Воин

Глава 1

Запах крови смешивается с дешёвыми духами.

Лука Корлеоне стоит в центре комнаты. Руки по локоть в красном. Перед ним на коленях — мужчина, который минуту назад был живым. Теперь он смотрит в пол. Своим единственным глазом. Второй вытек полчаса назад, когда Лука решил, что информация идёт слишком медленно.

— Ты сказал, что заплатишь, — голос Луки не повышается. Он вообще редко меняет тон. Как будто говорит о погоде. Или о том, что на ужин. Или о том, как убить человека так, чтобы он молил о смерти до того, как умрёт.

— Заплачу! Заплачу, клянусь! — мужчина трясётся. Из разреза на щеке течёт кровь. Он не знает, что у него ещё три минуты. Потому что Лука уже решил его судьбу в тот момент, когда вошёл в эту комнату. — Всё верну! С процентами! С процентами, Лука, клянусь матерью!

— Ты украл у моего отца.

— Я верну! Верну всё до последней лиры!

— Проценты уже взял я. — Лука наклоняется. Берёт мужчину за подбородок. Смотрит в глаза. Свой единственный глаз. Второй — пустая глазница. Шрам через всё лицо — от лба до подбородка, пересекающий пустую глазницу. Восемь лет назад ему выжгли глаз раскалённым ножом. Он даже не закричал. Просто убил того, кто это сделал. Голыми руками. Заняло сорок секунд.

Мужчина всхлипывает. Губы трясутся.

— Пожалуйста, Лука... я знаю твоего отца... мы вместе начинали...

— Ты сказал, что заплатишь. — Лука убирает руку. Вытирает её о пиджак мужчины. Вытирает тщательно, методично, как будто это важнее всего. — Я поверил.

Он достаёт пистолет. «Беретта» 92FS. Любимое оружие. Не потому, что оно лучшее. А потому, что им пользовался его дед. А дедом пользовался прадед. Оружие в семье Корлеоне передаётся по наследству. Как долг. Как власть. Как проклятие.

Лука приставляет ствол к колену мужчины.

— Это за ложь.

Выстрел. Звук глухой, мягкий. Стены комнаты — бетон, звук не выходит наружу. Кровь брызгает на стену. Крупные капли, похожие на цветы. Мужчина орёт. Орёт так, что голос срывается. Орёт так, как будто его режут. Хотя резать его Лука ещё не начинал.

Он ждёт. Терпеливо. Без эмоций. Ждёт, пока крик стихнет.

Крик затихает. Переходит в хрип. Потом во всхлипы.

— Это за неуважение.

Второй выстрел. Другое колено. Теперь мужчина не может стоять. Не может ползти. Может только лежать и смотреть в потолок. Смотреть единственным глазом. Второй — пустая глазница.

— А это... — Лука поднимает ствол к лицу. — Чтобы ты запомнил, кому принадлежит этот город. И кому принадлежит твоя жизнь. Которая, между прочим, уже не твоя.

Третий выстрел. Пуля входит в рот. Выходит через затылок. Мужчина падает навзничь. Глаз закатывается. Нога дёргается. Потом — всё.

Тишина.

Лука убирает пистолет. Смотрит на труп. Без эмоций. Без сожаления. Без облегчения. Просто констатирует факт: работа сделана. Ещё один должник. Ещё один урок для тех, кто думает, что можно украсть у Корлеоне и остаться в живых.

Он выходит из комнаты. Проходит по коридору. Мимо охранников, которые отводят взгляды. Мимо людей, которые шепчут: «Это Лука, сын дона, тот самый». Мимо женщины, которая плачет — наверное, жена того, кого он только что убил. Лука не смотрит на неё. Женщины плачут всегда. Это не его проблема.

Вниз по лестнице. Выходит на улицу.

Ночь. Холодно. Палермо в ноябре — город промозглый, ветреный, с дождём, который начинается и заканчивается без предупреждения. Лука не чувствует холода. Он вообще мало что чувствует.

Кроме одного.

В голове — пустота. Всегда пустота. С тех пор как он себя помнит.

