Внимание, разряд

Глава 1

Рита

Утопая в чрезмерно мягком сиденье бархатного кресла, смотрю в объектив камеры и ловлю отражение моей белой блузки, что маленьким пятном мелькает в чёрном круге.

Выпрямляю спину, стараюсь не подавать виду, как сильно нервничаю.

Съёмки, интервью, камеры — это совсем не для меня.

Моё — спасать людей.

В рабочие часы я не думаю о том, как выгляжу, о грязи на штанах или крови на куртке. А сейчас, находясь под пристальным прицелом камеры, только об этом и думаю.

Поправляю прядь волос за ухо, прижав ладонь к груди, проверяю, не уполз ли вырез на блузке ниже приличного уровня.

Руководство подстанции отправило меня представлять городскую скорую помощь на этом интервью, посвящённом недавнему теракту в торговом центре, не из‑за профессионализма и опыта работы — я работаю на скорой всего два года, — а из‑за внешности. Сказали, что моя милая мордашка подходит для телевидения.

Оператор двигает камеру ближе к моему лицу.

— Говорите как есть, люди должны знать, — подталкивает светловолосая девушка‑интервьюер.

— В тот день, — начинаю я, подбирая слова, — мы приехали через семь минут после сообщения. Это было… как в кошмаре. Люди бежали, кричали, кто‑то лежал на земле. Взрослые, дети, старики. Мы разделились на группы: одни — на эвакуацию, другие — на первичную помощь. Наша задача была осмотреть всех раненых, оказать первую помощь…

— Насколько мне известно, после работы на месте трагедии на вас поступило заявление в полицию.

— Да… — отвечаю, напоминая себе, что обещала быть честной — в первую очередь перед собой, потом уже перед зрителями и перед руководством подстанции. Я знала, что этот вопрос будет, и мне уже сказали, что я должна ответить. — Так вышло, что первыми, кого я обнаружила, были молодая женщина и мальчик. Как оказалось, они не являлись родственниками. Во время взрывов и пожара люди бежали, не разбираясь, не глядя…

— Вы спасли ребёнка, верно?

— Да. Я осмотрела женщину и мальчика. Время шло на секунды, и я приняла решение заниматься ребёнком. Я доложила в рацию о том, что обнаружена женщина, передала о её травмах коллегам — всё по протоколу. Но я не могла отойти от ребёнка. У мальчика было осколочное ранение в шею, разрыв артерии.

— Правильно ли я вас понимаю: если бы вы оставили ребёнка, то он бы не выжил?

— Верно.

— Знали ли вы, что женщина, которую вы оставили, являлась супругой депутата Останина?

— Нет. Даже если и знала бы… Для меня все пациенты равны, мне не важно, кто чья дочь, жена, брат, сват. Я просто делаю свою работу. На тот момент мальчик нуждался в помощи больше, чем супруга Останина. — Осекаюсь, потому что такое нельзя говорить. Меня засудят за то, что я осознанно делала выбор между двумя ранеными. Начнутся проверки, будут выяснять, по каким критериям я оценивала состояние обоих пострадавших и почему я решила, что именно пацан нуждается в помощи больше. Мне нечем крыть. В тот момент над профессионализмом верх взяли эмоции. Я выбрала спасать ребёнка, понимая, что женщина не доживёт до больницы без моей помощи. Это был осознанный выбор. За который мне приходится расплачиваться.

— Вам было страшно работать на месте теракта?

— Нет, — честно, без запинки. — Это моя работа, закреплённый алгоритм действий. Страшно было потом, дома. Когда прокручиваешь в голове события, последовательность действий, вспоминаешь лица людей — напуганных, но живых, и тех, кого не успели спасти. Начинаешь думать о том, что у них есть семья, что их ждали дома. Что кто‑то просто пришёл за новогодним подарком и теперь больше никогда не вернётся домой.

Интервью заканчивается. Мне хлопает вся съёмочная площадка, кто‑то протягивает бутылку воды.

А у меня горло сдавило спазмом, потому что я не всё рассказала и никогда не расскажу. Потому что некоторые моменты настолько ужасные, что должны сохраниться только в моей памяти, не травмируя остальных.

Выхожу на улицу прямо в блузке, без верхней одежды, несмотря на зимний мороз. У входа дежурит карета скорой помощи — мой кабинет, комната, спальня и надежда пациентов на чудо.

Подхожу, дверь изнутри открывает Сашка, молодой фельдшер. Он сегодня первый день с нами.

Запрыгиваю в машину. Сашка выходит, пересаживается к водителю Антону, чтобы я могла переодеться.

Меняю одежду для интервью на медицинскую униформу: тёплый синий костюм из ватных штанов и огромной куртки.

— Как прошло? — спрашивает Антон. Работает на скорой водителем больше, чем мне лет. Мне повезло, что нас собрали в одну бригаду. Хоть один из нас, ещё зелёных и неопытных, знает свою работу на отлично.

— Норм, — отвечаю, беру в руки рабочий планшет, на котором уже высвечивается новый вызов: «Женщина, 57 лет, боли в груди, потеря сознания».

— Саня, давай сюда, готовь чемодан. Антон, Северная, 3, — командую.
Фельдшер пересаживается ко мне, со страхом смотрит на медицинский чемодан, словно тот сейчас начнёт задавать экзаменационные вопросы по анатомии.

— Сань, ты в порядке? Вид у тебя, будто сейчас сам в обморок грохнешься.

Он вздрагивает, пытается улыбнуться:

— Да нормально… Просто первый выезд с вами. Волнуюсь.

— Волноваться будешь после, — бросаю, проверяя укладку инструментов. — Сейчас — слушать, смотреть, делать. Вопросы потом.

Я пробегаю взглядом по приборам: дефибриллятор в норме, пульсоксиметр заряжен, запас физраствора и адреналина на месте. В голове всё ещё звучат вопросы журналиста: «Как вы справляетесь?», «Что вас держит в этой работе?».

Что держит?

Вот это!

После своего первого вызова я бежала со слезами в кабинет к главному писать заявление об увольнении. Врач, что был тогда в бригаде главным и учил меня всему, посоветовал не торопиться, отработать хотя бы год, набраться опыта. Я послушалась. За первый год хотела уволиться раз пятьсот. А потом втянулась.

Работа на скорой — это не просто помощь людям, романтизированная добрыми сериалами об отважных врачах, спасающих жизни. Это адреналин, это опасность, это видеть другую сторону жизни людей, бывать в их домах — а не у всех в доме чисто и приятно пахнет, — встречаться с агрессией и смертельной опасностью. Не раз мне угрожали. Не раз грабили. Не раз нападали. Не раз я была свидетелем убийств. Я видела человеческие внутренности, размозжённые мозги, выпущенные кишки, пульсирующие вены. Меня пытались изнасиловать. Пытались заставить за деньги воскресить наркомана. Писали жалобы за грязную обувь, не понимая, что такое регламент, запрещающий врачам скорой разуваться. Писали жалобы, благодарили, пытались купить или отблагодарить. И это всего за два года работы.

Когда мне предложили уйти в краевую больницу на должность врача‑терапевта, я отказалась.

Потому что уже подсела. Потому что во всём этом есть определённая романтика, эксклюзивный кайф. Если подсел — сложно соскочить. Поэтому люди продолжают работать на скорой, несмотря на мизерную зарплату и опасность. Такая работа — по любви.

Машина трогается. Впереди — очередной адрес, очередная жизнь, которую нужно успеть.

— Давление? Пульс? Сатурация? — начинаю перечислять, чтобы ввести Санька в рабочий ритм. — Ты отвечаешь за мониторинг. Если что‑то не так — сразу говоришь. Никаких «кажется» или «может быть». Только цифры.

Саня кивает, сглотнув. Берёт пульсоксиметр, начинает настраивать.

— Сань, не забудь: сначала — ABC (airway, breathing, circulation), потом — всё остальное. Понял?

Он снова кивает, на этот раз увереннее.

— Понял.
#############################

Глава 2

Рита

— Женщина, успокойтесь! — строго повысив голос, пытаюсь усмирить дочь пациентки. Та только мешает: тараторит без остановки, паникует, каждое моё действие комментирует, добавляя: «А вот Ганьшина в программе говорила…», — ссылаясь на телепередачу, созданную псевдодоктором Ганьшиной Ириной. Эту актрису и шоуменшу уже все врачи ненавидят. Мало людям интернета? Любую болячку гуглят, сами себе диагнозы ставят, сами анализы сдают, сами расшифровывают, а потом скорую вызывают, потому что с какого‑то хера их лечение не помогает. Так ещё и эта Ганьшина со своими советами о здоровье…

— А вы почему до сих пор на аппендицит не проверили?! — суетится дочь пациентки. — Ганьшина говорила, что при аппендиците такие боли бывают!

Как жаль, что врачам запрещено бить людей. Я бы ей всыпала пару раз — просто чтобы отрубилась хотя бы на пару минут и не мешала.

Лучшее, что могут сделать родственники пострадавших, — это отойти в сторону и не мешать врачам делать свою работу. Трезво и чётко отвечать на вопросы, если врач задаёт, — и всё. Вы вызвали помощь — дальше моя ответственность.

— Саш, что по приборам? — игнорирую надоедливое гудение истерички.

— Остановка, — сообщает фельдшер, вытянув ленту ЭКГ.

— Как остановка?! Делайте же что‑то! Что вы стоите?! — орёт женщина. — Спасите мою маму! Вы же врачи! Вы клятву давали!

В нашу клятву не входило воскрешать умерших, но мы пытаемся.

Действую по алгоритму сердечно‑лёгочной реанимации (СЛР). Саня на подхвате: теряется немного, руки дрожат, но выполняет всё, что говорю. Проводим закрытый массаж сердца, обеспечиваем проходимость дыхательных путей, подключаем аппарат ИВЛ, вводим адреналин по протоколу.

