Во весь голос

Пролог. Луиза

– Оставь её, Джозефина. Немедленно. Она позорит нашу семью.

– Мама, она же умрет! Как…

Джози даже не успевает открыть рот – мать грубо хватает её за плечо и с натиском выводит из комнаты. Глаза различают тонкую полоску света, но и она угасает, когда дверь захлопывается с оглушительно громким звуком, который откликается спазмом в висках. Затем щёлкает замок. Остается лишь темнота.

Сводная сестра, кажется, права. Я скоро умру.

Конечности сводит в судороге, меня тошнит. Сильные боли во всем теле доводят до безумия, а голоса в голове кричат и требуют все это прекратить. Последние крупицы разума, оставшиеся во мне, пытаются осознать, что происходит.

Дрожь пробирает до самых костей. Мне и жарко, и холодно одновременно. Невозможно сравнить это состояние ни с чем. Страшно, больно, невыносимо.

Нет сил даже на то, чтобы открыть глаза. И не мечтаю о том, чтобы сжать пальцы или приподняться. Тело беспорядочно дергается на мраморном полу, издавая рыдания и нечеловеческие звуки. Господи, пусть это будет очередной кошмар. Тысячи вопросов мелькают в голове. Что со мной происходит? Почему все делают вид, будто все в порядке? Где отец?

И тут меня словно прошибает насквозь. Я выросла в семье медиков, мне знакомы эти симптомы. Слабость. Бледная кожа. Выкручивающая боль во всех конечностях. Рвота. Головокружения и обмороки. Бессонница и ночные кошмары.

Абстинентный синдром. Я не отравилась. Это наркотическая ломка.

Вот так значит, милая мачеха Грейс? Вытравила из дома брата, а меня решила сделать наркоманкой. Слезы градом льются на блестящий мрамор. На что еще готово пойти это чудовище ради денег отца?

Как же я не додумалась об этом раньше? Чувствую себя полной дурой. Если бы брат узнал о том, что сотворила со мной эта женщина, он прикончил бы ее более изощренным способом, чем она может себе представить.

Нет никаких сомнений, что это ее рук дело, но я все равно не могу поверить, что это происходит по-настоящему. Неужели она травила меня наркотиками? Каким способом? Подмешивала в чай? Колола их, пока я сплю в отключке после снотворных? Насколько долго? Пару недель? Месяц? Больше? Уму непостижимо. Мне хочется кричать и убежать отсюда куда подальше, но я не могу пошевелиться.

Да, я была в ужасном состоянии после того, как мама покинула нас. Я догадывалась, что что-то не так, но списывала все на последствия депрессии и эффект от успокоительных. Никто не знал, кроме Грейс.

Оказавшись запертой в собственном доме, я прекрасно понимаю, что никто мне не поможет. Отцу наплевать, он изменился после второй женитьбы и с успехом игнорирует мое существование. Про мачеху и говорить не стоит, а Джози, которую обрабатывала мать в попытках превратить ее в свою копию, просто не сможет ей перечить. Вот и все.

Может быть, на небе я встречу маму и все будет в порядке?

В следующий раз я прихожу в себя тогда, когда чувствую, как она за волосы тащит меня по полу. Звонкий стук каблуков эхом раздается по обширному холлу поместья. Она спустила меня по лестнице таким способом. За телом тянется дорожка из капель крови, ярко выделяясь на разводах благородного камня.

– Грязная наркоманка! Отвратительно! Сегодня вернется твой папаша, посмотрим, что он скажет на то, что его любимая дочка увлекается веществами!

От шока я не могу вымолвить и слова. Ее мерзкий голос оглушает все пространство. Боже, как мне страшно. Я просто хочу, чтобы все прекратилось. Пожалуйста.

– Смотри мне в глаза, дрянь!

С отвращением мачеха отпускает волосы, голова больно ударяется о пол. Она стоит надо мной, как надзиратель.

Из последних сил я приподнимаю голову и смотрю ей прямо в лицо, в змеиные глаза.

– Если ты так хочешь моей смерти, так уйди и оставь меня, дьявольское ты создание. Надеюсь, ты умрешь в муках. – голос с надрывом изменился до неузнаваемости.

– Да как ты смеешь…

В следующую секунду в живот врезается острый нос каблука. Скрутившись от очередного болезненного удара, кашляю кровью и задыхаюсь.

