздрагивает всем телом, но продолжает смотреть в пол.
Он не поднимает глаз.
Последняя нить надежды обрывается с оглушительным звоном в ушах. Отец не собирался меня спасать. Его роль здесь сводится к статусу жертвы. Он сам стал добычей. И передо мной лишь жалкое и сломленное подобие мужчины.
Я перевожу взгляд в центр комнаты.
Массивный стол из темного дерева напоминает алтарь для жертвоприношений. А за ним, в высокой спинке кожаного кресла, возвышается Он.
Максим Власов.
Время замирает. Пять лет. Я не видела его пять лет, но ненависть хранила его образ четче любой фотографии. Дьявол, разрушивший иллюзию безопасности моей семьи. Человек, превративший отца в дрожащее ничтожество.
Он не изменился. Стал лишь жестче и темнее.
Власов сидит неподвижно, расслабленно. Темный костюм подчеркивает ширину плеч. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая крепкую шею.
Его лицо словно высечено из гранита. Резкие скулы, волевой подбородок, губы сжаты в тонкую линию.
Но страшнее всего глаза.
Они впиваются в меня. В них нет ни капли тепла. Только холодный, расчетливый интеллект и абсолютное доминирование.
Максим медленно, методично сканирует меня. Я физически ощущаю этот взгляд на своей коже. Он скользит по растрепанным волосам, по бледному лицу, спускается ниже, к разорванному вороту платья, задерживается на вздымающейся груди, на обнаженном плече, на сбитых коленях.
Так не смотрят на женщину. Так владелец проводит осмотр товара. Он оценивает ущерб. Ищет дефекты.
Жар заливает щеки. Стыд смешивается с яростью, образуя взрывоопасную смесь.
Хочется прикрыться. Сжаться в комок. Но гордость — единственное оружие, которое у меня осталось. Кодекс матери. Никогда не показывай им, что тебе больно, Полина. Держи спину, даже если ее ломают.
Медленно поднимаюсь с колен. Ноги дрожат, лодыжка пульсирует, но я выпрямляюсь в струну. Вздергиваю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.
В глубине его глаз что-то меняется. Тень интереса? Или предвкушение?
Власов медленно переводит взгляд на отца, хищно ухмыляясь.
— Твоя дочь выросла, Андрей.
Его тон тихий, бархатный, но от этого звука по коже бегут мурашки.
— И у нее, кажется, яйца больше, чем у тебя.
Отец издает сдавленный всхлип.
— Подойди, — приказывает Власов, не сводя с меня глаз.
В его тоне нет и намека на просьбу. Лишь сухая, властная команда, какую бросают к лапам послушной псины, и эта откровенная грубость заставляет меня окаменеть, наотрез отказываясь сдвинуться с места.
— Я уже сказала твоему тупоголовому прихвостню, что вызову полицию, — мой тон звенит сталью, хотя внутри все вибрирует от напряжения. — Это похищение.
Власов откидывается на спинку кресла, лениво барабаня по столешнице длинными и сильными пальцами.
— Похищение подразумевает, что тебя забрали против воли, — он делает паузу, наслаждаясь моментом. — Но твой отец тебя не терял, Полина. Он тебя продал.
Мир качнулся.
Я резко поворачиваю голову к отцу.
— Папа? — в голосе больше нет надежды, только требование правды. — Что он несет?
Отец наконец поднимает на меня глаза, в которых я вижу только животный страх и слезы.
— Прости, Поля... — шепчет он, размазывая пот по лбу. — У меня не было выбора. Долги... Они бы убили меня. Максим Константинович обещал... он обещал простить долг.
— Простить долг? — я задыхаюсь от абсурдности услышанного. — Ты обменял меня на деньги?
— Не просто на деньги, — поправляет Власов. Он встает из-за стола. Его фигура заслоняет собой панораму города, поглощая свет. — На свою жизнь.
Он обходит стол и движется ко мне. Хищник, почуявший кровь. С каждым его шагом кислорода в комнате становится меньше.
Делаю шаг назад, но упираюсь спиной в грудь охранника, который все это время стоял позади немой скалой. Ловушка захлопнулась.
Власов останавливается в полуметре от меня. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Чувствую тот самый запах — кожа, табак и опасность. Он слишком близко. Он нарушает все границы, вторгается в мое личное пространство, присваивая его себе.
Протягивает руку, и я дергаюсь, пытаясь увернуться, но он быстрее. Его пальцы обхватывают мой подбородок, фиксируя голову. Кожа у него горячая и грубая.
Власов заставляет меня поднять лицо.
— Твой отец подписал контракт, — произносит он, глядя мне в губы. — Ты теперь принадлежишь мне, Полина. Твое тело, время и жизнь. Пока я не решу иначе.
— Я не вещь, — выплевываю ему в лицо. — Контракты на людей незаконны. Я уйду отсюда прямо сейчас.
Его хватка на моем подбородке усиливается ровно настолько, чтобы причинить боль, но не оставить синяка.
— Ты выйдешь отсюда только тогда, когда я разрешу. А сейчас...
Он скользит большим пальцем по моей нижней губе, грубо оттягивая ее вниз. Это движение настолько интимное и унизительное, что у меня перехватывает дыхание.
— ...сейчас мы проверим, стоишь ли ты тех денег, которые я за тебя списал. Раздевайся.
— Что? — шепот срывается с губ.
— Ты слышала, — он отпускает мой подбородок и делает шаг назад, скрещивая руки на груди. — Сними это тряпье. Я хочу видеть, что купил.
Смотрю на отца, но он закрыл лицо руками. На охранника, тот буравит взглядом стену. Смотрю на Власова.
В его глазах нет похоти. Только холодный расчет и ожидание подчинения. Это тест. Первый шаг, чтобы меня сломать.
Если я откажусь, он применит силу. Если соглашусь, то потеряю себя.
Медленно поднимаю руки к плечам. Пальцы дрожат, касаясь разорванной ткани.
Искусство требует жертв, мама?
Вцепляюсь в края разрыва на платье, и ткань трещит.
— Пошел ты к черту, — говорю, глядя ему в глаза.