Не помогает.

Ещё раз.

Всё без толку.

Фиксирую время смерти, смотрю на Санька. Парниша еле живой, ещё не верит, что люди вот так просто умирают.

А ведь не просто, Сань. Судя по словам дочери пациентки, её маме стало плохо ещё ночью. Но вместо того чтобы вызвать скорую, она дала ей таблетку от давления, как учила Ганьшина. Потом делала массаж и поила сердечным чаем. А теперь с пеной у рта обвиняет меня в том, что я не всесильна и не могу вернуть её маму с того света.

Меня тоже потряхивает. Не люблю такие моменты. До жути не люблю. Это всегда тяжело, всегда чревато разбирательствами, проверками и бумажной волокитой. Но главное даже не это. А то, что я не смогла. Мы, врачи, хоть и понимаем, что не боги, но всё же всегда в глубине души надеемся на свои силы и чудо.

В этой ситуации мне больше всех жалко Саньку. Первый выезд — и летальный исход. Первый выезд, как первый секс, не забывается.

Я свой точно никогда не забуду. Тоже было «весело»: попали на пьянку с ножевым ранением, где убийца сам вызвал скорую, а потом угрожал нам окровавленным ножом, чтобы мы воскресили его товарища, потому что он не хочет в тюрьму.

Оставляем женщину ждать специальную машину для транспортировки трупов.

Спускаемся на улицу, выходим из подъезда. Санек закуривает сигарету, стеклянными глазами смотрит под ноги. Молчит.

— Сань, это жизнь, — хлопаю его по плечу.

— Мы могли её спасти? — с надеждой на отрицательный ответ. Иначе загрызёт себя чувством вины до смерти.

— Комиссия разберётся, — отвечаю. Проверки не избежать в любом случае.

— Но ты сделал всё, что от тебя зависело, — насильно вбиваю в его молодую голову. — Я — врач, ты должен был следовать указаниям, и ты хорошо с этим справился.

Даже если впоследствии окажется, что я была неправа и что‑то сделала не так, это будет на моей совести. Не хочу, чтобы парнишка винил себя.

— Ты так просто об этом говоришь! — психует фельдшер. — Человек умер! А ты как машина: о комиссии, об алгоритмах…

— Сань, если я буду страдать сейчас и убиваться, как ты, то мы не успеем к следующему пациенту. Запомни: на работе — действуем. Дома — думаем и переживаем.

Вижу в его глазах разочарование — в себе, во мне, в профессии. Переубеждать и что‑то доказывать бессмысленно. Каждый через это проходит. И каждый делает выводы. Кто‑то наконец понимает, что работа на скорой — не для него. А кто‑то, наоборот, понимает, что это часть профессии, и становится сильнее.

Только садимся в машину — Антон по нашим лицам всё понимает. Молча заводит «карету», трогается со двора. Поджав губы, смотрит на Саньку. Переживает за пацана. И за меня. И за родственников пациентки. Сколько бы лет ты ни работал на скорой, всегда сложно при встрече со смертью.

И каждый справляется с этим по‑своему. Кто‑то бухает после дежурства. Кто‑то ходит к психологу. Кто‑то находит утешение в близких людях. А я… Меня спасает секс.

Не успеваем отъехать от дома, как поступает новый вызов: «Мужчина, с множественными ножевыми ранениями, без сознания, на автобусной остановке».

Приезжаем быстро. Через пару минут подтягивается полиция. Опрашивают прохожих, отгоняют от раненого зевак.

С полицией я чувствую себя увереннее. Искренне считаю, что на все вызовы вместе с бригадой должен ездить хотя бы один сотрудник правоохранительных органов с оружием.

Осматриваю пациента: разрезаю пропитанный кровью свитер, исследую ранения. Крови много, толком ничего не видно. Пульс есть — слабый, но есть. Оцениваю степень кровопотери, проверяю проходимость дыхательных путей, фиксирую уровень сознания по шкале Глазго.

Грузим его в карету на носилках. Парень в полицейской форме помогает закатить носилки в машину, улыбается мне.

Ничего такой, симпатичный.

— Куда повезёте? — спрашивает, обдавая меня облаком пара изо рта.

— В хирургию на Уткинской, — отвечаю.

Не до флирта. Торопиться нужно. Каждая секунда на счету.

— Слышь, малая, набери после дежурства, — сует в мой карман свёрнутый листок бланка для протокола с написанным номером телефона.

Прыгаю в карету, возвращаюсь к пациенту. Мигалки, сирена — погнали. Только бы довезти.

Вторая смерть за смену — это слишком даже для опытных врачей, а я просто девчонка! Просто врач! И я так же боюсь — не меньше, чем Санек.

Мне было проще работать в бригаде с опытным врачом с большим стажем, но из‑за недостатка кадров бригады формируют из того, что есть. Часто отправляют на смену одного фельдшера с водителем или одного врача. Желающих возиться в грязи на улицах, работать с бомжами, спасать алкашей и наркоманов с каждым годом всё меньше. Небольшая прибавка к зарплате не способна смотивировать людей отказаться от чистых частных кабинетов в платных клиниках ради работы на скорой. Тут остаются только больные своим делом.

Передаём пациента в приёмное отделение. Оформляем сопроводительную документацию, заполняем карту вызова, указываем проведённые манипуляции и введённые препараты.

Санька ждёт, не уходит. У нас всего несколько минут на обед до следующего вызова, а он стоит истуканом в приёмном.

— Сань, пошли! — поторапливаю.

— Я хочу узнать, спасут ли его.

— Сань, мы свою работу выполнили. Поехали! — приходится прикрикнуть, чтобы привести парня в чувства. — Завтра позвонишь, узнаешь, — слегка смягчаюсь.

Знаю, что некоторые так делают — когда пациент западает в душу. Такое бывает редко, но бывает. Случается, когда пациент чем‑то напоминает знакомых людей: может, одеждой, фигурой, речью, рассуждениями. Тогда сложно сохранять холодную голову, тогда ты уже видишь в нём не просто работу, а душу. Иногда за пару минут в машине скорой помощи пациенты становятся родными. И тогда сложнее — во всём.

Всё‑таки удаётся увести парнишку из больницы.

Антон везёт нас в шаурмечную у кинотеатра. Там продают вкусные домашние пирожки и вкусный кофе. Ехать на подстанцию, чтобы поесть по‑человечески, сегодня нет желания. Свой обед мы уже пропустили, пока спасали раненого.

Встаём все втроём за высоким круглым столиком на улице возле вагончика, уплетаем горячие пирожки, запивая кофе. Санек не ест — только курит и кофе потягивает. Антон принимается его подбадривать, убеждает, что не каждый день так, что бывают спокойные смены.

А я достаю телефон, вбиваю в контакты номер полицейского. Пишу ему сообщение. Он отвечает сразу, заходит с тупых подкатов, ещё не подозревая, что я для себя уже всё решила и хочу просто потрахаться.

Улыбаюсь, увлекаясь перепиской.
Санек недоумевает, как можно улыбаться. Буравит меня осуждающим взглядом. Хочет думать, что он правильный, что он хороший, что ему не чужды чужие переживания. Все так сперва думают. И я так же думала в первые месяцы работы. И тоже осуждала врачей, которые, выходя от тяжёлых больных, запевали весёлые песни в машине и обсуждали новый рецепт оливье.

Но нужно уметь абстрагироваться. Научиться разделять работу и личную жизнь. И не тащить переживания, боль, скорбь посторонних людей в свою жизнь. Для людей есть только их переживания. А у врачей скорой таких ситуаций за один день может быть огромное количество. И если каждый случай воспринимать близко к сердцу, то можно не жить вообще. И никого не спасать. Поэтому в моём безразличии таится ключ к спасению пациентов.

Санек ещё поймёт. Если решит остаться и продолжить работу на скорой.

Новый вызов не заставил себя ждать: «Мужчина, 34 года, поскользнулся у магазина».

Бросаем недопитый кофе, оставляем недоеденные пирожки, личную жизнь, сомнения — прыгаем в машину, мчим на вызов.
По пути быстро оцениваю ситуацию по краткому описанию в планшете. Вероятнее всего — травма опорно‑двигательного аппарата: ушиб, вывих или перелом. Но нельзя исключать и более серьёзные повреждения: черепно‑мозговую травму при падении, внутренние кровотечения, повреждения внутренних органов.
Одновременно с этим пишу ответ Мише (полицейскому). Времени на долгие притирания у меня нет, поэтому сразу, в лоб, по взрослому:
«Проспект Красоты, дом 156, квартира 78. 22:00. Не опаздывай, иначе усну».

Глава 3

Рита
В моей трёхкомнатной квартире свет зажигается редко. И то — только в одной комнате, в моей спальне. Квартира досталась мне в наследство от бабушки, и это стало одним из ключевых моментов в выборе профессии. Потому что у меня нет острой необходимости рвать жилы чтобы заработать на собственное жильё.

Многие врачи уходят из государственных учреждений в поисках лучшей оплаты своего труда — чтобы обеспечить семью, чтобы купить жилплощадь, влезть в ипотеку. У меня нет семьи. Поэтому зарплаты врача скорой помощи хватает на базовые потребности. А на остальное у меня просто нет времени.

Обычно, приезжая домой с работы, я принимаю душ и ныряю под одеяло, чтобы выспаться до следующей смены. Редкие выходные трачу на просмотр новых сериалов или на встречи с друзьями. Скучная, обычная жизнь врача скорой помощи. Большего не надо.

Выйдя из ванной, проходя мимо запертой двери одной из комнат в коридоре, останавливаюсь всего на несколько секунд. Душевный порыв зайти тянет, как магнитом.