Нет, не так.

С тех пор как умерла мать.

Она умерла, когда ему было семь. Роды. Младшая сестра — Джульетта. Мать не выжила. Лука не помнит её лица. Помнит только запах. Лаванда. И ещё что-то сладкое. И голос. «Ты мой воин, Лука. Ты защитишь братьев и сестричку . Обещай мне».

Он обещал.

И сдержал обещание.

Каждый день. Каждый выстрел. Каждое убийство — это защита семьи. Так он сказал себе тогда. Так говорит себе до сих пор.

В тринадцать лет отец — дон Корлеоне — впервые взял его с собой на дело. Человек по имени Фабрицио предал клан. Продал информацию полиции. Дон сказал: «Смотри, сын. И запоминай. Иногда милосердие — это смерть. Иногда смерть — это милосердие. А иногда — просто бизнес».

Лука смотрел. И запоминал.

Отец застрелил Фабрицио. Три пули. Грудь, живот, голова. Профессионально. Чисто. Без эмоций.

«Ты сможешь так?» — спросил отец.

«Смогу».

«Докажи».

И Лука доказал. В ту же ночь. Взял нож отца — старый, с костяной рукояткой — и вышел на улицу. Нашёл человека, который должен был умереть. Человек был вдвое старше. Втрое тяжелее. Вооружён.

Лука убил его. Не ножом — руками. Задушил. Потому что нож — это оружие трусов. Настоящий воин убивает голыми руками. Так сказал отец. Лука запомнил.

С тех пор прошло восемнадцать лет.

Он убил больше ста человек. Точно не считал. Иногда ему кажется, что каждый убитый забирает с собой кусочек его души. Но души у него нет. Её забрала мать, когда умирала. Или отец, когда сделал его псом. Или он сам — когда решил, что чувства — это роскошь, которую он не может себе позволить.

Теперь он едет в машине. Руки всё ещё в крови. Не вытер. Не вымыл. Просто держит руль. И смотрит на дорогу.

Чёрный «Мерседес». Тонированные стёкла. Номера, которых не существует в базе. В машине — оружие в бардачке. Оружие под сиденьем. Оружие в багажнике. Лука всегда готов.

Впереди — бордель «Роза».

Его работа на сегодня не закончена. Отец велел проверить новую девочку. Ту, которую привезли из Румынии три недели назад. Которая слишком много видела. Которая может быть шпионкой. А может — просто несчастной женщиной, проданной в рабство.

Луке всё равно.

Он получил приказ: выяснить, кто она. Если шпионка — убить. Если нет — тоже убить. Дон Корлеоне не рискует. Дон Корлеоне не оставляет свидетелей.

Лука паркуется в ста метрах от входа. Не у самого борделя — машину могут запомнить. Выходит. Идёт к чёрному входу.

Глава 2

Сара не торопится.

Лука привык к тому, что женщины в борделях раздеваются быстро. Они обучены. Они знают, что клиент не хочет ждать. Они снимают одежду механически, без желания, без стыда. Просто работа.

Сара делает иначе.

Медленно стягивает свитер. Сначала один рукав. Потом второй. Потом поднимает ткань через голову — волосы рассыпаются по плечам.

Под свитером — белый лифчик.

Простой. Хлопковый. Без кружев. Без украшений.

Её тело — не тело шлюхи.

Она не худая — не та модельная худоба, которую Лука видел у девочек Ренато. Не накачанная — не как у женщин-телохранителей, которых нанимают русские. Обычная. Женская. С маленькой грудью. С родинкой на животе, чуть ниже пупка. С бёдрами, на которых хочется оставить следы пальцами.

Лука смотрит. Не двигаясь.

Он не дышит. Буквально — задерживает дыхание, чтобы не спугнуть момент.

Она снимает джинсы. Пуговица. Молния. Ткань сползает по бёдрам, по коленям, падает на пол.

Трусы. Тоже белые. Тоже простые.

Она остаётся в одном лифчике.

— Сними всё, — его голос становится ниже. Хриплым. Почти неузнаваемым.