И плюю ему в лицо.
Власов не моргает. Он медленно стирает слюну с щеки большим пальцем. Его глаза темнеют, превращаясь в штормовое море.
— Неправильный ответ, — шепчет он.
И мир гаснет.

Глава 2

ПОЛИНА
Сознание возвращается не вспышкой, а тягучей, липкой волной боли, пульсирующей в тазобедренных суставах.
Холод первым врывается в реальность. Он не просто касается кожи, а просачивается в поры и заставляет тело покрыться жесткой коркой мурашек. Затем приходит ощущение чудовищной, противоестественной геометрии собственного тела. Мышцы внутренней поверхности бедер натянуты до предела и напоминают готовые лопнуть струны.
Пытаюсь сдвинуть колени. Тело повинуется инстинктивному рефлексу закрыться и спрятать самое сокровенное.
Не получается.
Резкий рывок вызывает лишь глухой звон металла и новый спазм в паху.
Распахиваю глаза.
Густая, бархатная темнота ощущается почти физически. Она давит на барабанные перепонки тяжестью абсолютной тишины. Пространство разрезает лишь один луч направленного света, падающий строго вертикально. Его хирургическая яркость ослепляет. Я замираю в самом эпицентре этого безжалостного сияния.
Лежу на огромной кровати, застеленной черным шелком. Мои руки разведены в стороны и прикованы к изголовью широкими кожаными манжетами. Ноги…
Господи.
Паника ледяной иглой пронзает солнечное сплетение, выбивая воздух из легких.
Жесткие кандалы на лодыжках удерживает телескопическая штанга, безжалостно разводящая мои ноги на предельную ширину. Эта конструкция лишает меня малейшей возможности прикрыться и оставляет распятой, унизительно раскрытой, словно вывернутой наизнанку.
Взгляд лихорадочно мечется по собственному телу. Ни единого лоскута спасительной ткани. Луч прожектора выбеливает кожу до состояния могильного мрамора, превращая меня в статую для анатомического театра. Грудь ходит ходуном в попытке втянуть воздух.
Ледяной холод вперемешку с животным ужасом скручивает соски в болезненные твердые горошины. Живот прилип к позвоночнику, обнажая острый каркас ребер. Взгляд скользит ниже и натыкается на абсолютную, вопиющую наготу.
В памяти всплывает последний кадр: кабинет Власова, отец. Я была одета. На мне было платье и бельё.
Где это всё?
Осознание обрушивается лавиной кипятка. Кто-то раздел меня. Пока я была в отключке, пока мое сознание плавало в черной пустоте, чьи-то руки касались меня.
Меня тошнит от одной мысли об этом.
Кто это сделал? Охранник, который меня приволок к Власову? Тот безликий шкаф с пустыми глазами?
Ледяной ужас сковывает внутренности при мысли о его прикосновениях. Воображение рисует его пальцы на моей беззащитной коже. Он медленно стягивал белье с обмякшего тела и расстегивал молнию на спине. Он раздевал меня и наверняка наслаждался своей абсолютной властью. Горло спазмирует от подступающей желчи. Такое вторжение ранит глубже самого похищения. Грязное и липкое осквернение. Кожа зудит от желания смыть невидимые следы его рук. Чувствую себя выставленным на витрину товаром.
А если... не он?
Мысль жалит еще больнее.
Если это был Власов?
Кожа вспыхивает фантомным огнем, когда я представляю длинные пальцы Власова, методично и слой за слоем снимающие с меня одежду не с грубостью насильника, а с пугающей дотошностью коллекционера, распаковывающего редкий экспонат. Пока я спала, он пользовался своей безграничной властью, чтобы видеть всё и касаться всего, получая доступ к каждому сантиметру моего тела, чтобы безнаказанно трогать, изучать и пробовать меня на вкус.
От этой догадки низ живота сводит не только страхом, но и рождающимся там темным, постыдным теплом, смешанным с яростью от ощущения себя безвольной куклой, всего лишь вещью в его руках.
— Оценила композицию?
Из непроглядной тьмы доносится голос. Низкий, ровный баритон вибрирует абсолютной властью и проникает под кожу. В его интонации отсутствует даже намек на вопрос. Фраза звучит как безжалостная констатация неизбежного.
Поворачиваю голову влево, туда, где граница света переходит в чернильную тьму. Шея хрустит, мышцы протестуют.
Максим Власов оккупировал кресло с небрежной грацией демона на троне. Пиджак исчез. Белоснежная ткань рубашки расходится у ворота, а закатанные рукава обнажают предплечья с бугрящимися под кожей венами. Его пальцы сжимают стакан, по стенкам которого стекают холодные слезы конденсата. Черная папка из зернистой кожи тяжелым грузом лежит на его коленях.
Он не пьет, просто смотрит.
Его взгляд ощупывает меня медленно, методично и безжалостно, скользя от пальцев ног по напряженной внутренней стороне бедер. Он на мучительные секунды замирает в паху, в самом центре моей беззащитности, где предательски пульсирует кровь и скапливается унизительная влага. Затем этот зрительный контакт продолжает свой неотвратимый путь выше, к животу, груди и лицу.
В его глазах не найти примитивной животной похоти. Так смотрит хозяин, который лично подготовил товар к демонстрации. Он знает каждый миллиметр моего тела, и уже присвоил его, пока я спала.
— Ты... — Голос срывается, пересохшее горло саднит. — Кто меня раздел?
Вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю прикусить язык. Ответ сейчас затмевает для меня всё остальное. Он важнее холодной стали кандалов.
Максим делает глоток, не сводя с меня глаз. Лед звякает о стекло.
— А ты как думаешь, Полина? Доверил бы я кому-то другому распаковывать свой подарок?
Кровь приливает к лицу, заливая щеки пунцовым жаром стыда. Он сделал это сам. Своими руками. Представляю эту сцену: я без сознания, а он медленно, наслаждаясь процессом, лишает меня защиты.
— Ты больной ублюдок, — хриплю я. Во рту привкус железа и желчи. — Немедленно развяжи меня.
Власов ставит стакан на столик. Звук стекла о стекло в этой тишине кажется оглушительным.
