Внеклассное чтение

Бери от жизни всё

*Слоган: «Sprite. Не дай себе засохнуть!»*

Забудьте голливудские штампы. Катастрофа — по крайней мере, моя личная — не начиналась со взрыва. Она началась с тишины в кабинете отца. Такой плотной, словно из комнаты разом выкачали весь воздух. И единственное, что нарушало этот вакуум, — мерзкое механическое жужжание.

Осень девяносто девятого в Москве напоминала истеричку с гранатой. Город трясло. Все ждали миллениума, как второго пришествия, мели доллары по двадцать семь в бронированных обменниках и шепотом обсуждали «Проблему-2000». Якобы в новогоднюю ночь компьютеры сойдут с ума, обнулят счета и запустят ядерные ракеты чисто по приколу. Воздух был пропитан густым коктейлем из выхлопных газов, дорогих духов и шальных денег. Жить торопились. Жить хотели дорого, ярко и прямо сейчас.

Я стоял у панорамного окна отцовского офиса на Тверской. Бронированное стекло надежно отсекало меня от слякоти и суеты, в которой копошились обычные смертные. Здесь, на седьмом этаже, пахло дорогой кожей, эспрессо и абсолютной властью. Москва казалась просто беззвучной декорацией за толстым стеклом. Игрушечным городом, которым отец управлял отсюда. В свои восемнадцать я искренне верил, что схватил бога за бороду. Второй курс МГИМО, швейцарский хронометр по цене «двушки» в Бибирево и ключи от серебристой «Ауди ТТ», приятно холодящие карман. Жизнь была понятной, как меню в ресторане «Пушкин»: тыкаешь пальцем в самое дорогое, папа оплачивает. Была. Ровно до этой минуты.

— Сядь, — голос отца прозвучал глухо, будто из подземелья. Николай Северский даже не смотрел в мою сторону. Он методично, лист за листом, скармливал шредеру документы.

*Взжик. Взжик.* Бумага с грифами «Секретно» превращалась в тонкую лапшу. Обычно этим аппаратом заведовала секретарша Леночка, обладательница четвертого размера и таланта варить кофе одной силой мысли. То, что отец резал сейчас сам, пахло тюрьмой или кладбищем. Сегодня приемная была девственно пуста. И это пугало больше, чем скачки валют. В углу, тяжелой тенью вдавившись в кресло, застыл Макар. Начальник безопасности. Человек, с которым отец прошел мясорубку начала девяностых. Макар меньше всего походил на тупого быка с перебитым носом и бритым затылком — умное лицо, цепкий взгляд и абсолютное спокойствие удава перед обедом. Он монотонно щелкал крышкой Zippo.

*Щелк. Клац. Щелк. Клац.* В тишине кабинета этот звук бил по нервам наотмашь. Я опустился в кресло. Сердце пропустило удар, а потом гулко забилось где-то в горле. Отец никогда не суетился. Если Николай Северский лично уничтожает бумаги, значит, дело пахнет не жареным. Оно пахнет порохом.

— Проблемы? — спросил я, стараясь держать марку.

— У нас война, Демьян. Отец наконец оторвался от шредера. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд оставался стальным. — Те, кого мы отодвинули от кормушки пять лет назад, вернулись. Аппетит у них зверский. Хотят реванша. И начнут с самого больного — с семьи.

Я хмыкнул, закидывая ногу на ногу. Демонстративное спокойствие давалось с трудом.

— Найми больше охраны. Удвой штат. Купи броневик. Макар, — я кивнул безопаснику, — ты же профи. Не дашь меня в обиду? Макар захлопнул зажигалку и посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни страха — только ледяной расчет. Так хирург смотрит на пациента, прикидывая шансы дотянуть до утра.

— Я не Господь Бог, Демьян Николаевич. И бронежилет голову не закрывает. Снайперу нужно полторы секунды. Мы не сможем контролировать каждый ваш шаг в Москве. Вы слишком заметны. Ваша «Ауди» — как мишень в тире с подсветкой.

Отец бросил в шредер последнюю папку. Механизм сыто рыгнул и затих. Тишина стала оглушительной.

— Мать уже в воздухе, — отец захлопнул сейф, словно ставил точку в моей прошлой жизни. — Частный борт, летит в Швейцарию. С ней два проверенных человека. Официально — на воды, нервы лечить.

— А я? — оживился я, моментально представив шопинг на Оксфорд-стрит. — Лондон? Или сразу Штаты? Давно хотел язык подтянуть.

— Нет. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. Но не с холодом, а с отчаянием. В его взгляде читалось страшное понимание: я был не просто «слабым звеном», я был его открытой раной. Он видел во мне даже не проблему, а свою главную, смертельную уязвимость — единственную точку, куда его можно ударить так, чтобы он не встал.