— Сначала ты.

Лука усмехается.

Это новое.

Никто никогда не просил его раздеться. Никто не смотрел на него как на мужчину. Только как на палача. Как на оружие. Как на собаку дона Корлеоне.

Она смотрит на него как на мужчину.

Он снимает пиджак. Дорогой, чёрный, итальянский шелк. Бросает на стул.

Рубашку. Расстёгивает пуговицы — одну за другой. Медленно. Смотрит ей в глаза.

Рубашка падает на пол.

Лука обнажает торс.

На его теле — шрамы. Их десятки. Ножевые. Пулевые. Ожоговые. Швы, которые накладывал Антонио — брат, врач, опиумный наркоман, который спасает жизни только для того, чтобы кто-то другой мог их отнять.

Тело Луки — карта боли.

Каждый шрам — история. Каждый рубец — битва. Каждая пулевая отметина — день, когда он был на волосок от смерти и выбрал жизнь.

Сара не отводит глаз.

Она смотрит на каждый шрам. Как будто читает книгу. Как будто изучает иностранный язык, который хочет выучить.

— Кто это сделал? — спрашивает она. Касается длинного рубца на груди. Шрам идёт от ключицы до солнечного сплетения. Кривой, неровный, как будто ножом водили туда-сюда.

— Враг. — Лука не двигается. Её пальцы — холодные. Или ему кажется? — Пять лет назад. Меня застрелили, когда я прикрывал отца.

— Ты чуть не умер?

— Три дня в коме. Антонио сказал, что моё сердце останавливалось дважды.

— Но ты выжил.

— Я всегда выживаю.

— А это? — её палец скользит по шраму на плече. Круглый, как от пули.

— Старший брат. Доменико. Учил меня драться ножом, когда мне было десять. Порезал.

— Порезал или порезался?

— Порезал. Специально. Чтобы я запомнил: даже брат может предать.

— И ты запомнил?

— Я запомнил, что брат никогда не предаст. А Доменико просто придурок.

Она улыбается. Улыбка меняет её лицо. Делает моложе. Делает красивее. Делает... опаснее.

— А это? — она опускает руку ниже. К животу. К длинному тонкому шраму, который идёт от пупка до паха.

— Ты.

Она замирает.

— Я?

— Ты делаешь мне больно сейчас, — говорит Лука. — Тем, что смотришь на меня так.

— Как?

— Как на человека.

Она молчит.

В комнате тихо. Слышно только их дыхание. И где-то далеко — музыка из первого этажа. Старая, итальянская, про любовь и смерть.

Потом она медленно расстёгивает лифчик.

Крючки. Два. Она справляется с ними одной рукой. Вторая всё ещё лежит на его животе, на том самом шраме.

Лифчик падает на пол.

Лука смотрит на её грудь.

Маленькую. С тёмными сосками. С ареолами чуть больше обычного.

У него пересыхает во рту.

Язык прилипает к нёбу.

Он хочет её. Так, как не хотел никого. Не просто тело. Не просто разрядку. Не просто способ забыться на десять минут.

А её.

Эту женщину.

Которая не боится.

Которая смотрит в его единственный глаз и видит не монстра.

Которая касается его шрамов и не отворачивается.

— На колени, — приказывает он.

Она опускается. Не торопясь. Не ломаясь. Не играя.

Просто опускается на колени — перед ним, перед палачом, перед сыном дона.

— Ты хотела, чтобы я трахнул тебя? — он расстёгивает ремень. Звякает пряжка. Ширинка. Ткань штанов расходится. Лука достаёт член. Он уже твёрдый. Очень твёрдый. Тяжёлый. — Сначала ты сделаешь кое-что другое.

Сара смотрит на его член.

Не отворачивается. Не морщится. Не притворяется, что ей противно.

Просто смотрит.

— Открой рот.

Она открывает.

Её губы — влажные. Она облизала их, пока он раздевался. Он видел. Мельком. Язык скользнул по нижней губе. Быстро. Почти незаметно.

Но он видел.

Лука берёт себя в руку. Подносит к её губам. Останавливается в миллиметре.