— Грубость — признак страха, Полина. А страх — плохой переговорщик.
Он встает.
Каждое его движение наполнено хищной, экономной грацией. Никаких лишних жестов. Он подходит к кровати, выходя из тени в круг света, и возвышается надо мной темной скалой. Я вижу каждую деталь: идеальный шов на брюках, тяжелую пряжку ремня, холодный блеск глаз, в которых отражается мое распластанное тело.
— Переговорщик? — выплевываю, дергая руками в оковах. Кожа скрипит. — Это не переговоры. Это похищение. Статья 126 Уголовного кодекса РФ. Мой отец уничтожит тебя. Он поднимет все связи.
Максим ухмыляется, позволяя гримасе искривить губы, но этот жест не касается глаз, в которых продолжает стыть равнодушный холод мертвых льдин.
— Твой отец?
Он небрежно бросает папку на кровать, прямо рядом с моим бедром. Черная кожа рядом с белой. Контраст режет глаз.
— Твой отец, Полина Андреевна, в эту самую секунду, скорей всего, пьет виски в салоне частного джета, который держит курс на Малагу. На его оффшорном счету пять миллионов долларов — остаток от суммы, которую я заплатил за его долги. И за тебя.
Слова ударяют в грудь тяжелее кулаков.
— Ты лжешь.
— Я никогда не лгу. В этом нет необходимости, когда у тебя есть абсолютная власть. Ложь — оружие слабых, вроде твоего родителя.
Он достает из кармана брюк маленький серебристый ключ. Подбрасывает его на ладони. Блеск металла гипнотизирует.
— У нас с тобой, Полина, ситуация предельно простая. Юридически ты здесь добровольно. Андрей Исаев подписал все необходимые бумаги, передав опеку… то есть фактически — ты моя собственность.
— Рабство отменили в девятнадцатом веке.
— А экономическую зависимость — нет. И право сильного — тоже.
Власов подается вперед, уничтожая безопасную дистанцию. Его лицо оказывается пугающе близко. Жар чужого дыхания касается моей щеки, вызывая предательскую дрожь. Легкие наполняет сложный, дорогой аромат виски и табака. Привкус озона завершает этот букет, напоминая запах надвигающейся грозы.
— Я предлагаю тебе цивилизованный выбор.
Он вставляет ключ в замок левого манжета.
Щелчок.
Звук свободы. Кожаный ремень ослабевает.
— Руку, — приказывает он.
Медлю секунду, пытаясь найти подвох, затем резко выдергиваю левую руку из оков. Конечность онемела, пальцы покалывает тысячей иголок. Инстинктивно пытаюсь прикрыться, натянуть хоть что-то, сжаться в комок, но правая рука и разведенные ноги держат меня в той же постыдной, открытой позе. Я могу прикрыть лишь грудь или пах.
Инстинктивно прижимаю ладонь к груди, в отчаянной попытке возвести барьер и защитить бешено колотящееся сердце.
Жалкая, бесполезная попытка. Я все еще открыта для него там, внизу. И мысль о том, что он уже видел всё, что он касался меня там, когда снимал белье, заставляет мои пальцы сжаться в кулак.
— Открой папку, — Власов кивает на черную кожу. — И возьми ручку.
— Я ничего не буду подписывать.
— Будешь. Если хочешь получить воду. Если хочешь, чтобы с тебя сняли эту распорку. Если хочешь, чтобы твой отец благополучно существовал, а не исчез.
Его слова свинцовой плитой вдавливают меня в матрас. В глазах Максима я нахожу лишь ледяную, пожирающую пустоту. Он исполнит угрозу и уничтожит отца с абсолютным равнодушием палача. Живые люди в его мире давно превратились в сухие цифры уравнения.
Дрожащими пальцами касаюсь ледяной, будто мертвой, кожи обложки и, не давая себе шанса отступить, рывком распахиваю папку и поднимаю.
«ДОГОВОР О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ»
Буквы пляшут перед глазами. Пробегаю взглядом по строчкам. Юридический язык, сухой, безжалостный и канцелярский, описывает чудовищные вещи.
«…Сторона 2 (Полина А. Исаева) обязуется проживать по адресу, указанному Стороной 1…» «…полное подчинение внутреннему распорядку…» «…отказ от любых претензий на личное пространство и неприкосновенность…» «…согласие на любые формы взаимодействия, определяемые Стороной 1 как необходимые для воспитательных или иных целей…»
Передо мной вовсе не договор. Страницы текста фактически подписывают смертный приговор моей личности. Юридические термины лишь маскируют легализацию абсолютного насилия надо мной.
— Пункт 4.2, — подсказывает Максим, наблюдая за моим лицом, как ученый за реакцией подопытного. — Читай вслух.
Нахожу глазами нужный абзац. Текст расплывается, но смысл впивается в мозг раскаленным гвоздем.
— Сторона 1 получает эксклюзивное право полного контроля над телом Стороны 2, включая, но не ограничиваясь: выбором одежды, рациона питания, медицинских процедур, гигиенического ухода и сексуальных практик любой степени интенсивности.
Кровь отливает от лица. Листы бумаги дрожат в моей руке, издавая сухой шелест.
— Ты сумасшедший, — шепчу, поднимая на него взгляд. — Я не подпишу это. Я человек, а не вещь! Ты не можешь владеть мной.
Максим опирается руками о матрас, нависая, как коршун, закрывая собой свет. Его тень падает на мое лицо.
— Ты — актив, Полина. Дорогой, капризный, испорченный воспитанием отца, но перспективный актив. Твой папаша продал тебя, чтобы спасти свою шкуру. Теперь ты принадлежишь мне. Этот документ — лишь формальность, которая упростит нам обоим жизнь. Он определяет правила игры.
Его пальцы смыкаются на тяжелом черном корпусе, медленно высвобождая ручку из кожаной петли, и, когда золотое перо ловит хищный отблеск света, он протягивает мне этот инструмент, словно предлагая собственноручно подписать свой приговор.
— Подпиши, и я сниму распорку. Дам тебе одежду, кров и еду.