— В Европе тебя найдут быстрее, чем здесь. За границей у этих людей руки развязаны еще больше. Ты едешь в место, где тебя никто не будет искать. Потому что никто в здравом уме не поверит, что мой сын может там оказаться. Макар молча положил на стол передо мной потертую кожаную папку и обычный металлический ключ с дешевым пластиковым брелоком.

— Куда? — я сглотнул, глядя на этот обшарпанный ключ, который никак не монтировался с моей жизнью. — В Серпухов, — припечатал отец.

— За сто километров от МКАДа. Слово прозвучало в этом кабинете как грязное ругательство. Я моргнул, уверенный, что ослышался.

— В Серпухов? Пап, ты сейчас серьезно? Это же заповедник гопников и тоски. Я там сдохну от скуки через неделю. — Зато останешься живым, — отрезал отец.

— Поживешь у тетки Клавдии. Меня передернуло. Тетка Клава. Это значило хрущевку. Тесноту, скрипучие полы и тот неистребимый запах жареного лука и дешевого мыла, который въедается в одежду намертво. Запах убогой жизни, от которой я был надежно отгорожен нулями на отцовских счетах.

— Ты шутишь? — голос предательски дрогнул.

— Ты хочешь засунуть меня в панельную «двушку»? К тетке с ее коврами на стенах? Я резко вскочил, задев локтем тяжелую малахитовую подставку на столе. Дорогая перьевая ручка со звоном покатилась по полированному дереву.

— Да лучше в бункер! Запри меня на конспиративной квартире, сними закрытую базу отдыха с охраной по периметру! Но не в эту нищету, пап!

— Дыра — это именно то, что нам нужно, — вмешался Макар. Его спокойный голос действовал как ледяной душ.— В Москве у них прикормлен каждый второй мент, каждая уборщица в вашем любимом клубе и половина нашей же наружки. Этот город простреливается насквозь. Вас продадут быстрее, чем вы успеете допить свой эспрессо. Вы слишком заметны, Демьян Николаевич. А Серпухов — это слепая зона. Грязная панелька, заводской район. Никому в голову не придет искать наследника империи Северского среди пролетариата. Там вы станете невидимкой.

Ведь вы этого достойны

«Tefal. Ты всегда думаешь о нас».

Утро понедельника в конце ноября девяносто девятого напоминало личное оскорбление. За окном — непроглядная муть, настоящая чёрная дыра. В ней тонули мокрые ветки тополей и надежды на светлое будущее. Одинокий фонарь у подъезда светил так тускло, словно работал на честном слове и одной окислившейся батарейке. Ветер швырял в стекло ледяную крупу, старая рама жалобно скрипела, но держала оборону.

Я лежала под двумя одеялами, забаррикадировавшись от реальности, и малодушно торговалась с судьбой. Ну, пожалуйста. Пусть отменят понедельники. Пусть объявят карантин по случаю эпидемии лени. Пусть инопланетяне захватят этот город, лишь бы мне не пришлось высовывать нос из теплого кокона. Но будильник, пластмассовый китайский уродец кислотно-зеленого цвета, был безжалостен. Его писк сверлил мозг, не оставляя шансов на спасение.

6:30.

Пора. Я рывком откинула одеяло и тут же пожалела об этом. Холод мгновенно вцепился в плечи, пополз мурашками по спине. Батареи в моей хрущевке на третьем этаже грели с таким же энтузиазмом, с каким я собиралась сегодня в школу — то есть были едва теплыми. ЖКХ в нашем городе, похоже, считало, что закаливание — лучший путь к здоровью нации. На кухне, шаркая шерстяными носками по ледяному линолеуму, я первым делом щелкнула кнопкой чайника. Тот самый, белый, пластиковый, с гордой надписью: *«Tefal»*, который, судя по рекламе, всегда думает о нас.

— Ага, конечно, — пробормотала я, глядя, как закипает вода. — Если бы ты обо мне думал, ты бы превратился в камин. Или в билет до Сочи. Или хотя бы в мужика, который починит эти чертовы окна. Пока чайник набирал обороты, готовясь к взлету, я прижалась поясницей к подоконнику и посмотрела во двор. Темнота, грязь, лужи, покрытые тонкой коркой льда. Серый город, серые будни. Мне двадцать один год. Я на пятом курсе филфака. И сегодня — день моего личного эшафота. Педагогическая практика.