Нет. Не сегодня.

Звонок в дверь — как раз вовремя. Спасение. Лишает шанса утонуть в мыслях и встретиться с мясорубкой, кромсающей душу и тело в фарш.

Открываю дверь в полотенце, не удосужившись даже надеть халат. Какая разница, если всё равно через пять минут буду голой.

Миша — в гражданском: в тёплом чёрном пуховике и джинсах. Принёс с собой бутылку вина, фрукты и морозную свежесть с улицы.

— Проходи, — забираю из его рук вино и пакет.

Пока парень снимает верхнюю одежду, мою и нарезаю фрукты, беру тарелку с нарезкой, пару бокалов и несу всё это в спальню.

На окне вместо шторы мерцает тёплым жёлтым светом новогодняя гирлянда. Праздник уже позади, но я не тороплюсь расставаться со сверкающей атрибутикой Нового года. Свет гирлянды заменяет мне ночник и потолочное освещение. Люблю, когда темно или хотя бы сумрачно.

Ёлку в этом году не ставила. Как и три года подряд. Поэтому гирлянда на окне — это всё, что в моей квартире напоминает о прошедшем празднике.

— Одна живёшь? — Миша проходит в комнату, осматривается.

— С родителями, — вру. — Приедут утром, так что у нас мало времени.

В свои тридцать я выгляжу как потрёпанная жизнью школьница. Низкая, худая. В свободное от работы время одеваюсь безобразно, как подросток во время депрессии. Но вот глаза — чаще всего не выспавшиеся, с отёками и мелкими морщинками — всё же выдают мой возраст.

Парни этого не замечают, они редко смотрят в глаза, и легенда о том, что я живу с родителями, выглядит правдоподобно. Она нужна мне, чтобы избежать долгих проводов по утрам. Ночные гости чаще всего боятся встречи с родственниками и сами спешат покинуть мою территорию.

— Хочешь, я тебя удивлю? — растирая ладони друг о друга, чтобы согреться после улицы, спрашивает Миша.

— Очень на это надеюсь, — улыбаюсь, подходя ближе.

На парне колючий болотно-зелёный свитер с горлом — отталкивающий, угрожающий нежной коже неприятными ощущениями.

Представляю, как касаюсь сосками колючей шерстяной ткани, и они тут же твердеют под полотенцем.

Без формы Миша — обычный парень лет двадцати шести. Симпатичный блондин с серыми светлыми глазами. Широкий волевой подбородок с ямочкой посередине, ярко очерченные квадратные скулы, прямой нос. В моём вкусе.

Мне нравится, когда от мужчины несёт мужиком. Грубым, первобытным, естественным.
И этот дурацкий колючий свитер располагает к тому чтобы отдаться его хозяину.

— Ты живёшь одна, и у тебя давно нет родителей, — заявляет парень, блеснув дедуктивными способностями.

— Как ты узнал? — снимаю полотенце, откидываю его на кровать.

— Во всей квартире только одна жилая комната — эта. В прихожей одна пара зимней обуви. Нет шапок, шарфов, перчаток. Ни мужских, ни женских. Это говорит о том, что ты не любишь выходить из дома. Всё своё время проводишь на работе, а дома только спишь и смотришь телек, — продолжает парень, пожирая взглядом моё обнажённое тело. Его всё ещё холодные руки прижимаются к моей груди. Тёплые кнопки сосков упираются в его ладони. — Пульт от телека — единственное, на чём нет пыли. А ещё ты любишь грубо, без прелюдий. Чтобы не тратить время, потому что уже через час начнётся сериал для домохозяек — о счастливой семейной жизни, которой у тебя нет.

— Хам! — замахнувшись, бью пощёчину, поддавшись эмоциям.

Миша ловит мою руку, сжимает за запястье. Крепко, почти до боли. Напрягает челюсть — желваки округляются. Второй рукой обхватывает за талию, прижимает к своему колючему свитеру. Я ощущаю каждую грубую шерстинку, что иголками впивается в нежную кожу груди и живота.

От возбуждения приоткрываю рот, ловлю его голодный жадный поцелуй.
Горячий язык врывается в мой рот как омон в логово разврата. Нагло, резко, без шансов на спасение. Холодные мужские губы, еще пахнущие зимней стужей, берут в плен мои мысли и желания. Напористый язык толкается, гладит щеки изнутри, забирает мой язык на свою территорию.
Оторвавшись от губ, Миша толкает меня на кровать, наваливается сверху, кусает шею, целует плечи.
Трогает грудь, особое внимание уделяет затвердевшим соскам. Прищипывает их, слегка оттягивает до сладкой ноющей боли, расползающейся горячим возбуждением по всему телу.
Теперь его колючий свитер дико бесит.
— Сними эту мерзость, — приказываю шёпотом.
Парень садится на мои ноги, стягивает свитер, выворачивая рукава, швыряет его в сторону. Следом летит армейская майка.
Опер оказался в хорошей физической форме. Гладкая кожа, упругие мышцы.
Возбуждает, дарит эстетическое и тактильное удовольствие.
— Гражданин начальник, не так грубо! — морщусь, когда его зубы впиваются в сосок. — Ты не на задержании!
Он улыбается с соском во рту, сбавляя напор, нежно посасывает, целует.
Тёплое мерцание лампочек разливается по его красивому телу.
Заставляю его лечь на спину, приземляюсь ему на лицо. Опер отрабатывает как надо — лижет, пожирает, обсасывает. Проходится языком по всем складочкам, раздвигает их, внедряется внутрь.
Наклоняюсь к его животу, отмечаю поцелуями крепкие кубики пресса, расстёгиваю чёрный ремень на джинсах, освобождаю монстра из заточения.
Миша стонет от удовольствия в мои мокрые половые губы, когда я касаюсь его головки языком. От парня приятно пахнет. Догадался принять душ и хорошо помыться. Чистый половой орган пробуждает звериный аппетит и безумное возбуждение.
Придерживая его у основания, захватываю в рот, почти до конца.
Но поза 69 оперу быстро надоедает. Применив силу и боевые качества, парень переворачивает меня животом на кровать. Раскатывает по члену презерватив. Придавливает своим телом мою спину и входит во влагалище между ягодиц. Кусает и целует моё плечо, пока трахает. Кончаю тихо, почти незаметно, и он старается ещё сильнее — с таким напором, что вся кровать гремит и трясётся.
Эта поза надоедает мне.
Не нравится долго лежать, как преступник при захвате — мордой в пол (кровать).

— Гражданин начальник, опустите, я не виновата, — смеюсь сквозь рычащие стоны, вырывающиеся из горла.

Он поднимается, не вынимая члена, и, обнимая моё тело двумя руками, поднимает за собой. Мы оба стоим на коленях. Он продолжает долбить сзади, сжимая мою грудь и горло. Вжимая в свою сильную мужскую грудь моё вспотевшее порочное тело. Прижимает мой затылок к своему плечу. Я чувствую его мокрый теплый язык на мочке уха, затем внутри. Миша двигает тазом, как перфоратор. Отпустив горло, нащупывает мои губы, вставляет два пальца мне в рот, гладит язык, заставляя их сосать. Заходит пальцами глубоко, вытаскивает, снова вставляет. Затем прижимает их к клитору, втирает мои слюни, нажимает сильнее — беспощадно. Тело дёргается, как от ударов электричеством.
Затем снова в рот.
Трахает мои губы пальцами, рот горит от возбуждения и желания.
Мычу с его пальцами во рту от оргазма, обильно кончаю, отпуская все проблемы и нервяки за прожитый день.
— Давай, заканчивай, — прошу, когда он вынимает пальцы из моего рта.
— Сериал начинается? — усмехается, не думая останавливаться.
— Да, — признаюсь.
— Потом в интернете посмотришь. — Кусает моё плечо, целует место укуса и, надавив на плечи, опускает лицом в покрывало.

Долбит сзади, сжимая ягодицы, оставляя красные отметины от пальцев на коже.

— Заканчивай, — поторапливаю, сминая в руках одеяло.

— Я не хочу кончать, — улыбается, растягивая удовольствие.

Выходит, переворачивает меня на спину, пристраивает красивое лицо между моих ног, слизывает все выделения с женским эякулятом, ласкает — немного грубо, проходясь языком от клитора до ануса. Целует кожу вокруг, бёдра, живот. Переползает наверх, втыкает руки у моей головы, вбивает член, как кол в землю. И только спустя полчаса кончает, содрогнувшись всем телом, прижимая меня к кровати, зажмурившись, сопит, раздувая крылья прямого носа, после чего перекатывается на спину.

Не планирую затягивать со знакомством. Я получила, что хотела. Теперь хочу спокойно посмотреть свой сериал и поспать. В одиночестве.

— Служивый, говорят, вы можете одеться, пока горит спичка? — спрашиваю, заворачиваясь в одеяло, вытаскивая из-под парня другую сторону.

— Намёк принял, — поднимается на ноги.

Быстро одевается, натягивает обратно свой колючий свитер.

— Когда у тебя выходной? — улыбкой пытается продавить мою отстранённость, застегивая ремень.

— Через год, — лениво, с безразличием. Взглядом поторапливаю, чтобы скорее проваливал.

— Я ведь всё равно узнаю, — улыбается ещё шире.

Приставучий какой.

— Ну как узнаешь — напишешь. — Иду к двери, одеяло волочится по полу.

Миша идёт следом, накидывает на плечи пуховик, застёгивает молнию.

— Как сериал называется?

— Не твое собачье дело, — отвечаю, щёлкая замком и открывая дверь.

— Ещё увидимся, — выходя в коридор, чмокает меня в щёку. Обдав напоследок запахом секса.