Предложение звучит как дьявольское искушение. Снять этот металл, свести ноги, прекратить эту пытку натяжением, вернуть себе хоть каплю физического комфорта… Тело кричит «Да!». Измученные мышцы умоляют о пощаде. Но мой гордый, холодный разум вопит «Нет!».
— А если не подпишу? — Мой голос дрожит, но я вздергиваю подбородок.
Власов медленно выпрямляется. Он убирает ручку от меня и начинает вертеть её в руках, задумчиво глядя на мое обнаженное тело.
— Если не подпишешь… — Он делает паузу, и тишина сгущается. — Тогда я уйду. Выключу свет, но оставлю камеры ночного видения. Заберу воду. Дверь останется запертой. И ты останешься так.
Ледяной кончик ручки касается кожи. Гладкий металл медленно ползет от колена вверх. Тело отвечает предательской дрожью. Я пытаюсь отстраниться, но стальные браслеты впиваются в запястья и гасят любой рывок.
— Час. Два. Сутки. Мышцы начнут спазмировать по-настоящему. Жажда станет невыносимой. И все это время ты будешь лежать с раздвинутыми ногами, открытая, доступная для любого, кто войдет.
Холодный металл ручки вжимается в кожу промежности. Тело пронзает острый спазм страха. В этом жесте нет ни капли желания. Максим лишь безжалостно демонстрирует свою власть и нависшую надо мной угрозу.
— А потом я пришлю сюда своих охранников. Не для насилия, нет. Просто посмотреть и оценить. Может быть, сделать пару фото для твоего отца, прежде чем его самолет упадет.
Cмаргиваю закипающую в уголках глаз едкую влагу унижения и бессильной ярости, титаническим усилием воли подавляя рвущийся наружу всхлип, потому что скорее захлебнусь собственной гордостью, чем позволю себе заплакать перед ним.
— Ты чудовище.
— Я — реальность, от которой тебя прятали, — жестко отрезает он. — Искусство требует жертв, не так ли? Твоя мать любила повторять это. Сейчас твоя жертва — гордость.
Упоминание матери становится той самой последней каплей, что рушит плотину моего самоконтроля, и боль пронзает грудную клетку острее самой изощренной физической пытки, принося с собой парализующее кровь осознание того, что он знает абсолютно всё.
— Дай ручку, — шиплю сквозь зубы.
Максим не улыбается и не торжествует. Он просто протягивает мне инструмент моей капитуляции.
Кладу папку на себя. Пальцы деревенеют и с трудом обхватывают корпус ручки. Прижимаю папку к тяжело вздымающейся груди, потому что дотянуться до другой опоры сейчас невозможно. Острие вгрызается в лист, и чернила оставляют на бумаге густой, необратимый след.
Полина Исаева.
Подпись выходит кривой, ломаной, как и моя жизнь в этот момент.
Швыряю ручку в сторону, на край кровати.
— Доволен? Снимай это!
Власов демонстративно растягивает время, медленно притягивая к себе папку и изучая подпись с дотошностью палача, а затем с издевательской небрежностью дует на давно высохшие чернила, прежде чем окончательно захлопнуть документ.
— Умная девочка. Рациональность тебе к лицу.
Максим снова достает ключ и склоняется к моему запястью, чтобы с коротким металлическим щелчком освободить меня, позволяя правой руке, налитой свинцовой тяжестью, безвольно упасть на простыню.
Затем он перемещается к ногам. Его руки касаются моих лодыжек. Ладони горячие, сухие, властные. От этого контраста с холодным металлом по позвоночнику бежит предательская дрожь. Мое тело реагирует на него, на его близость, на его силу, и я ненавижу себя за это. Ненавижу этот жар, вспыхивающий внизу живота вопреки моей воле.
Он не торопится, медленно отвинчивает фиксатор на распорке. Металлический шест со звоном скатывается на пол.
— Можешь свести ноги, — тихо произносит он, не отпуская мои щиколотки.
Судорожно свожу колени, сжимаясь в позу эмбриона, пытаясь закрыться, спрятаться, исчезнуть. Боль от притока крови в затекшие конечности ослепляет. Из горла вырывается сдавленный стон.
Думаю, что он уйдет. Что оставит меня одну, как и обещал. Сжавшись в комок, я жду звука закрывающейся двери.
Но вместо этого его тяжелая и требовательная рука ложится мне на плечо.
— Вставай.
— Ты сказал... ты сказал, что дашь одежду, — шепчу, прижимая колени к груди еще сильнее.
— Сначала нужно смыть с тебя прошлую жизнь.

Глава 3

ПОЛИНА
Власов подводит меня к стене, открывает скрытую дверь и подталкивает. Сам же остается в спальне.
Скрытая дверь открывает проход в царство черного мрамора. Холодное пространство напоминает не ванную, а прозекторскую для вскрытия человеческих душ. Зеркальная поверхность во всю стену швыряет мне в лицо доказательства моего падения.
Кожу запястий жгут багровые полосы от ремней. Мышцы все еще сводит судорогой от проклятой распорки. Спутанные волосы торчат в разные стороны, а в расширенных зрачках отражается животный ужас загнанного зверя.
Резко отворачиваюсь от зеркала, отказываясь смотреть в глаза той новой реальности, где гордая Полина Исаева за один час перестала существовать как личность, уступив место дорогой вещи, финансовому активу и юридически заверенной строчке в договоре.
Дрожащие пальцы скользят по сенсорной панели. Хром обжигает холодом. Поток воды обрушивается сверху тяжелым, сплошным занавесом. Выкручиваю термостат почти до предела. Мне нужно не просто согреться. Я должна выжечь его прикосновения. Необходимо снять верхний слой кожи, как змея сбрасывает старую шкуру, чтобы избавиться от фантомного ощущения его взгляда, пропитавшего меня насквозь запахом сандала и озона.
Вода барабанит по голове, заглушая мысли. Густой и влажный пар заполняет легкие. Я тру себя жесткой натуральной губкой, с остервенением проходясь по плечам, груди, животу. Кожа горит, краснеет, но чувство грязи не уходит. Оно засело глубже, под ребрами, там, где пульсирует унизительное осознание собственной беспомощности.