Слово «учительница» звучало гордо только в советских фильмах, где все ходили с просветленными лицами. В реальности же это означало подъем в шесть утра, нищенскую ставку (пусть я пока и практикантка, но перспективы видела ясно) и тридцать подростков, которым литература нужна примерно так же, как собаке пятая нога. Одиннадцатый класс. Почти мои ровесники. Разница в три-четыре года — это ничто. Они будут смотреть на меня, оценивать, искать слабые места. А я должна буду стоять у доски, вещать про «лишних людей» и делать вид, что я здесь власть. Желудок скрутило спазмом.

То ли от голода, то ли от нервов. А может, от воспоминаний о вчерашнем вечере. Артур. Я налила кипяток в чашку, бросила пакетик «Липтона» и зажмурилась. Вчерашнее свидание всплыло в памяти яркими, неприятными вспышками, перебивая вкус дешевого чая. Зачем я вообще согласилась? Наверное, от безысходности. Или от того, что в нашем захолустье отказать Артуру Волкову — это поступок, граничащий с самоубийством.

«Король» района. Владелец автосервисов, ларьков и, по слухам, половины местного рынка. Тридцать лет, кожаная куртка, золотая цепь толщиной с палец и манеры хозяина жизни.

— Полиночка, ты же понимаешь, такие девушки не должны ходить пешком, — его голос, низкий, с хрипотцой, до сих пор звучал в ушах. Ресторан «Олимп» — лучшее, что было в нашем городе. Салаты с майонезом, живая музыка (шансон вперемешку с Аллегровой) и контингент в малиновых пиджаках. Артур заказал всё самое дорогое, подливал мне вино и смотрел. Вот этот взгляд… Он смотрел не на мое лицо. Он смотрел на меня как на дорогую вещь, которую собирается купить. Оценивал обивку, проверял ходовую часть. Его тяжелая ладонь накрыла мою руку на столе, и мне захотелось выдернуть пальцы, вытереть их салфеткой. Но я сидела, улыбалась натянутой, вежливой улыбкой и кивала.

— Ты, Полин, училка будущая, да? — усмехнулся он, поигрывая бокалом. — Это хорошо. Интеллигенция. Мне нравятся умные. Будешь моих пацанов грамоте учить, а то они только цифры на счетчике читать умеют.

Он не шутил. Он уже распланировал мою жизнь. Сейчас — цветы и ресторан, завтра — его постель, послезавтра — золотая клетка, где я буду сидеть и ждать его с «деловых встреч». Когда он подвез меня к дому на своем огромном черном джипе, я выскочила из салона пулей.

— Спасибо за вечер, Артур! Я побежала, завтра рано вставать!

— Полин, — он не стал меня удерживать, только опустил стекло. — Я не люблю, когда бегают. Я люблю, когда сами приходят. Подумай.

Я взбежала на свой третий этаж, трясущимися руками открыла дверь и захлопнула её на все замки. Сердце колотилось где-то в горле. Меня трясло от омерзения и страха. Хотелось смыть с себя этот вечер, этот запах его дорогого, тяжелого одеколона, этот липкий взгляд. Я сразу пошла в душ. Стояла под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, пытаясь вернуть себе ощущение чистоты. Вышла, замотанная в махровое полотенце, с мокрыми волосами, распаренная, всё еще взвинченная. И тут в дверь позвонили.

Звонок был не просто настойчивый — кто-то вдавил кнопку и держал её несколько секунд, не отпуская, словно хотел сжечь проводку. А потом еще и грохнул кулаком по косяку — тяжело, властно. У меня внутри всё оборвалось, а следом вскипела ледяная ярость.

«Артур», — мелькнула мысль. — «Он вернулся. Решил не ждать, пока я "подумаю". Ну уж нет». Страх исчез, вытесненный злостью. Я не стала спрашивать «кто там», не стала смотреть в глазок. Я просто рванула замки — один, второй — и распахнула дверь настежь, готовая выплюнуть ему в лицо всё, что думаю.

— Артур, я, кажется, просила закончить на сегодня наше общен... — начала я с порога, набирая воздух в легкие. И осеклась. На площадке стоял не Артур. Парень. Высокий, темноволосый. На плечах — расстегнутое пальто,полы которого сбились, будто он только что бежал марафон. Под им — темный свитер, сбившийся, словно натянутый впопыхах. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Но смотрел он не мне в лицо. Его взгляд, тяжелый и какой-то слишком прямой, скользнул по мокрым волосам, по ключицам и нагло сполз ниже. Замер на секунду где-то в районе узла полотенца на моей груди. Меня обдало жаром. Не от стыда — от злости. Снова. Опять меня оценивают, как кусок мяса на витрине, только теперь еще и на пороге собственной квартиры, пока я стою практически голая.