Закрываю дверь, защёлкиваю замок, возвращаюсь в комнату.

Включаю телек, открываю нетронутую бутылку вина.

Если не считать груза на душе, с которым приходится жить ежедневно, то вечер получился вполне приятный.

Глава 4

Рита

В столовой на подстанции сегодня утром — необычайно шумно. Врачи, фельдшеры и даже несколько сотрудниц из диспетчерской эмоционально обсуждают череду вызовов к раненым мужчинам.

Кого‑то обнаружили в лесополосе с огнестрельным ранением. Кого‑то — как мы вчера — с ножевыми. За прошедшие сутки количество жертв возросло до тридцати человек, из которых выжил лишь один. Тот самый, за кого Санька переживал, словно за родного.

— Страшно теперь на улицу выйти! — сетуют девушки.

— Как в 90‑х, беспредел какой‑то! — выкрикивают мужчины.

— У меня зять в полиции работает! — повысив голос, чтобы привлечь внимание коллектива, громко заявляет Лариса Аркадьевна (врач-педиатр). — Так он и говорит, что власть в городе меняется! Идёт зачистка: одна группировка пытается подмять под себя другую. Так что это всё — бандиты. Нам бояться нечего, они простых людей не трогают.

— А бандиты, по‑вашему, не люди? — подаёт голос Санек. Он стоит у стола с микроволновкой, опёршись о него поясницей и сложив руки на груди. Я рада его видеть. Всегда приятно, когда люди остаются в нашем, мягко говоря, ненормальном отряде по спасению жизней.

— Ой, Санька, мал ты ещё! — отмахивается от него педиатр. — Бандиты в нашем городе всегда были и будут. Потому что живём мы далеко от столицы — дотуда новости не доходят, только то, что губернатор лично докладывает. А по его докладам у нас одна беда — дороги! Выбивает средства на ремонт. Видимо, его жена на Мальдивы хочет!

Все в столовой взрываются смехом.

А мне жалко Саньку — чисто по‑человечески. Он ведь в душе врач, настоящий. Ему неважно, кто перед ним — бандит или ребёнок. Он переживает за каждого, в ком есть набор изученных на парах органов и приписанная религией душа.

— Как вчера? Много вызовов было? — спрашиваю у Людмилы (фельдшера).

— Видала, какой гололёд на улицах? Ушибленных — вагон и маленькая тележка! — возмущённо отвечает. Её негодование направлено не на людей, неосторожно шагающих по льду, а на городские власти, которые не могут посыпать дорожки.

— Ничего, девчонки! — с оптимизмом, улыбаясь, подходит к нам Фёдор (врач). Он широко раскидывает руки, обнимает нас обоих за плечи и слегка трясёт, чтобы взбодрить. — Весна скоро, лёд растает! Ушибленных станет меньше. Начнётся сезон обострений у шизофреников, потом — летний сезон кишечных инфекций. — Смеётся, отпускает нас и уходит из столовой.

И в чём он не прав? Для врачей скорой помощи круглый год работы хватает. То какой‑нибудь пациент засунет бутылку в прямую кишку, то взорвёт петарду прямо в руке. То ДТП на дороге, то пожар в частном секторе, то пьяная драка, то подростки, употребившие синтетические наркотики.

Хорошо хоть Новый год отгуляли — период травм от китайских фейерверков закончился.

У обычных людей год делится на сезоны: зима, весна, лето, осень. А у врачей — так, как сказал Фёдор.

Оставив в холодильнике контейнер с обедом, который приготовила на скорую руку сегодня утром, бегу принимать медикаменты и готовить аппаратуру для выездов.

Саньку привлекаю к помощи — пусть учится. Доверяю ему сбор укладок.

Первый вызов кидают нам — отправляют на место ДТП. По предварительной информации, пострадал только водитель, ударился лицом о руль — нужно осмотреть.

Это в нашем городе — стандартная ситуация. Особенно зимой, когда дороги покрыты льдом. Да и летом ДТП хватает: местные жители уверены, что у них «контракт с Богом» на бесконечные жизни, и гоняют как сумасшедшие — вылетают на встречную полосу, чтобы обогнать, устраивают ночной дрифт у центрального кольца. Летом к бесшабашным водителям автомобилей добавляются ещё и «хрустики» (байкеры), еще любители погонять на самокатах по тротуарам и сбивать прохожих, а также роллеры, скейтеры и прочая «нечесть», предпочитающая кататься по дорогам.

Чемодан, мигалки– погнали.

Оказалось, что водителю стало плохо за рулём. Кровь изо рта — не от удара, а оттого, что мужчина прикусил язык во время эпилептического припадка.

Только заглянув в салон, я резко задерживаю дыхание: пахнет перегаром, кровью и продуктами жизнедеятельности взрослого мужского организма.

Картина ясна. Мужчина с тяжёлого похмелья поехал по делам — или за добавкой. Организм дал сигнал, что вести машину в таком состоянии невозможно. Случился приступ, во время которого пациент потерял сознание и опорожнился.

— Блять, — озвучивает Санька мои мысли.

— Что «блять»? — строго спрашиваю, чтобы он взял себя в руки. — Перчатки, маску надел — и вперёд! По инструкции! — командую.

Чтобы подавить рвотные позывы, тоже требуется немалая практика.

Перекладываем пациента на землю рядом с машиной, провожу первичный осмотр и необходимые манипуляции:
Оцениваю уровень сознания;
Проверяю проходимость дыхательных путей;
Санька измеряет пульс, АД, сатурацию;
Осматриваю ротовую полость, проверяю наличие прикушенного языка;
Привожу мужика в чувства при помощи аммиака, ввожу диазепам.

Грузим пациента в карету, везём в больницу.

Главное — живой! А штаны постирает, язык заживёт, может, и пить бросит. Ему вообще нельзя — с его эпилепсией.

Сдаём пациента, заполняю сопроводительную документацию. Санька в это время курит на крыльце больницы.

Выхожу к нему.

— Ты как?

— Пойдёт, — улыбается он.

Ну вот и хорошо.

Прыгаем в машину — поступает следующий вызов: «огнестрельное ранение, мужчина без сознания, нашёл случайный прохожий в канаве».

Свет, музыка — выдвигаемся.

Что‑то и правда много криминальных случаев стало. Что ни день — обязательно несколько убийств.

Чтобы осмотреть раненого, необходимо спусться в канаву, где среди мусора выброшенного из проезжающих автомобилей, собачьих экскрементов, на застывшей от мороза воде и грязи лежит тело.
Самой бы не убиться и чемодан не разбить. Там препараты за порчу которых могут с работы уволить.
Скольжу ботинками по склону, пытаюсь сохранить равновесие, чемодан двумя руками к груди прижимаю. Санька быстрее спускается, в несколько прыжков в самый низ спрыгивает, и руку мне подаёт.
Осматриваем тело.
Видимых признаков жизни — ноль.
Вся кожаная куртка на спине — как решето от пуль. Необходимо снять её, чтобы провести осмотр.

Рядом на дороге тормозит полицейская машина с мигалками.

Мельком замечаю приветственную улыбку знакомого опера — воспоминания о прошедшей ночи огнём разливаются под кожей. Сосредотачиваюсь на пациенте.

Экг выдает слабый пульс, едва уловимый.
Живой!
Большая кровопотеря, плюс повреждения внутренних органов. Смотрю на расположение кровавых отметин на его широкой спине. Позвоночник не задет. Неосознанно женское начало отмечает прекрасную фигуру и мощные мышцы.
Так, мужик, не знаю, кому ты там дорогу перешёл, но умирать не вздумай, понял?
Сообщаю в рацию о ситуации, слышу в ответ что машин реанимации свободных нет, все на выезде.
Санька слышит это и уже бежит наверх к машине за носилками.

Глава 5

Закидываю в микроволновку контейнер с гречкой. Пока разогревается, высыпаю в пожелтевшую изнутри от чая кружку пакетик растворимого кофе «3 в 1», заливаю кипятком из только что вскипевшего чайника.

В столовой пахнет как в купе поезда — отвратительно. Кто‑то разогрел курицу, а кому‑то жена заботливо упаковала на работу тушёную капусту.

Санька с аппетитом уничтожает покупной сэндвич с лососем, расправившись с ним за три укуса. Запивает это всё колой и бежит на улицу, чтобы успеть покурить пока нас не дёрнули.

Постепенно в столовой никого не остаётся. Врачи и фельдшера, подзаправившись домашней едой и весёлым общением, разбредаются по машинам.

Оставшись одна, набираю номер Миши.

— Какие люди! — восклицает парень, едва не лишая меня слуха. — Довезли раненого?

— А ты сомневался? — усмехаюсь, делаю небольшой глоток горячего кофе. — Известно что‑нибудь о нём?

— Кроме того, что это главарь группировки? Ничего что я мог бы тебе рассказать. Ты слишком быстро примчалась на вызов…

— Нужно было дать ему сдохнуть?

— Было бы неплохо. Знаешь, сколько людей пострадало от его рук?

Мгновенно вспоминаю те самые руки — с венами, как лианами, и чёрными цифрами на запястье.

— Мне всё равно, — резко и честно. — Моя работа — спасать людей. А твоя — бороться с преступностью.

— Берёмся, малая, боремся, — философски грустно. — Так что, увидимся сегодня?

— Я на сутках.

— Тогда завтра?

— Если что, наберу. — Отключаю звонок.

Наверное, секс — единственное, что мне теперь нравится. Оргазмы и поцелуи расслабляют, снимают усталость и нервное напряжение. Лучше всего для коротких встреч подходят люди, работающие в госструктурах, так как они регулярно проходят медкомиссии, и вероятность заразиться какой‑нибудь дрянью очень мала. Но не равна нулю.