Джози в паническом ужасе выглядывает из другой комнаты. Ее руки нервно теребят идеально выглаженный подол платьица. Мне на самом деле искренне жаль, что она все это видит. Слишком жестоко для ее юного возраста осознание того, что твоя мать зло во плоти. Бедная девочка.

– Джозефина! Следи за ней. Пусть папа насладится видом во всей красе.

Губы Джози дрожат, и она в нерешительности делает шаг вперед. Сестре тринадцать лет, она младше меня всего на три года. Но у нас так не сложились доверительные отношения из-за ее матери.

Грейс ногой вытирает об меня мою же кровь и продолжает изливаться ядом.

– Я не слышу ответа.

– Да, мама. – сестра прикрывает рот рукой и покорным жестом кивает головой.

– Луиза, ты просто отвратительна. – Грейс подводит к концу издевательства, накидывает шубу и направляется к выходу из дома.

Мысли путаются в голове. Вокруг звенящая тишина, которая прерывается лишь моими всхлипами и стонами от боли во всем теле. Я снова теряю сознание.

***

– Лу, пожалуйста, очнись. Лу, прошу тебя.

Маленькие теплые пальцы нерешительно хлопают по моей щеке. Приоткрываю глаза и смутно узнаю черты лица Джози.

– Вставай. Тебе нельзя здесь оставаться.

Стараюсь приподняться, но ничего не выходит.

– Выпей.

Она приподнимает мою голову, и я чувствую что-то холодное на губах. Стакан воды. Осушаю его за один глоток. Замечаю, как сильно лицо Джози опухло от слез. Неужели она пошла наперекор матери?

С помощью Джозефины и титанических усилий мне удается встать на ноги. Она крепко держит мое исхудавшее тело в синяках и бесшумно ведет меня. Голова просто разрывается.

– У тебя есть десять минут, пока мама с папой не вернутся. – Джози оглядывается по сторонам. – У меня не получилось разбудить тебя раньше.

В сердце появляется крохотная надежда на спасение. Действовать надо быстро.

Глава 1 Эван

...спустя пять лет

Мое семнадцатое лето проходит в окружении горы грязной посуды и дешевых сигарет. Правда, курение в кухне клуба запрещено санитарными нормами. Но разве потомкам начальства не полагаются определенные привилегии?

Клуб моей семьи «Гранд», названный в честь нашей фамилии, за последние несколько лет стал одним из самых популярных в штате. И это по-настоящему дело всей нашей жизни.

Началось все с давней папиной мечты: он всегда хотел открыть собственное кафе или небольшой ресторанчик. Совместными усилиями родители скопили достаточно денег и купили заброшенное здание забегаловки на окраине города. А теперь от людей нет отбоя.

Основное помещение со стороны проезжей дороги отделано панорамными стеклами, здесь расположено кафе. Но самое интересное происходит вечерами на втором этаже – здесь огромный бар с разнообразием алкоголя (мое любимое место), танцпол и обширная веранда, откуда открывается вид на ночной город. Мама взяла на себя обязанности по «дневному» кафе, папа – главный управленец и к тому же шеф-повар на кухне. А я наибольшее количество времени провожу за барной стойкой, поглощая виски с колой.

Если клуб самая большая гордость моей семьи, то ее самое главное разочарование – это я.

Очередная грязная тарелка отправляется в посудомойку. Следующая выскальзывает из рук и с виноватым звуком разбивается на полу.

– Бывает. – равнодушно вздыхаю и вытираю ладонью лоб.

Тушу сигарету и скрываю следы преступления против тарелок в мусорном баке. Быстро заканчиваю с оставшейся посудой, снимаю рабочую форму и кидаю припасенную бутылку джина в рюкзак.

Уже десятый час вечера. Музыка грохочет так, что ее слышно на противоположном конце зала. Спускаюсь вниз, проталкиваясь через танцующую толпу. По пути кто-то несильно хватает меня за растрепанные волосы.

– Стоять, юноша! Мы сегодня идем к Остину? – веселый голос Рене слышно даже в таком гуле. Она уже давно работает в баре и знает всех постоянных клиентов, как облупленных. Иногда ей даже предлагают деньги за информацию. У нее короткие бирюзовые волосы, вечно заправленные за уши, и огромное количество косметики на лице. Ее парень собрал свою рок группу, где и я раньше принимал участие. Играл на гитаре. При воспоминании об этом в груди неприятно колет.