Собственность.
Это слово стучит в висках в ритме тахикардии. Я продала себя. Подписала приговор собственной рукой, которая теперь дрожит, роняя мыльную пену.
Сквозь шум воды я не слышу звука открываемой двери. Не слышу шагов. Но пространство вокруг меняется. Воздух становится плотнее, наэлектризованнее, словно перед грозовым разрядом. Древний животный инстинкт заставляет волоски на руках встать дыбом.
Резко оборачиваюсь, прижимая одной рукой губку к груди, а другой — прикрывая самое сокровенное, как жалкий щит.
Максим Власов стоит прямо передо мной.
Он шагает под струи, не раздеваясь. Вода мгновенно пропитывает дорогую ткань белой рубашки, делая её прозрачной второй кожей, прилепляя к мощному рельефу плеч и груди. Тяжелые капли стекают по его черным волосам, бегут по лбу, срываются с прямого носа, но он даже не моргает. Его брюки темнеют, тяжелеют, облепляя бедра.
Сюрреализм происходящего выбивает воздух из легких. Он портит костюм просто потому, что может. Просто потому, что ему плевать на вещи. Ему нужна я.
— Что ты делаешь? — мой крик тонет в шуме воды, звучит жалко и пискляво. — Выйди! Немедленно выйди!
Он не отвечает, просто делает шаг вперед. Глухое эхо его поступи кажется страшнее любого грома, воплощая в себе саму неизбежность.
Власов сокращает дистанцию. Я пячусь, пока лопатки не врезаются в ледяной мрамор стены. Контраст между кипятком спереди и холодом сзади вызывает шок. Бежать некуда. Я заперта в стеклянном кубе с хищником, для которого нет понятия «личное пространство».
— Второй урок по принятию себя. Ты плохо стараешься, Полина, — его голос звучит низко, пробиваясь сквозь шум воды прямо в мозг, вибрируя в диафрагме. — Грязь не снаружи. Она внутри. В твоем страхе и лицемерии.
Максим протягивает руку, и я дергаюсь, пытаясь ударить, но он с ленивой грацией змеи перехватывает мое запястье, сжимая его до ноющей боли в костях, пока другой рукой вырывает губку из моих пальцев.
— Повернись.
— Пошел ты, — шиплю, скалясь. — Я не твоя кукла.
Максим делает еще полшага. Теперь он вплотную. Я чувствую жар, исходящий от его тела сквозь мокрую одежду. Запах его парфюма раскрывается под горячей водой, становится удушающе-пряным, заполняя собой всё.
— Ты подписала контракт, — напоминает он ровным тоном, от которого кровь стынет в жилах. — Пункт о подчинении. Повернись. Или я разверну тебя силой, и тогда мне придется быть грубым. А я, признаться, хотел начать наше сожительство с... заботы.
Он смотрит на меня темной, затягивающей бездной. Намек на шутку исчез без следа. Я вижу лишь холодную сталь воли, что когда-то переломила хребет моему отцу, а теперь выбрала своей мишенью меня.
Инстинкт самосохранения вопит, заглушая гордость. Медленно, стиснув зубы до скрипа, поворачиваюсь к нему спиной. Упираюсь лбом в гладкую, скользкую стену, дрожа всем телом от ярости и унижения.
Губка касается спины. Сначала между лопаток.
Я готовлюсь к грубости, к резкому рывку или вспышке боли. Однако движения Максима оказываются медленными, тягучими и пугающе гипнотическими. Жесткая мочалка скользит вдоль позвоночника с выверенным нажимом, достаточно сильным для ощущения чужой власти, но слишком осторожным для травмы.
Происходящее меньше всего напоминает мытье, превращаясь в мрачный ритуал присвоения. Он методично стирает мою волю сантиметр за сантиметром, чтобы оставить на ее месте свой неизгладимый след.
— Твой отец никогда не знал, что с тобой делать, — говорит он мне в затылок. Горячая вода стекает по моей спине, смешиваясь с пеной. — Он видел в тебе красивую безделушку для витрины. Хрупкую вазу, которую нужно держать под стеклом, чтобы не разбилась.
Рука с губкой скользит ниже, к пояснице, очерчивая ямочки. Вздрагиваю, выгибаясь, пытаясь уйти от контакта, но тем самым только плотнее прижимаюсь ягодицами к его бедрам.
— А я вижу другое, — продолжает он, и его дыхание касается моего мокрого уха. — Я вижу сталь под этой бледной, аристократичной кожей. Я вижу огонь, который ты так старательно заливаешь своими книгами по искусству, своим снобизмом и напускной холодностью.
Максим отбрасывает губку, и она шлепается на пол с мокрым, чавкающим звуком.
Теперь только его руки.
Его большие, мокрые ладони ложатся мне на талию. Пальцы впиваются в бока, по-хозяйски, уверенно. Он скользит вверх, к ребрам, едва касаясь основания груди большими пальцами.
— Ты ненавидишь меня, — констатирует он.
— Я презираю тебя, — выдыхаю в стену, закрывая глаза. — Ты — всё, что я ненавижу в этом мире. Грубая сила. Деньги. Цинизм.
Власов резко разворачивает меня к себе. Вжимает лопатками в камень так, что выбивает воздух.
Его глаза, как два черных омута. Пожирают меня расширенными зрачками. Вода стекает по его лицу, делает ресницы слипшимися стрелами. Мокрая рубашка стала прозрачной, обнажая смуглую кожу торса, темные ореолы сосков, жесткие линии мышц. Он выглядит диким, первобытным богом дождя, сошедшим с ума.
— Презираешь? — он ухмыляется, и эта ухмылка страшнее любой угрозы, потому что в ней — знание. — Твое тело — худший предатель, Полина. Оно говорит об обратном.
Его взгляд падает на мою грудь.
И я понимаю, что он прав.