В эпоху, когда стало модным ходить к психологам и психиатрам, люди всё ещё не до конца осознают важность медицинского заключения о состоянии здоровья. Спрашивать у парней или у девушек результаты анализов на ВИЧ‑инфекции до сих пор непозволительно и чревато полным отказом от близости.
Не все про презервативы вспоминают в порыве страсти, что уж говорить.
Надеюсь, что в ближайшее время до людей дойдёт, что подобное требование — не попытка унизить или обидеть, а забота о здоровье. Ведь даже оральный секс с инфицированным партнёром может привести к плачевным последствиям.

Раньше походы к психиатрам считали отклонением, сейчас об этом открыто говорят. Может, скоро дойдут и до справок.

В столовую заглядывает главврач подстанции — лысый старый мужик с пятнами лентиго на щеках и на макушке, Лев Андреевич. Работает по инерции, ждёт пенсию, поэтому особо в жизнь подстанции не вмешивается.

— А я как раз тебя ищу, — говорит, прикрывая за собой дверь.

По блестящему в глазах ожиданию ругани понимаю, что разговор будет нелёгким.

— Вам повезло, я как раз собиралась уходить.

— По поводу работы… — начинает смело, но тут же сникает. — Поступил приказ об отстранении тебя от работы на время расследования по делу о смерти жены депутата. — Тяжело вздыхает, поджимает бесцветные губы. — Так что сдавай смену и езжай домой.

— Они совсем обдолбанные? — взрываюсь, потеряв лицо от нервов. — Врачей и так не хватает! В городе непонятно что происходит, каждый второй вызов — огнестрел! А они убирают меня?

— Грачёва, я знаю! Думаешь, я не понимаю? — разделяя мои эмоции, негодует Лев Андреевич. — Но есть приказ, я не могу допустить тебя к работе, — разводит руками. — Подожди немного, разберутся — и вернёшься к работе. Тебя же не уволили!

— Сколько ждать? Они могут годами расследовать. Мне дома сидеть это время? А коммуналку мне кто оплатит? — Вымещаю свои переживания на главного, как на единственного причастного к моему отстранению. — Я спасла жизнь ребёнку! За что меня наказывают?

— Грачева, прекрати истерику! — рявкает главврач. — Сказал же, разберутся! А пока прими это как спонтанный отпуск. Отдыхай, Рита. — Приказывает, спешит удалиться, чтобы не пришлось и дальше выслушивать мои возмущения.

Пустота в голове.

Пустота вокруг.

Я как будто одна среди океана. Дрейфую на волнах обстоятельств, и никто не может протянуть руку.

— Да пошли вы все! — рычу со злостью от обиды.
Правда, обидно. До боли в душе. Я живу своей работой, терплю все неудобства, каждодневно сталкиваюсь с трудностями и лишением обычной жизни — ради чего? Чтобы меня пнули под зад из‑за того, что кто‑то считает, что его жена важнее ребёнка? Из‑за того, что кому‑то власть позволяет унижать и выкручивать руки?

Да, я могла спасти ту женщину. Могла! Она бы сейчас была жива, если бы я оставила пацана умирать. Нет, я бы не изменила своего решения, даже если бы знала, чем всё обернётся.

Вылетаю из столовой, выхожу на улицу. У машины ждут Антон с Санькой.

— Дальше без меня, — сообщаю, подходя ближе.

— Как это? — фельдшер испуганно выкатывает глаза, как будто перед внезапным экзаменом.

Лицо водителя также отражает вопрос, но он мужик опытный — уже и сам всё понял. Поэтому просто смотрит сочувственно, мысленно проклиная вышестоящих.

— А вот так, Сань! — психую. — Решили, что ты достаточно опытный, чтобы самому работать. — Почти истерически. Осознаю в моменте, что пугаю парнишку ещё сильнее. И то, что мои личные проблемы его не касаются — как и пациентов, к которым ему придётся ехать. Беру себя в руки. — Сань, не переживай, ладно? Соберись! Ты всё умеешь, всё знаешь. Справишься! — Обнимаю парня за талию. — Придётся справиться, сам понимаешь, выбора у тебя нет. Если что, я всегда на связи — звони. Или мне, или вон Анне Петровне: она в своё время и мне по телефону помогала советами.

— Надолго в отпуск? — спрашивает водитель.

Отпускаю Саньку, обнадеживаю парнишку поддерживающей улыбкой.

— Не знаю. Может, навсегда, — повернувшись к Андрею, отвечаю.

— Нелюди, — с глубокой горечью выплёвывает. — Скоро все врачи разбегутся — работать некому будет, — ворчит.

Будет, Антон, будет. Врачей скорой помощи всегда не хватало, но всегда находились самые отмороженные, готовые жертвовать личной жизнью и здоровьем ради вот этой романтики, что складывается из трудностей, опыта, страха, адреналина, кофе «3 в 1» на бегу и непередаваемого кайфа, когда успеваешь спасти.

Я за два года успела подсесть. Не представляю свою жизнь без сирены и особого аромата медикаментов в машине, когда включается печка и салон прогревается.

Кажется, что буду скучать даже по бесформенной рабочей зимней форме, что вечно большая, так как маленьких размеров давно не предоставляют. Буду скучать по грубым, но тёплым казённым сапогам.

— Ладно, мальчишки, — стараюсь улыбнуться, опуская голову в воротник, чтобы шея не мёрзла. — Звоните, если что.

Пожелала бы удачи, но это запрещено. Считается, что пожелание хорошей смены или удачи может дать обратный эффект.

— Рит, давай хоть до дома подвезём, — предлагает Антон.

На улице мороз, тротуары скользкие. А так доеду как королева — на личной карете с водителем.

— Только давай не домой, а в больницу, куда мужика с огнестрелом отвозили.

Раз у меня теперь полно свободного времени, навещу его. Хочется верить в то, что он выжил и на данный момент наслаждается вниманием медсестричек в послеоперационной палате.

Уже на подъезде к больнице Сане приходит вызов: «Девушка, 22 года, вагинальное кровотечение».

Пятая точка огнём горит. Как Санька справится? Всё ли сделает правильно? Не засмущается, если девушка вдруг красивая окажется?

Почему я за это переживаю, а не руководство, что решило бросить парнишку, как пушечное мясо, одного на борьбу с болезнями?

Запрещаю себе переживать.

Выхожу из кареты у шлагбаума перед больницей, напоследок даю указания Саньке, на что обратить внимание в первую очередь при работе с пациенткой.

С тяжёлым сердцем провожаю машину скорой взглядом.

В больнице удаётся поговорить с врачом приёмного отделения. Тот же мужик, что принимал пострадавшего.

— А вы с какой целью интересуетесь? Родственница? — прищурив один глаз, буравит меня пристальным взглядом.

— Я его из канавы вытаскивала и откачивала, хочется знать, что не напрасно, — признаюсь, надеясь на человечность.

— А‑а, узнаю. Вы же его привезли. Не хочу вас огорчать, но пациент скончался.

— Вы уверены? Он был стабилен!

— Больше ничем не могу вам помочь. Меня ждут пациенты, — выпроваживает меня взглядом и интонацией. Растворяется в коридоре, а я остаюсь на месте, медленно опускаюсь на лавочку приёмного отделения.

Не верится, что он умер.

Но такое происходит.

И всё равно почему‑то тошно.

Решаю, что если сегодня напьюсь, то совесть не посмеет возразить, так как день выдался дерьмовым и желание выпить кажется оправданным.

Еду домой на автобусе. Днём не так много пассажиров, удаётся даже занять свободное место у окна. Задумчиво любуюсь снежным бархатом, окутавшим родной город. Солнце холодное, яркое, не греет совсем. Только подсвечивает прозрачно‑белые снежинки, играет мерцающими переливами на снегу. Уставшие дворники, махая лопатами, разгребают тротуары, создавая снежные сугробы на радость детям. Те, вооружившись лопатками поменьше, уже роют туннель с другой стороны хрупкого замка. Краснощёкие, с жидкими соплями до подбородка, мальчишки и девчонки работают слаженно, с задором и весельем. Вызывают улыбки ностальгии у прохожих по их собственному детству.

А я ничего не чувствую. Ни веселья, ни грусти, ни радости.

Вижу в этих детях предполагаемое обморожение рук — у тех, кто без перчаток, гребёт снег голыми руками. Цистит — у девочки, что сидит на льду в одних колготках, без зимних штанов. И кишечную инфекцию — у другой, что ест грязный снег у дороги.

И всё же тонкая стрела вонзается в сердце, в гниющую рану, в самое место нарыва.

Точно напьюсь. Желательно среди людей, чтобы не уйти в уныние и хоть немного забыть о своём горе. Поеду в местный клуб — там музыка настолько громкая, что своих мыслей не слышишь.

Для походов в клубы и бары в моём шкафу имеются всего два платья: чёрное и бежевое. Сегодня траурное настроение, поэтому выбор падает на чёрное короткое платье на тонких бретельках. Окутываю ноги в чёрный капрон, обуваю свои бесформенные зимние сапоги, сверху накидываю длинный чёрный пуховик.

Пока собиралась, допила вино, принесённое Мишей в прошлый раз.

В такси прошу водителя сделать музыку громче и пою во весь голос, танцуя на заднем сиденье. Только чтобы себя не слышать, не думать о прошлом и будущем, о том, как дальше жить без работы. Хорошо, если не посадят. Депутат крепко вцепился, будет ломать меня и мою жизнь до последнего, пока от Риты Грачёвой ничего не останется. Отстранение — только начало конца.
В клубе занимаю место за барной стойкой, закинув ногу на ногу, подсознательно привлекая спутника на ночь. Заказываю мартини, неторопливо пью. Остаток от зарплаты на карте необходимо растянуть до конца месяца, а бокал коктейля в клубе стоит как целая бутылка в алкомаркете.