– Отвали, Рене. Мне еще с аппаратурой возиться. Мама убьет меня, если я не разберусь с ней в ближайшее время.

– В таком случае, почему ты сбегаешь под шумок с бутылкой за плечом, м? – Рене улыбается и приподнимает мой подбородок пальцем, смотря в самую душу.

– Откуда ты… – удивленно подпрыгиваю и прищуриваю взгляд. – Да какая разница, куда я иду?

Она по-отцовски хлопает меня по плечу:

– Детка! Ты не вылезаешь отсюда с тех пор, как уехала твоя белобрысая подружка. Этого твоя мама тоже не оценит. Она недавно поделилась со мной переживаниями насчет твоего состояния, – ее лицо становится серьезным, а взгляд озадаченным. – Пора жить дальше. И вообще, она была жуткой стервой.

О Боже, я слышал этот разговор уже тысячу раз. Поднимаю руки в примирительном жесте.

– Мне пора, Рене. Пока.

«Жуткая стерва» Элайна – моя бывшая девушка. До сих пор одно ее имя напоминает о «бережно» оставленных ножах в спине. Она, после нескольких месяцев наших отношений, бросила меня по сообщению в мессенджере, а потом оборвала все контакты и исчезла. Позже, от ее подружек я узнал, что она улетела в Канаду той же ночью – буквально после того, как рассталась со мной за час до вылета.

Подумаешь, ничего такого тут нет. Моя первая любовь. Девушка, которую я любил до потери пульса, бросила меня, даже не объясняя при этом причину. Она уехала в конце апреля, сейчас на улице стоял жаркий июнь. Как будто так просто взять и вырвать человека из сердца. Она знала меня настоящего, все мои секреты. А как она убеждала меня, что в будущем у нас все сложится прекрасно. После выпуска из старшей школы пойдем в университеты, начнем работать, купим домик рядом с «Грандом», я буду продолжать сочинять ей песни на гитаре…

Кстати, после этого к гитаре я так и не притронулся. Она пылится в подсобке клуба брошенным хламом. Прямо как и я себя чувствую.

Моя жизнь стала практически бессмысленной без музыки. Я безумно горел ей с самого детства. Но все слишком резко оборвалось, и я не могу заставить себя снова взять в руки инструмент и сыграть до боли знакомые аккорды.

Бесчисленное количество ночей я пытался понять, что же послужило причиной для Элайны. Мы ругались по пустякам, как и все влюбленные парочки, которые забывают обо всех разногласиях после примирительных обнимашек. Я звонил ей, писал с разных номеров, выносил мозги дуэту «Джу» – Джульетте и Джулианне, самым близким подругам Элайны. Они лишь хлопали глазами и разводили руками, мол, она про тебя ничего не говорит, в Канаде у нее все в порядке, правда она изменилась и стала холодной по отношению даже к ним.

А потом я понял, что бессмысленно продолжать искать ответ. Перестал психовать и строчить ей сообщения. Раз ей наплевать, значит и мне тоже. Только это «тоже» повисло надо мной, как грозовая туча. И я не знаю, как помочь самому себе. Боль стала живой частью меня, постоянно напоминающей о своем существовании. Непонятная тревога заполонила весь мой разум, будто невидимые руки сжимали горло и давили на плечи без возможности отдышаться. Стало наплевать абсолютно на все.

Время я стал тратить на помощь маме с папой, выполняя их поручения, как робот. Так и проходят мои летние каникулы. Либо слоняюсь по улицам в одиночестве, либо намываю полы до идеально-пугающего блеска. День за днем, шаг за шагом. Изредка Рене силком вытаскивает меня на местные тусовки, но и с них мне удается слинять, либо я напиваюсь до одури в порыве чувств, чем вызываю очередные печальные вздохи мамы.

Хотя у меня с родителями всегда были достаточно близкие отношения, сейчас я отдалился от них со своими проблемами, да и они от меня тоже. Я видел угнетенное состояние мамы и грусть в глазах отца. Но они ничем не могли мне помочь, ведь я сам не мог понять, когда наконец смогу отпустить всю эту ситуацию.