Холод стены, жар воды, адреналин страха и его близость сотворили с моей физиологией то, чего я боялась больше всего. Мои соски отвердели, болезненно напряглись, требуя прикосновения. Грудь вздымается тяжело и рвано. Внизу живота, в самом центре моего существа, там, где должна быть пустота и холод, разливается тягучий, темный жар. Только не так, только не он... Ведь мое тело ни на кого из бывших так не реагировало, именно поэтому до постели никогда не доходило...
Я отказываюсь называть происходящее желанием и признавать поражение. Мое тело лишь подчиняется инстинктам жертвы, загнанной хищником. Стокгольмский синдром искажает реальность. Нервная система дает извращенный сбой в ответ на абсолютное доминирование.
Но Максиму плевать на нюансы психологии. Он видит результат.
— Лгунья, — шепчет он, склоняясь ко мне.
Рывок, и он притягивает меня к себе, ликвидируя последние миллиметры пространства. Мое голое, скользкое от мыла тело врезается в его промокшую одежду.
Сознание захлебывается в перегрузке. Грубая шерсть его брюк саднит бедра, ткань рубашки сжигает кожу на груди, а упирающаяся в меня явная эрекция пугает до чертиков. Каждое движение ощущается проходом наждака по оголенным нервам. Жесткие пуговицы впечатываются в мою плоть, оставляя на ней горящие метки.
Его рука зарывается в мои мокрые волосы на затылке, натягивает их, заставляя запрокинуть голову. Моя шея открыта и беззащитна. Яремная вена бьется под тонкой кожей, как пойманная птица, отсчитывая секунды моего падения.
Максим склоняется, и я замираю в ожидании грубого, карающего поцелуя, до боли сжимая губы перед неизбежным, властным вторжением.
Но он не целует.
Он зарывается лицом в изгиб моей шеи, безошибочно находя место, где под тонкой кожей бешено колотится пульс, и втягивает воздух с пугающей, хищной жадностью, словно пытаясь присвоить сам мой запах. Горячие губы замирают в миллиметре от контакта, позволяя жесткой щетине царапать чувствительную плоть за ухом, и эта грубая ласка мгновенно посылает высоковольтный разряд тока вдоль позвоночника, заставляя низ живота сжаться в сладком, болезненном спазме.
— Теперь ты принадлежишь мне, — рычит он мне в кожу, и вибрация его голоса отдается в моем позвоночнике, заставляя колени дрожать. — Каждая клеточка. Каждый вдох. Каждый удар твоего сердца, который сейчас пытается проломить ребра.
Неконтролируемая дрожь сотрясает тело, смешивая ледяной озноб с испепеляющей яростью и тем самым болезненным, постыдным возбуждением, что распускается внутри ядовитым цветком вопреки моим отчаянным попыткам его задушить.
Ладони помимо воли накрывают его плечи, используя врага как единственную точку опоры, чтобы не рухнуть на землю, пока онемевшие пальцы судорожно сминают влажную ткань рубашки.
— Ты купил мое время, а не душу, — хриплю, пытаясь оттолкнуть его. Мои ладони упираются в его мокрую грудь. Под тканью — стальные, каменные мышцы. Я словно пытаюсь сдвинуть скалу. — Ты никогда не получишь меня настоящую.
Максим поднимает голову. Вода стекает с его волос на мое лицо, смешиваясь с моими злыми слезами, которые я даже не заметила. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я вижу золотые искры в его радужках.
— Душа идет в комплекте, Полина. Ты просто еще этого не поняла. Ты думаешь, что ненавидишь меня за то, что я сделал с твоим отцом? Нет. Ты ненавидишь меня за то, что я единственный, кто заставляет тебя чувствовать.
Власов резко отпускает меня, и я едва не падаю, лишившись опоры, сползаю спиной по стене, хватаясь за скользкий поручень.
Он делает шаг назад и выходит из-под струи. Дорогая ткань облепила тело второй кожей, выставляя напоказ каждый мускул. Вода стекает с брючин и собирается в темные лужи на кафеле. Испорченная одежда не делает его жалким. Он возвышается надо мной подобно сошедшему с пьедестала идолу. Мокрый, разрушительный и пугающе великолепный в своей порочности.
Максим протягивает руку и резким движением выключает воду.
Тишина обрушивается на нас, оглушая после шума ливня. Слышно только мое тяжелое, сиплое дыхание, стук крови в ушах и звук капель, падающих с нас на пол. Кап. Кап. Кап. Как отсчет времени до моей окончательной капитуляции.
— А теперь слушай внимательно, — его тон меняется мгновенно. Исчезает звериная хрипотца, возвращается холод металла и деловая хватка. — Выйдешь отсюда. На кровати лежит одежда.
Он делает паузу, и его взгляд снова скользит по моему телу, фиксируя каждую деталь, каждую мурашку, каждый сантиметр моей наготы, словно ставит инвентарный номер.
— Наденешь всё, что там есть. Включая белье. И не вздумай спорить с размером или фасоном. Я знаю твои параметры лучше, чем ты сама.
— Ты следил за мной? — выдыхаю.
— Вопросы здесь задаю я. После того как оденешься, выйдешь из комнаты. Тебя будет ждать охрана. И запомни, Полина Андреевна: из этого пентхауса ты выйдешь только тогда, когда я разрешу. Или когда ты мне надоешь.
Максим разворачивается и выходит, не оглядываясь. Его мокрые следы остаются темными клеймами на черном мраморе. Стеклянная дверь захлопывается за его спиной, отсекая меня от мира. Я остаюсь одна. Нагота обжигает холодом, вода стекает по дрожащему телу, а внутри разрастается тяжелое чувство тотального уничтожения.
Сползаю по стене на пол, обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, которая идет изнутри. Кожа горит от его прикосновений. В носу стоит его запах.
Горло спазмирует от душащих рыданий, но глаза остаются сухими, выжженными яростью и тем липким, нутряным ужасом, который вызывает не сам мучитель, а пробудившаяся в ответ на его хватку темная сторона моей натуры.
Я боюсь не его силы, а того незнакомого существа, что сладко потянулось внутри, стоило его пальцам сомкнуться на моей талии, требуя не оттолкнуть хищника, а прижаться к нему в поисках гибельной близости, которой у меня никогда не было.