Как ни пытаюсь отпустить мысли о потере работы, не получается. После одного бокала достаю из сумочки телефон, нахожу в списке контактов номер бывшего. Прикидываю в уме, насколько сильно меня прижало и стоит ли ему звонить.

Вадим занимает должность в администрации города. Дружит с мэром и губернатором. Если захочет, может повлиять на любой процесс.

В последний раз мы с ним общались три года назад — на похоронах.

Мартини в крови требует добавки и толкает к действиям. Опьянение твердит о том, что за спрос не бьют, и даже если Вадим откажет в помощи, кроме испорченного наглухо настроения, ничего не случится.

Решаюсь.

Нажимаю зелёный значок вызова, прижимаю телефон к уху. Жестом прошу бармена повторить коктейль.

Бывший не берёт трубку.

Когда длинные гудки становятся невыносимы, убираю телефон от уха и слышу из трубки мужской голос — тот, что давно, в прошлой жизни, был самым родным и любимым.

— Привет, — говорю неуверенно, вернув телефон к уху.

— Что хотела? — бьёт наотмашь грубым тоном.

— Вадим, у меня проблемы. Меня отстранили от работы…

— Я знаю, — холодным, как лезвие ножа, отрезающим надежду на помощь голосом.

— Ты можешь что‑то с этим сделать? — спрашиваю, хотя уже поняла, что он палец о палец не ударит ради меня. Если бы хотел, уже бы вмешался.

— Давай на чистоту, — с ненавистью. Не с той, что была раньше, а с настоявшейся, выдержанной. — Ты мне никто. Я не хочу тебя знать. Уяснила?

— Ты очень доступно объяснил, спасибо, — отключаю звонок, возвращаю телефон в сумку. Залпом выпиваю новую порцию мартини и решаюсь потратить последние деньги на добавку. Хуже уже не будет.

Почему мне хватило сил, чтобы не возненавидеть его, а ему — нет?

Жду, когда бармен закончит обслуживать парней в другом конце стойки и обратит на меня внимание. Хочу напиться. Плевать, что на последние деньги.

— Позволь угостить, — горячий мужской шёпот касается моего затылка, касается волос и забирает себе запах шампуня.

Глава 6

Обернувшись, изучаю незнакомого мужчину. Его бармен заметил сразу, материализовался рядом и уже внимательно слушает заказ, не переспрашивая, как будто у него только одна попытка на выполнение задания.
Мужчина высокий, стройный. Жгучий брюнет с карими, почти черными глазами и смуглой кожей. В его внешности есть что-то восточное, возможно арабское. Происхождение выдают не только чёрные волосы и смуглость кожи, но и потрясающе объёмные красивые губы.
Потрясает взгляд с которым он смотрит на бармена, на меня, на людей вокруг.
Как сытый лев заглянувший к зайчатам на огонек.
С королевским пренебрежением и предупреждением, что все расслабляются только до тех пор, пока он не проголодается.
Красивый мужчина. Его красота редкая, естественная, не смазливая.
Я имею слабость к красивым мужчинам.
Будучи в отношениях с Вадимом, даже смотреть в сторону других не смела. Спустя год после трагедии и развода устроилась по специальности на скорую. И только ещё спустя год работы позволила себе жить, открыв для себя двери в мир большого секса, которые никак не закроются.

— Акмаль, — представляется мужчина и садится на соседний стул.

Не заметила, в какой момент место освободилось: ещё секунду назад оно было занято другим парнем.

— Рита, — отвечаю, улыбнувшись.

— Я тебя знаю, — склонив голову немного вправо, впивается в мои глаза пристальным взглядом.
На нём чёрная рубашка, обтягивающая тело, выдавая рельеф каждого мускула, с небрежно расстёгнутым воротником, и чёрные джинсы.

— Откуда? — беру новый мартини и отпиваю.

— Видел твоё интервью.

— Не знала, что оно уже вышло, — кисло улыбаюсь.

Ясно. Мужчина подошёл только чтобы выразить респект или, наоборот, осудить мои слова, произнесённые на камеру. На продолжение знакомства можно не рассчитывать. Да и выглядит он слишком уж серьёзно. Как будто работает здесь, а не отдыхает.

— Я слышал, что у тебя возникли проблемы после спасения жизней во время теракта, — низким голосом, тихим, но твёрдым, настолько, что я слышу каждое слово, несмотря на расстояние и музыку.

— Меня отстранили от работы на время следствия.

— Фамилия депутата — Останин?

— Именно, — киваю, отпивая ещё мартини.

Акмаль наблюдает за мной, не торопится уходить и больше не задаёт вопросов. Просто смотрит — только на меня, как будто в клубе больше никого нет.

Становится неловко. Я как будто под прицелом снайперской винтовки.

Встаю.

— Спасибо за коктейль, — бросаю на прощание. Он оплатил все порции мартини, что я успела выпить.

Акмаль тоже встаёт. Резко, решительно. Врезается грудью в меня, вырастает стеной, отрезая пути.

— Поедешь ко мне? — обжигая висок горячим дыханием, сбивая с ног крепким ароматом парфюма и невидимой силой, призывающей трепетать и подчиняться.

— Поеду, — без раздумий.

У парня чёрный джип с наглухо тонированными стёклами, даже лобовое. И как только гаишники пропускают?

В салоне тепло, приятно пахнет мужским одеколоном, дорогими духами и полиролью.

Едем долго, за город, в частный сектор.

Снимаю тяжёлые зимние сапоги, вытягиваю ноги на приборную панель.

— Соблазняешь? — усмехается Акмаль, оценив взглядом мои ножки.

— Получается? — улыбаюсь, засмотревшись на сильные руки, сжимающие кожаный руль.

— Ты соблазнила меня ещё во время интервью, — признаётся. — Наверное, проходу нет от пациентов?

— Пациенты чаще всего не в состоянии соблазняться. Да и выгляжу я на работе совсем не так, как сейчас.

— Я бы посмотрел на тебя в халате медсестры, — улыбаясь, закусывает край нижней губы.

Этот жест не уходит от моего взгляда.
Будоражит фантазию и подстегивает возбуждение.

Скорее бы доехать и попробовать его губы на вкус. Испытать их чувствительность на своей коже.

— Это к медсёстрам в больницу. Я не ношу халат на работе.

Он отвечает загадочной улыбкой и стальным блеском в тёмных глазах.
Ему похер на мою работу.

Загоняет машину во двор двухэтажного коттеджа.

На входе встречает охрана, вооружённая до зубов.

Это странно. Даже страшно.

Только сейчас замечаю в боковое зеркало, что следом за нами заезжает чёрный «гелик» без номеров, такой же тонированный. Это его круглые фары мелькали всю дорогу сзади.

Дурные мысли проникают в голову, хлещут сознание вместе с чувством самосохранения.

Сейчас эти мордовороты, определённо не сотрудники силовых структур, возьмут меня и пустят по кругу.

Акмаль выходит из машины, даёт знак, чтобы все отошли, открывает пассажирскую дверь и подаёт руку.

Во что я вляпалась?

Надеваю сапоги, выхожу.

— Эти, тоже с нами будут? — спрашиваю, окинув взглядом рассредоточившихся по периметру бандитов.

— Эти, просто охраняют, — отвечает Акмаль, держа меня за руку. — Не бойся. Пока они рядом, ты в безопасности.

Его слова могли бы утешить, если бы не понимание, что я иду за руку в логово к какому-то криминальному авторитету. Могу только представить, что меня ждёт внутри дома и после. Если выйду от туда.

— Проходи, я схожу за мартини, — помогая снять пуховик. Не приказывает, но дает понять что выбора у меня нет.

Дом большой и холодный. Неуютный. Воздух прохладный, как будто отопление отключено. Пахнет приятно — дорогим диффузором с ароматом кофе и дерева.

Прохожу мимо множества открытых дверей, по пути ныряя взглядом в каждую комнату. Здесь есть несколько спален, кабинет, ванная. Свет зажигается одновременно с моими нерешительными шагами вглубь логова бандита. Интуитивно прихожу в зал. Свет тут же загорается, но не весь — только настенные светильники в виде полусфер, расположенные в нескольких местах на стенах. Этого света хватает, чтобы всё видеть, но сохранять таинственность и секреты, притаившиеся в углах, где прячется тень.

У стены стоит чёрное пианино. Музыкальный инструмент привлекает меня больше всего. Не помню, когда в последний раз играла.

Папа был учителем музыки в гимназии. Научил играть на пианино и всё детство мучил меня сольфеджио. Мама была медсестрой в доме для престарелых. Они с папой всё время спорили, какую профессию выбрать мне. Он видел во мне будущую звезду оркестра, а она хотела чтобы я стала врачом и гребла деньги лопатой сидя в кабинете частной клиники.

Наверное, главную роль в моём выборе сыграло то, что папа часто перегибал палку, заставляя разучивать нотную грамоту, в то время как мне хотелось просто гулять и играть с друзьями. Назло ему поступила в медицинский.

Его не стало четыре года назад. Не пережил ковид. Мама держалась ради меня и моей семьи. Но когда всё рухнуло, у неё просто не осталось сил, чтобы жить дальше.

Сажусь на скамью возле пианино, открываю крышку. Пересчитываю клавиши пальцами, проверяя настройку. Пианино настроено. Видимо, хозяин дома любит помузицировать. К своему удивлению отмечаю, что руки помнят, как играть. Вот только память подводит. Начинаю несколько раз, запинаюсь, пытаюсь вспомнить, какие клавиши дальше. С третьей попытки удаётся вспомнить и набрать необходимую скорость.