Глава 2 Лилиана

Обычно, когда люди переезжают, их новое место жительства просто завалено бесчисленным количеством коробок. Они самых разных размеров, заклеенные скотчем и подписанные большими буквами – чтобы точно знать, что та самая вазочка из чешского хрусталя лежит вот здесь. Меня почему-то так задевал этот факт.

Грустная и единственная моя коробочка стыдливо притаилась в углу кухни. Американские фильмы врут, не у всех переезды оказываются грандиозным событием. Мои – побеги из одного отеля в другой. Никакой кучи вещей и дурацких побрякушек, дорогих сердцу. Ни одной открытки, ни одного фотоальбома.

Единственные спутники – гитара и пара книжек по психологии. А еще маленькое черное платье, бережно завернутое как раз в эту коробку. Даже техники у меня не было. Перед очередным побегом приходилось менять ноутбуки и телефоны. Предыдущие безжалостно убивались мною где-нибудь за пределами города. Приходилось ломать их на такие крохотные частички, чтобы никто не смог отследить хоть крупицу данных. Вот такая паранойя.

Я жила так уже пять лет, хотя стоило бы уже смириться, что это никогда не закончится. Осознание того, что я никогда не смогу вернуться в родную Францию, представляться именем, данным при рождении, каждый раз отзывалось ноющей болью в груди.

Попытки отпустить прошлое не увенчались успехом до сих пор. Конечно, панический страх притупился, но противоречивые чувства не отступали: почему-то я винила себя. Я переживала за Джозефину, за отца и брата. Только Бог знает, что там творилось все это время. С другой стороны, если бы не побег, я бы не осталась в живых. Мне самой нужна была помощь, я не могла ничего изменить.

Безумно тяготило то, что я не знала, где находится брат. Неужели он так же, как и я, постоянно кочует? Тогда вероятность нашей встречи сводится к нулю. В глубине души я надеялась, что с ним все в порядке. Во время реабилитации я поддерживала контакт с Софи, умоляла ее попытаться разузнать хоть какую-то информации о Роберте, но и тут все обломалось.

Кстати, о Софи… Подруга мамы стала для меня ангелом-хранителем. Только благодаря ей я сейчас дышу. В последний момент, перед тем, как отключиться тогда, в доме Луки и Сары, я решила пойти на крайнюю меру и позвонить. Софи занимает должность в теневом правительстве, неизвестно, какую именно. Лишь по этой причине меня без особых проблем перевезли на частном самолете в дорогущую клинику на отшибе Европы. Также Софи рассказала мне, что мама открыла счета в одном из банков на Роберта и меня. Эти средства должны были стать доступны после нашего совершеннолетия, но и об этом я тоже не имела понятия. Денег, отложенных мамой, хватало на полное лечение и содержание в клинике, а потом и на ближайшие несколько лет жизни. Даже с небес она помогает мне.

В прошлом месяце мне исполнился двадцать один год. И тогда я решила, что устала мотаться по всему миру в поисках успокоения. За все прошедшее время я побывала почти во всех странах Европы, конечно же, исключая Францию. Даже несколько месяцев прожила в России. Путь был долгим и ужасно беспокойным.

Даже после реабилитации и работы с психологами, сон не приходил без дикой усталости или снотворной таблетки. Где бы я не находилась, меня трясло от случайно услышанного имени Луиза, а ночами на улицу я и не выходила. Сидя в тесных, душных и одиноких комнатках, занималась самообразованием и музыкой.

Раньше я думала, что мне хватит сил все это вынести. «По крайней мере, я жива» – вот как несчастная душа привыкла себя успокаивать. Но это была не жизнь, а мучение. И страх загнанной в угол мышки. Ах, да, и бесконечные белые простыни на кроватях в отелях. Хотелось ярких цветов, эмоций, радости. Короче, жизни.

И когда я наконец решилась изменить положение дел, принимая страх и риск быть случайно пойманной, но наслаждаться днями, отведенными и подаренными Богом, что-то треснуло внутри меня практически на грани самоуничтожения. Европейские демоны держали призрачную Луизу рядом с родиной, каждым порывом ветра насильно вдыхая прошлое в легкие. Пришлось разорвать с ними отношения. Я устала и выдохлась.

Тогда-то я и решила, что следующим, и, как я надеялась, последним пунктом назначения станет Америка.