Глава 4

ПОЛИНА
Вода уже не течет, но гул в ушах продолжает нарастать и пульсирует в висках глухим набатом. Боль ввинчивается в основание черепа. Я сползаю по стене душевой кабины. Прозрачные перегородки превращают пространство в огромный стеклянный куб. Он напоминает музейную витрину для редкого экспоната, а не место для омовения.
Остывающие капли медленно ползут по разгоряченному телу. След каждой из них обжигает кожу ледяным прикосновением призрака.
Максима здесь больше нет, но удушливый шлейф никуда не делся. Сложная смесь сандала, озона и дорогого табака сплетается с чем-то животным и мускусным. Аромат въелся в поры кафеля, пропитал густой пар и теперь заполняет мои легкие, вытесняя кислород.
Делаю судорожный, рваный вдох в попытке выкашлять чужеродное присутствие из себя. Вместо облегчения я лишь глубже втягиваю напоминание о его недавнем вторжении. Он возвышался здесь минуту назад, полностью одетый и властный, и его фигура нависала над моей беззащитной наготой.
Мои руки начинают дрожать, и я с силой обхватываю себя за плечи, впиваясь ногтями в кожу до красных полумесяцев, пытаясь физической болью заглушить эхо его слов. «Ты принадлежишь мне» . Эта фраза рикошетит от мраморных стен, врезаясь в сознание страшнее любого удара, потому что синяки проходят, а клеймо собственности выжечь невозможно.
Мне необходимо покинуть эту стеклянную клетку. Оставаться внутри значит признать поражение и свернуться эмбрионом на мокром полу в ожидании, когда меня заберут словно сломанную куклу. С силой толкаю тяжелую дверь. Ступни мгновенно обжигает ледяной холод полированного камня.
Пальцы судорожно сжимают огромное белоснежное полотенце, сорванное с подогреваемой вешалки. Египетский хлопок грубо скребет по влажному телу. Я растираю кожу яростно, до пунцовых разводов, и пытаюсь содрать с себя фантомное ощущение его тяжелого взгляда. Соски болезненно твердеют от трения.
Предательский отклик организма захлестывает меня волной тошнотворной ненависти к самой себе. Моя плоть отзывается на роскошь, животный страх и его незримую близость. Внизу живота начинает пульсировать сладкая тяжесть.
Отшвырнув влажное полотенце, выхожу в спальню и замираю, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену, потому что за те десять минут, что я провела под душем, реальность в комнате была полностью переписана.
Следы борьбы, хаос смятых простыней и тяжелый, животный запах исчезли без остатка. Их место заняла чистота. Графитовое белье натянули с такой хирургической жестокостью, что о край подушки можно порезаться. Идеальная гладкость ткани вызывает озноб, пугая куда сильнее ночного разгрома.
Безупречный порядок служит немым манифестом его тотального контроля. Моя личная трагедия для местного персонала стала лишь поводом для внеплановой уборки. Я чувствую себя грязью, досадным пятном, которое безжалостно стерли и привели в надлежащий, товарный вид.
На краю этой идеальной кровати, словно подношение жестокому языческому божеству, лежит одежда, и я подхожу ближе, ступая тихо, как вор в чужом храме.
Черный цвет затапливает пространство, жадно поглощая скудный свет, пока мои пальцы скользят по невесомому кружеву La Perla, и знакомый узор отзывается внутри болезненным уколом узнавания.Преступная роскошь, изощренное сплетение шелка и нитей, достойное музейной витрины, рядом с которым ожидают своего часа тончайшие чулки и строгое платье-футляр.
Взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках привычных мне вещей: джинсов, растянутого свитера и простого хлопка, служивших мне броней и основой личности, но они исчезли без следа.
Монолитные встроенные шкафы с гладкими панелями хранят гробовое молчание, заставляя меня застыть посреди этой чужой крепости и ощутить кожей пронизывающий холод абсолютной уязвимости. Единственный доступный способ прикрыть наготу требует акта полного подчинения. Мне предстоит облачиться в униформу, которую для меня собственноручно выбрал мой тюремщик.
— Ублюдок, — шепот срывается с губ, но в огромной комнате он звучит жалко и беспомощно.
Пальцы сжимают крошечный треугольник шелка. Ткань скользит вверх по ногам и обжигает кожу прохладной, порочной лаской. Белье сидит пугающе идеально, словно вторая кожа. Застежка бюстгальтера щелкает спереди. В этой маленькой детали скрывается кричащее обещание моей доступности.
Жесткие косточки приподнимают грудь, а кружево не прячет наготу, лишь бесстыдно обрамляет ее. Я опускаюсь на край кровати и раскатываю тончайший капрон чулок. Шлепок силиконовой резинки о бедро разрывает тишину.
Я превратилась в безвольный манекен в руках извращенного кукловода. Он знал мои размеры до миллиметра и заранее просчитал каждый нюанс визуального эффекта. Внутренности скручивает болезненный спазм от осознания.
Происходящее не является случайным похищением.
Платье скользит по телу, плотный шелк течет по изгибам, облипая талию и бедра, а молния на боку идет туго, заставляя выпрямить спину и втянуть живот. Этот наряд дисциплинирует, не позволяя сутулиться или расслабиться, создавая обманчивое впечатление целомудренной строгости глухим воротом, в то время как спина остается открытой до самой поясницы, обнажая уязвимость.
Последний штрих — черные лаковые лодочки Christian Louboutin на шпильке убийственной высоты с подошвой цвета крови, по которой мне предстоит идти. Всунув ноги в жесткую колодку, я чувствую, как напрягаются икры, и осанка меняется мгновенно, делая меня выше, но лишая возможности бежать. В таких туфлях можно только дефилировать.
Подойдя к ростовому зеркалу, я не узнаю отражение, из которого на меня смотрит незнакомка с бледной до синевы кожей, контрастирующей с черным шелком. Влажные темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и скулы, а глаза превратились в два провала в бездну, где плещется страх, перемешанный с кристальной яростью.