«Ловкость рук и никакого мошенничества!» — так говорил папа, когда удивлял нас с мамой тихими зимними вечерами, исполняя сложные произведения великих классиков.

Играю мою любимую мелодию, не сводя взгляда с клавиш, потому что если отвлечься, тут же собьюсь.

Шаги за спиной напрягают.

Одергиваю руки, обернувшись, встречаю Акмаля испуганным взглядом.

Он ставит на крышку пианино бутылку мартини и два бокала, один из которых уже наполнен минеральной водой.

— А ты? — спрашиваю, наблюдая, как мартини разливается по дну второго бокала.

— Не пью. — Протягивает наполненный бокал, пристально следит за тем, как я делаю несколько глотков. Забирает его из моих рук и возвращает на крышку. — Продолжай, у тебя хорошо получается. — Садится рядом на скамейку.

— Нет, я ужасно играю, — смеюсь смущённо. — Может, ты?

— Я играю только когда есть настроение. А сейчас хочу послушать тебя, — понизив голос на последней фразе, сладким жаром обдаёт мою фантазию.

— Тогда я официально заявляю, что не несу ответственности за порчу твоего слуха и настроения! — вытягиваю руки над клавишами, опускаю пальцы и отпускаю тревогу.

Акмаль негромко смеётся, принимая предупреждение. Обнимая край бокала губами, пьёт воду.
Я увлечена музыкой, а он — увлечён мной.
Сидя так близко, что наши плечи соприкасаются, не сводя прицела чёрных глаз, разглядывает моё лицо.

Его ладонь ложится на моё плечо. Спокойно. Уверенно. Как на то, что уже принадлежит ему.
Гладит кожу пальцами — легонько, слегка щекотно, но до чёртиков приятно. Гладит мою шею, едва касаясь подушечками пальцев, нежно, так долго, что трусики под платьем намокают от возбуждения.

Сбиваюсь. Перестаю играть.

— Продолжай, — приказывает, и я чувствую мочкой уха его горячее влажное дыхание, которое в прохладном помещении становится единственным источником тепла.

Начинаю заново, пытаюсь сосредоточиться на клавишах, но это невозможно.

Акмаль снова гладит моё плечо, легонько поддевает пальцем тонкую бретельку и медленно тянет её вниз. Верх платья спускается ниже. Ткань держится на возбуждённом соске. Одно движение — и моя грудь обнажится полностью.

Парень наслаждается тем, что держит меня в напряжении. Ласкает руками грудь сверху, щекочет до электрических импульсов внизу живота.

Я сбиваюсь снова. Пальцы предают, память отказывается вспоминать ноты и последовательность клавиш.

— Не останавливайся, — заливает сироп похоти в моё ухо, поддевает мочку языком, обхватывает губами. Ухватив верх платья двумя пальцами, спускает его ниже. Уже без церемоний — стягивает вторую лямку вниз и взглядом приказывает вернуться к исполнению симфонии.

Прохладный воздух касается тёплой обнажённой груди. Чувствительные соски встают от перепада температур. Я продолжаю играть, ничтожно сбиваясь, но не останавливаюсь. Он всё равно не замечает огрехов, слишком увлечённый исследованием моей груди на ощупь. Проминает каждый сантиметр, и я про себя отмечаю, что подобный массаж крайне полезен для профилактики заболеваний молочных желёз.

Акмаль вдавливает большой палец в сосок — до возбуждающей боли. Затем нежно проводит по кругу ореолы и снова грубо надавливает. Обняв меня второй рукой за талию, массирует соски поочерёдно, сдавливает грудь, слегка оттягивает.

Кожей на плече чувствую его горячее дыхание.

Изнываю от желания, но продолжаю нажимать на клавиши, наполняя пространство музыкой.

Удовлетворив интерес к груди, он опускает ладонь на моё бедро, проводит ей по колготкам под платье. Сжимает сильно у промежности — в приступе неудержимой страсти и хозяйском жесте. Заводит руку под колготки, в трусики. Встречается с озером моего возбуждения. Удовлетворённо рычит в моё плечо, царапая кожу зубами.

Ощупывает половые губки, раздвигает их, гладит внутри. Большим пальцем надавливает на клитор.

Истекаю в его руку.

Прикрыв веки, пытаюсь следить за исполнением мелодии.

Мужская рука напрягается — я чувствую в своих трусиках его силу, мужественность, власть.

Он прижимает ладонь сильнее, трёт меня между ног быстрее, прижимаясь губами к моему виску.

Ба-а-ам.

Втыкаю обе ладони в клавиши, откинувшись спиной на его вторую руку, обнимающую талию. Развожу ноги в стороны, предоставляя ему полный доступ. Содрогаюсь в блаженных конвульсиях от оргазма, уткнувшись лицом в его рубашку на плече, глотаю его запах, пропитанный порохом, сигаретным дымом, опасностью и увлажняющим женщин парфюмом. Выдаю тихие, жалостливые стоны, умоляющие трахнуть по-настоящему.

Акмаль вынимает мокрую руку на слабый, почти интимный свет, с блаженным наслаждением разглядывает пальцы, сводит их вместе, разводит в стороны, наблюдая, как между ними тянутся тонкие нити склизких выделений.

Встаёт со скамейки, тянет меня за собой и резко усаживает на клавиши. Следующим движением стягивает колготки, наматывает их на руку, подносит к лицу, затягивается запахом, прикрывая веки.

Мои капронки на его руке — как бинт, только вместо крови впитавший соки моего оргазма.
Он встаёт между моих коленок, руками сжимает бёдра, пальцами впивается в кожу. Раздвигает их ещё шире, до боли в жилах. Ныряет горячим взглядом в распахнувшееся влагалище, из которого на клавиши потекла естественная смазка и женский эякулят. Парень собирает всё до капли рукой с колготками, чтобы капрон пропитался насквозь.

Слышу звон металлической бляшки кожаного ремня и звук расстёгивающейся молнии. Ровный, красивый член — твёрдый и довольно внушительный на фоне чёрных штанов и рубашки — касается моей коленки. Акмаль ведёт им по нежной коже внутри бедра, к лобку.

На нём нет защиты.

Я хоть и пьяная, и дико возбуждённая, но соображаю.

— Презервативы есть? — упираюсь носком ноги в его каменный живот и немного отталкиваю.

Парень смотрит на мою ногу, возбуждаясь от дерзости. Рукой, обмотанной мокрым капроном, обхватывает лодыжку.

— Я не трахаюсь с резиной, — обозначает правила. Которые устанавливает только он.

Понимаю, что он возьмёт меня в любом случае — такой стояк сам по себе не пройдёт.

— Справка об отсутствии инфекций? — спрашиваю с надеждой.

— В первый раз с настоящим врачом, — усмехается. — Это интересно.

Неожиданно резко отводит мою ногу в сторону, одновременно сделав шаг навстречу, попадает в цель, врываясь в меня до упора, заставляя стенки влагалища растягиваться, пульсировать и гореть.

— Я чист, — произносит спокойно и уверенно. Резко выходит и так же быстро вбивается обратно.

— Боже, какой он большой, — хнычу, прижав рот ладошкой, чтобы не кричать. Это самый большой член в моей жизни. Он распирает изнутри, заполняет не только влагалище, но и всю меня целиком. Каждое движение — как молотком по нервам: больно, остро, мощно. Но как только он выходит, живот сводит судорогой от желания испытать это ещё раз.

— Привыкнешь, — бросает с жестокой улыбкой.

Обнимаю его талию ногами, попой ощущаю давление клавиш.

Ещё толчок. Насквозь прошибает горячим потом. Теряю рассудок.

Слёзы скатываются по щекам от переизбытка и разнообразия эмоций. Его власть заставляет раствориться, подчиниться. Он словно командует не только моим телом, приказывая ему неистово кайфовать, принимая в себя огромное, смертельное оружие, но и моими чувствами, заставляя желать ещё и ещё, хотеть его всей женской сущностью, каждым отверстием, каждой порой на теле.
Смотрю в его лицо, ласкаю взглядом объёмные губы, которые так и не удалось попробовать. Вижу, как он трахает меня на пианино — в чёрной рубашке, с намотанными на руку моими колготками. Сердце заходится на виражах, вызываемых сексуальной картиной. Это настолько мощно, что каждый толчок в меня — почти до оргазма.
Лицо мокрое от слёз, пианино мокрое от моих выделений. Влагалище почти растянулось и приняло объём желанного члена, но когда он входит до упора, кажется, что головка упирается в желудок. Я знаю анатомию тела и понимаю, что это невозможно, но чувствую именно так.

Акмаль жёстче впивается пальцами в мои бёдра, сильнее проникает в лоно — быстро, безжалостно.

— Ты меня порвёшь, — хнычу, заходясь в невозможном удовольствии.

Он беззвучно смеётся, сверкнув пламенем в чёрных глазах. И словно хочет доказать правоту моих слов, снова врывается без предупреждения, натягивая стенки внутри до треска и дикой чувствительности. Я чувствую каждый сантиметр, каждую вену. Тело напряжено, живот камнем — не могу даже пошевелиться. Ощущения настолько сильные, острые, сверхмощные, что я не могу даже стонать, только дышу быстро, поверхностно.

— Расслабься, — приказывает жёстко. Трахает быстрее, увеличивает темп.

Расслабиться? Я на грани сердечного приступа. Я почти кончила уже раз пятьсот — от каждого толчка.

— Иначе я буду иметь тебя до утра, — угрожает и вбивается ещё жестче.

Угроза действует. Делаю глубокий вдох, затем выдох. Расслабляю тело, живот — и тут же прокатывается огненная волна, следом вторая. Низ живота сводит судорогой, матка каменеет.