Очередной новенький паспорт с измененной фамилией, зарегистрированный левой датой. Новая страна. Новый купленный дом. Новая личность со старыми проблемами. Зато с образованием психолога. Почему-то чужим людям помочь намного легче, чем себе самой.

Не знаю, почему выбрала именно Алабаму. Может, потому что в этом штате нельзя класть мороженое в карманы. А в городе Мобил запрещается носить туфли на шпильках. Такой закон был принят после того, как одна девушка застряла каблуком в канализационной решетке и повредила ногу, после чего подала в суд и выиграла его. С озорством оглядываю туфли, купленные час назад, которые горделиво стоят на полке в шкафу. Хорошо, что я в другом городе.

Вчера я разобралась с расстановкой мебели в доме и успела хорошенько прибраться, после чего сбегала по магазинам за самыми необходимыми вещами и продуктами. Вопрос с одеждой оставила на сегодняшнее утро, потому что днем собираюсь отправиться на поиски работы.

Впервые после переезда я чувствую себя лучше. Конечно, в Европе было намного привычнее, но все равно мне было страшно спать с раздвинутыми шторами. Здесь нет ощущения того, что за тобой пристально наблюдают. Меньше всего я хочу снова окунуться в ад, встречая на пороге знакомые лица.

Теперь я собралась с силами и больше не собиралась мотаться по всему свету. Мне нужен был любой укромный уголочек, но только мой. Чтобы, когда я возвращалась с работы, могла плюхнуться от усталости в постель и укрыться своим одеялом. Расставить ароматизированные свечки по всей комнате и любоваться их теплым светом и приятным запахом. Да даже с удовольствием мыть и оттирать до блеска свою посуду, а не питаться сэндвичами из забегаловок. Моральное состояние подсказывало мне, что больше нельзя бегать.

Может быть, здесь, в небольшом домике в тихой Алабаме, я, наконец, смогу начать все заново. Без нервотрепок, седативных таблеток и всегда собранной тревожной сумочки. Хочется наслаждаться жизнью, как и все остальные люди, без вечного страха и отчаяния.

Глава 3 Эван

Нудно тикающие часы сводили с ума.

Тик-так. Тик-так.

Примерно с таким же диапазоном пульсировала боль в висках. Я прикрыл голову рукой и спрятался за шторкой отросших волос, чтобы только не видеть лиц родителей. В горле пересохло. Ныли пальцы: от напряженной обстановки я то и дело кусал ногти, оставляя на коже маленькие ранки.

Очередная глупая выходка ознаменовалась грандиозным беспокойством. За себя-то волнения не было: подумаешь, галлюцинации. Может быть, в следующий раз увижу портал в новую вселенную, без сожаления войду в него и растворюсь в темноте.

Но мама была настроена решительно. Она хотела обратиться к психологу или психиатру, чтоб всерьез заняться моим здоровьем. Пить успокоительные таблетки и снотворные, чтобы превратиться в овоща похуже? Нет, спасибо, на такое я не согласен. Мама пришла в бешенство. Или в отчаяние.

Попросту оставить меня в покое было бы лучшим решением. Я ведь не больной псих и не нуждаюсь в лечении. Почему они этого не понимают?

Мы сидели дома на кухне. Ну, сидел только я. Мама носилась туда-сюда, как разъяренная фурия и читала лекции в попытках добиться моего согласия. Отец пил кофе и окидывал происходящее взглядом. Теперь каждый наш разговор превращался в ссору.

Прошло несколько дней после вечеринки. Той ночью я очнулся в больнице с жуткой слабостью. Мама сидела рядом, я не сразу узнал ее, она была слишком бледной. Отец держал нас за руки. И Рене тоже была там. Она бесконечно долго извинялась перед родителями. Хотя извиниться перед всеми ними стоило бы мне.

Из-за нервного срыва и алкоголя немного поехала крыша. Я не видел никакой проблемы. Все вокруг перепугались так, будто случился конец света. Странно, но в отличии от них, внутри не чувствовалось никакого страха или переживания. Абсолютно все равно.

– Мартин, ну скажи ты ему хоть что-нибудь! Вы оба молчите, как вкопанные! – мама сама была на грани нервного срыва. Эмоциональная и импульсивная по натуре, она просто не могла остановиться. Она то кричала, то плакала, то громко хлопала дверьми, а отец лишь молча принимал обезличенное участие в каждой нашей стычке, оценивая меня жутким взглядом со стороны.