Я выгляжу дорого, порочно, я выгляжу как его женщина, и самое страшное в этом образе — эстетика нуара, доведенная до абсолюта. Мой отец безуспешно пытался вылепить из меня принцессу, но Власов одним жестом делает из меня королеву преисподней.
— Соберись, Исаева, — приказываю я своему отражению глухим, чужим голосом. — Ты не вещь, у тебя есть интеллект, используй его как оружие.
Мне нужна стратегия, потому что истерики, слезы и мольбы — это валюта дешевых драм, на которую Власов не купится, ведь он питается чужими эмоциями. Он — гроссмейстер садизма, и чтобы выжить, я должна играть по его правилам, держа фигу в кармане, используя холодность, дистанцию и сарказм как единственную доступную защиту. Он хочет покорности, но получит ледяную статую, о которую можно сломать зубы.
Резкий, короткий стук в дверь разрывает тишину, звуча не как вопрос или просьба, а как безапелляционное уведомление. Вздрагиваю, пульс совершает болезненный скачок, и я поворачиваюсь к двери именно в тот момент, когда ручка опускается вниз.
— Полина Андреевна.
На пороге стоит не Максим, а мужчина средних лет с лицом настолько неприметным, что черты стираются из памяти, стоит лишь отвести взгляд. Цербер в сером костюме, от которого исходит аура мокрого асфальта. Он не переступает порог, соблюдая невидимый протокол, и его взгляд скользит по мне быстро, профессионально, сканируя на наличие угроз, а не женских прелестей. Он проверяет, не спрятала ли я пилку для ногтей в рукаве и не собираюсь ли кинуться на него с тяжелой пепельницей.
— Максим Константинович ожидает вас к завтраку.
— Я не голодна, — мой голос звучит тверже, чем я ожидала, и стальные нотки прорезаются сквозь внутреннюю дрожь.
— Это не обсуждается, — тон Сабурова ровный, лишенный эмоций. — Следуйте за мной.
Мужчина делает шаг в сторону, освобождая проход, и хотя его поза расслаблена, я вижу, как напряжены мышцы под пиджаком, понимая, что в случае отказа он понесет меня силой, аккуратно, чтобы не помять платье, но неизбежно. Вздернув подбородок, цепляюсь за остатки гордости и выхожу в коридор, потому что не позволю тащить себя как мешок.
Цокот моих каблуков по паркету звучит вызывающе громко в огромном пентхаусе, который больше напоминает музей современного искусства, построенный для одного-единственного зрителя.
Пространство давит масштабом, высокими потолками и стенами цвета сырого бетона, а кондиционированный, мертвый воздух лишен запахов жизни. Мы идем по длинной галерее, где слева за панорамными окнами в утренней дымке расстилается мегаполис, превратившийся с этой высоты в схематичный макет.
Я нахожусь в башне дракона, на девяностом этаже, отрезанная от реальности невидимым силовым полем денег и безграничной власти.
Справа на стенах висят картины, и я невольно замедляю шаг, когда профессиональный инстинкт срабатывает быстрее страха, позволяя опознать подлинники. «Черный квадрат» Малевича висит здесь не как репродукция, а как оригинал, черная дыра, поглощающая смысл и свет, соседствующая с геометрическими абстракциями Лисицкого.
Острые углы, агрессивные линии, красный клин, бьющий белое — это не просто коллекция, это диагноз, подтверждающий отсутствие здесь импрессионистов с их игрой света или наивных романтиков.
Только супрематизм и конструктивизм, искусство, отрицающее чувства и воспевающее чистую форму, структуру и диктат геометрии, окружают Власова, и теперь я стала частью этой композиции, лишним элементом хаоса, который нужно насильно вписать в рамку.
— Не отставайте, — голос цербера возвращает меня в реальность.
Мы подходим к высоким двустворчатым дверям из черного дерева, массивным, как врата в преисподнюю, и когда охранник распахивает их, я щурюсь от яркого света, заливающего столовую.
Солнце бьет через огромные окна, отражаясь от хрусталя и серебра, создавая оглушающий контраст с мрачным коридором. Посреди огромного пространства стоит длинный стол, покрытый черным лаком, с идеальной сервировкой и белыми лилиями в вазе — единственным живым элементом в этом царстве мертвой материи.
Во главе стола сидит Власов, и он разительно изменился, сменив образ мокрого, дикого хищника на олицетворение безупречного успеха. Темно-синий костюм-тройка, сшитый на заказ, сидит на нем идеально, а белоснежная сорочка, расстегнутая на одну верхнюю пуговицу, открывает загорелую шею. Лишь слегка влажные уложенные волосы напоминают о том, что произошло полчаса назад, пока он держит чашку с кофе и лениво листает новости на планшете.
Максим выглядит спокойным и будничным, словно напротив него не стоит похищенная женщина, которую он только что купил у отца, но даже сидя, он занимает собой всё пространство, излучая волну уверенности такой плотности, что воздух вокруг кажется наэлектризованным.
Застываю в дверном проеме, не в силах сделать шаг, чувствуя себя обнаженной, несмотря на платье, или, скорее, именно благодаря этому платью. Он не поднимает головы, его взгляд прикован к экрану, но я знаю, что он чувствует мое присутствие, замечая, как едва заметно напрягается линия его челюсти и дергается уголок губ в намеке на ухмылку.
Тишина затягивается, становясь вязкой, пока он дрессирует меня ожиданием.
— Не стой в дверях, Полина, — произносит он наконец низким, бархатным голосом с легкой хрипотцой, не повышая тона. — Твой кофе стынет, а я не люблю ждать и ненавижу холодный напиток.
Власов медленно поднимает бездонные глаза, в которых нет тепла, только холодный, аналитический интерес и темное пламя. Он медленно и собственнически окидывает меня взглядом от туфель до макушки, словно проверяет, хорошо ли сидит попона на его новой лошади, и на секунду в его глазах вспыхивает жуткая смесь удовлетворения и голода.
— Сядь, — приказывает он, указывая на стул справа от себя, выбирая позицию не врага напротив, а подчиненного рядом. — Завтрак — самая важная часть дня, нам нужны силы. Тебе — чтобы принять новую реальность, а мне — чтобы научить тебя в ней жить.