— Да, да, да! — какой-то дьявол орёт вместо меня так громко, что я сама глохну.

Это мощнее всех оргазмов до этого. Кажется, что потеряю сознание. Дёргаю бёдрами, пытаясь освободиться от члена. Пинаюсь в каменный живот парня ногами, ползу спиной вверх по крышке пианино. Тело всё ещё пробивает насквозь блаженным удовольствием. Трясусь, дрожу, плачу, лезу попой повыше.

Акмаль грубо подтягивает меня за ноги обратно к себе, возвращает на клавиши, и с хищным взглядом безжалостно вставляет орудие убийства обратно — в пульсирующее от оргазма, извергающее водопад влагалище. Трахает жёстко, удерживая на месте, вдавливая ладони в мои бедра.

Оргазм длится вечность. Или это уже второй. Немеет даже мозг, в глазах темнеет, я уже не стону — скулю, бью ладонью по клавишам и не слышу ни звука.

— Да, ещё, ещё, ещё, да, — глотаю воздух быстрыми глотками.

Тело выжимает из себя последнюю волну, самую жаркую, и полностью расслабляется.

Обмякшим холодцом то смеюсь во весь голос, то тут же рыдаю.

Акмаль делает несколько уверенных толчков, заглядывает в глаза.

— Контрацептивы принимаешь? — холодным, рассудительным тоном.

Киваю.

В следующую секунду оружие выстреливает внутри, наполняет до краёв, распирает стенки, обжигает. Приятное, до мурашек, тепло разливается в животе.

Акмаль вытаскивает ещё твёрдый член, вытирает каплю жемчужного семени на кончике головки о моё бедро, возвращает его в штаны, застёгивает ширинку. Не торопясь затягивает и застёгивает ремень.

А я не могу пошевелиться. Влагалище сокращается, выталкивая из себя тёплую, приятную сперму — прямо на клавиши пианино.

Жарко, как в сауне. Щёки горят, лоно внутри приятно побаливает, пылает и уже изнывает от желания повторить.

— Ты охуенный, — шепчу сбивчиво. — Я ещё ни с кем так не кончала.

Парень прижимает руку с мокрыми колготками к моей щеке, заглядывает в глаза, словно ищет в них что-то.
Опуская веки, прижимается к моим губам своими, и я растворяюсь от кайфа, радуясь тому, что наконец-то могу испробовать его губы на вкус.

Глава 7

Не отрывая головы от подушки, наощупь беру орущий телефон с тумбочки. Провожу пальцем по экрану, чтобы отключить будильник. Меня отстранили от работы — нет никакой необходимости рано вставать. Буду спать до обеда. Или вообще до вечера. Или до весны.

Но будильник не отключается.

Приходится открыть глаза и взглянуть в экран. Вместо будильника звонит Лев Андреевич собственной персоной.

— Да, слушаю, — сиплю в трубку и сажусь.

— Грачёва, ты почему ещё не на работе? — возмущённо, с наглым наездом.

— Андреевич, ты напился? Какая работа? Ты сам велел мне идти отдыхать.

— А теперь говорю: через полчаса быть на подстанции! — приказывает, излишне волнуясь. — Дело закрыли. Провели быструю проверку, не нашли в твоих действиях состава преступления, — смягчившись, сообщает.

— Я тут при чём? — сонно зеваю. Обида ещё дёргает за нервы. — Я вам не мячик для пинг‑понга. Туда‑обратно прыгать не собираюсь. Сказали отдыхать — я отдыхаю! — выливаю злость на начальника за то, что даже не попытался меня отстоять.

— Хорошо, Грачёва. Отдыхай сегодня. Но завтра, будь добра, явись на работу!

— Я подумаю, — отвечаю и убираю телефон обратно на тумбочку. — Старый козёл! — ругаюсь, вставая с постели.

Вчера перебрала с мартини. Похмельный синдром, беспощадный и безжалостный, накрывает медным тазом.

Акмаль отвёз меня домой после секса на пианино. Не сам, конечно. Поручил это дело своим мордоворотам. Довезли меня до дома на Гелике, высадили у подъезда и, не обронив ни слова, испарились.

С того момента прошло часа четыре, а мои проблемы уже решились.

Кто же он такой? С кем я провела эту ночь? И во что в очередной раз вляпалась?

Решаю отложить все мыслительные процессы до восстановления мозговой активности. Выпиваю сорбент и раствор Регидрона для детоксикации и восстановления водно‑электролитного баланса при похмелье. Обещаю себе и всему человечеству больше не пить, падаю обратно в кровать, заворачиваюсь в одеяло и засыпаю.
Утром следующего дня, на станции меня встречают улыбками и дружескими объятиями. У нас тут особенное братство — можно сказать, секта, одержимых романтикой скорой помощи и запахом физраствора.

Санька улыбается. Счастливый.

Обниматься не лезет, приветственных речей не говорит — молча, искренне радуется моему возвращению.

Но утреннее распределение даёт сбой в его планах работать вместе. На смену не вышел один из врачей — вроде как заболел. Саньку отправляют с Андреем по вчерашней схеме, решив, что бригада из молодого фельдшера и водителя — отличная идея. Меня отправляют вместо заболевшего врача — тоже одну.

Распределение противоречит всяческим уставам и правилам, но у Льва Анатольевича нет выбора. Он предупреждает диспетчеров отправлять нам неосложнённые вызовы.

— Ну ты как? Справляешься? — интересуюсь у Сани. Мы вместе выходим на улицу и останавливаемся у машин скорой помощи.

— Да вроде, — с кислой улыбкой.

— Я не сомневалась! — подбадриваю. — Ты и сам отлично все знаешь.

— Это да, но всё равно… Без тебя не то. С тобой как‑то спокойнее, что ли. Приятнее работать.

— Ничего, Санек, привыкнешь, — улыбаюсь ему. Кивком здороваюсь с Андреем, прохожу мимо, запрыгиваю в салон к Валентину.

С Валей я уже ездила. Как водитель — хороший, знает все переулки и объездные пути в городе, но как человек… Слишком болтать любит. Обо всём и ни о чём — вместо радио. Это интересно и даже прикольно примерно до обеда. А потом ждёшь, когда смена закончится, чтобы хоть немного отдохнуть от его голоса.

Ещё Валентин хорошо расставляет границы. Он только водитель — не помощник, не грузчик, не санитар. Даже если возникает необходимость транспортировки больного на носилках, а в бригаде только женщины, он просто разведёт руками: «Моё дело — баранку крутить, а дальше сами».

Как водителя я его понимаю: не хочет надрывать спину, за это не платят. Но как человека…

Не успеваю дойти до машины — приходит вызов: «Девушка, 17 лет, боли в животе».

Обычное дело. Отравление или воспаление по гинекологии. Надеюсь, что ничего более серьёзного, потому что я сегодня совершенно одна.

Валя подъезжает к самому подъезду по запаркованной дворовой территории. Покидаю карету под его эмоциональные рассуждения о халатности жильцов дома: скорая кое‑как проехала, а если будет пожар, то все сгорят, потому что пожарная машина в разы больше и не подъедет при всём желании.

Только первый вызов, а Валентин уже надоел. Я тоже понимаю, что так нельзя — всегда должен быть проезд к домам для экстренных служб. Но людям‑то что делать? Парковаться в другом районе? Тут вопросы к администрации города, почему не сделают больше парковок?

Держу мысли при себе — иначе этот разговор будет длиться до конца смены. А так как я сегодня на сутках, то это целый день и ночь в компании водителя.

В квартиру меня впускает молодая женщина, примерно моя ровесница. Но из‑за того что слишком боится приближающейся старости, выглядит куда хуже. Иногда попытки растянуть молодость оборачиваются трагедией и портят облик. Особенно когда у женщин не хватает средств на дорогие процедуры в хороших клиниках и они идут туда, где подешевле.

Так и сейчас, передо мной стоит женщина в леопардовом халате, с ярко‑чёрными блестящими волосами, с густыми и неестественно длинными ресницами — как будто у куклы оторвали пластмассовые толстые и ей наклеили. Губы — ужас просто: неровные, с комками геля внутри. Брови — татуаж, тоже не самый лучший: ни цвет, ни форма не подходят, ещё и криво сделанные.

— Кому плохо? — спрашиваю. Я здесь не для советов о внешности. Поэтому быстро переключаю внимание и собираюсь внутренне.

— Дочке, она в комнате. Вы обувь‑то снимайте, чай не в бомжатник пришли! — не впускает меня дальше прихожей, воинственно преградив путь. — Я полы только вчера помыла.

У нас говорят, что если в доме, куда вызвали помощь, требуют разуться, значит, помощь там и не нужна. Когда человеку реально плохо, нас встречают стоя у подъезда или у ворот, поторапливают, не смотрят на отпечатки грязи на дорогих коврах. А тут…

— Я не имею права разуваться — это устав, — строго, без лишних эмоций.

— На улице грязь! У вас все сапоги в снегу! Я вас не пущу в обуви. Вы в приличную квартиру пришли, а не к наркоманам. Так что разуйтесь, — не отступает женщина.

— Я сейчас развернусь и уйду. Укажу в карте вызова, что вы препятствуете оказанию помощи, — так же спокойно, но заметно повысив голос.

Правда, уеду. Ну не силой же мне ломиться в квартиру!
А вдруг там на самом деле помощь требуется? Уеду, а потом прилетит вызов на констатацию.

— А‑а‑а‑а! — доносится истошный женский вопль из комнаты.


Я знаю, в каких моментах девушки так кричат. Толкаю плечом женщину, бегу на крики. Мороз по позвоночнику струится. Хоть бы не то, о чём я думаю!

— Я на вас жалобу напишу! Вы же мне тут всё затопали! — бежит следом ненормальная.