– Ты только посмотри на него! Ни одной эмоции на лице, а мы про его здоровье говорим! Эван, ты вообще меня слушаешь?

Ее слова и состояние больно кололи сердце и давили на мозги. Я чувствовал вину за слезы и переживания. Нервы натянулись, как канаты, но не было сил выяснять отношения или ругаться. В который раз убеждаюсь, что от меня одни проблемы.

– Наш сын меня пугает! Ну что мы делаем не так, дорогой, ну скажи мне! – она падает в объятия отца и льет ручьи слез на его рубашку.

Отец, как и прежде, стоит в сторонке, время от времени поглядывает на часы, меня или маму. Он прижал ее к себе и отставил пустую чашку в сторону.

По правде говоря, я боялся такой реакции отца больше, чем разбирательства мамы. С каменным выражением лица он наблюдал абсолютно за всем, и только желваки напрягались на его загоревшем лице. Но до сих пор он не вымолвил и слова в мой адрес. Каждый его грозный взгляд заставлял вжиматься в несчастный стул еще сильнее.

Потоки ругательств все сыпались и сыпались, заполняя обидными словами все пространство вокруг. Стыд физически ощущался где-то под желудком: внутри будто надувается огромный шарик, сдавливает органы и норовит вот-вот взорваться. А я ни разу не шелохнулся. Шарик все увеличивался и увеличивался, заставляя сжиматься легкие вместе с ним. Скоро он лопнет вместе со мной.

Мама не выдержала и подошла вплотную, видимо, решив, что это способно изменить положение дел.

– Эван, ты стал похож на тряпку. Если это все из-за твоей девчонки, то ты правда рехнулся. Так нельзя! Посмотри на себя, где мой ребенок? Где он, Эван? Ты никого не слышишь! Даже не пытаешься услышать! Ну будешь ты пить успокоительные, что в этом такого? Подлечат нервы, никто не собирается класть тебя в больницу!

– Мам, пожалуйста, хватит. Меня не надо пытаться починить. Я такой, какой есть. И не собираюсь ничего пить. Просто оставьте меня. Я могу сам справиться со своими проблемами.

– А что будет дальше, Эван? Что ты выкинешь в следующий раз? У тебя есть все, а ты закрылся в себе и не даешь нам даже шанса тебе помочь! Ты себя губишь!

– Мам, у меня все нормально.

– Все у него нормально! Да что с тобой…

– Мне не нужна ничья помощь. Хватит. Я каждый день слышу одно и то же. Я сам разберусь, мам, прошу, успокойся.

Пришлось состроить глазки и поднять брови домиком для пущей убедительности. Еле-еле справившись с желанием исчезнуть подальше от дома и самого себя, совесть решила пожалеть родителей и хотя бы сделать вид, что я правда хочу измениться или прекратить вести образ жизни раздолбая. Подумалось, если они поверят, то и будут обращать на меня меньше внимания.

Не хватало только поставить грустный саундтрек на фон, а потом показать картинки со следующим содержанием: «Эван бросил пить», «Эван улыбается и веселится», «Эван снова занялся музыкой», «Эван счастлив» и прочее.

Природа дала мне удивительную возможность врать уж очень убедительно. Мама притихла и опустила голову. Ну или просто выдохлась от попыток достучаться в закрытую дверь.

– Ладно. Как хочешь. Я устала с тобой ругаться.

Втроем, в напряженной тишине, прерываемой лишь дурацким звуком тикания часов, за пятнадцать минут мы проглядели друг другу все глаза. Мама возилась в сумочке, папа наблюдал за каждым нервным движением ее рук.

Они собрались на работу, папа раздраженно выдохнул и на удивление бережно положил на стол ключи от «Гранда».

– Если у тебя осталась еще хоть капля совести, то приходи вечером на работу. А то будешь опять слоняться неизвестно где всю ночь. – он замялся и хотел сказать что-то еще, но махнул рукой и вышел. Мама уже ждала отца в машине.

Когда внедорожник отъехал от дома и скрылся из виду, тело расслабилось, и я обмяк на стуле после долгого напряжения. В голове было совсем пусто. Ни тревог, ни переживаний. В доме полная тишина, но в ушах еще звенит мамин голос. И отчетливо видны ее воспаленные глаза.