Головка касается её нижней губы. Чуть-чуть. Едва-едва.

— Ты уверена?

— Да.

— Ты не передумаешь?

— Нет.

— Тогда докажи.

Она берёт его в рот.

Медленно.

Глубоко.

Сразу.

Без игры. Без кокетства. Без пауз.

Просто делает то, что он сказал.

Глава 3

Лука закрывает глаз.

Один.

Второго нет.

Но он всё равно закрывает. Потому что чувства обостряются. Потому что во тьме всё ощущается ярче.

Он чувствует её язык.

Влажный, тёплый, живой.

Он чувствует её губы.

Мягкие, плотные, умелые.

Он чувствует её дыхание.

Горячее, прерывистое, с каждым движением всё чаще.

Сара умеет это делать.

Не как шлюха — механически, без души, думая о том, сколько это стоит и когда уже всё закончится.

А как женщина, которая хочет.

Которая знает, что делает.

Которая получает удовольствие от того, что доставляет удовольствие.

Лука открывает глаз. Смотрит вниз.

Она смотрит на него снизу вверх.

Её глаза — влажные. Не от слёз. От желания.

Зрачки расширены. В полумраке комнаты они кажутся чёрными. Бездонными.

Она не отводит взгляд.

Он кладёт руку ей на затылок. Не сжимает. Просто держит. Чувствует её волосы — мягкие, шелковистые, чуть влажные у корней.

— Не останавливайся.

Она не останавливается.

Наоборот — ускоряется.

Берёт глубже.

Почти до горла.

Лука чувствует, как её горло сжимается вокруг головки. Как она подавляет рвотный рефлекс. Как дышит через нос — глубоко, ритмично.

Она умеет брать глубоко.

Опыт.

Он не спрашивает, откуда. Он знает. Бордель. Два года. Клиенты, которые платили за то, чтобы она делала это.

Но сейчас — не клиент.

Сейчас — он.

И она делает это не за деньги.

Она делает это, потому что хочет.

Лука чувствует, как напряжение растёт.

Внизу живота — тугой узел. В паху — пульсация. Внутри — что-то первобытное, животное, неконтролируемое.

Он мог бы кончить сейчас.

Прямо ей в рот.

Прямо сейчас.

И уйти.

Сказать отцу: «Всё сделано».

Но она права.

Он не убьёт её.

Он трахнет её.

Так, как не трахал никого.

— Хватит, — выдыхает он. Голос срывается. — Хватит, Сара.

Она останавливается.

Вынимает член изо рта.

Медленно.

С шумом — влажным, громким в тишине.

На губах — слюна. Смешанная с его смазкой. Она не вытирает. Не вытирает рукой. Не вытирает о простыню.

Просто оставляет.

— Вставай, — командует он. Голос всё ещё низкий, хриплый.

Она встаёт.

Не торопясь.

Поправляет волосы — откидывает их за спину.

— Ложись на кровать. На спину.

Она ложится.

Не закрывая ног.

Не стесняясь.

Кровать старая, скрипучая. Пружины жалуются под её весом.

Лука смотрит на неё.

Всю.

От волос — растрёпанных, падающих на подушку.

До пальцев ног — с аккуратным педикюром, покрытых прозрачным лаком.

Она красивая.

Не модельной красотой. Не кукольной. Не той, которую показывают по телевизору.

А настоящей.

Живой.

С несовершенствами, которые делают её идеальной.

Родинка на левой скуле.

Маленький шрам над правой бровью — детство, упала с велосипеда.

Колени чуть красноватые — она много времени проводит на коленях. Работа.

Лука хочет её.

Не просто тело.

Не просто разрядку.

Не просто способ забыться.

А её.

Эту женщину.

Которая не боится.

Которая смотрит в его единственный глаз и видит не монстра.

— Ты готова? — спрашивает он.

— Да.

— Ты будешь кричать?

— Если ты заставишь.

Он ложится сверху.

Раздвигает её ноги коленом.

Широко.

Так, чтобы видеть всё.

Она влажная.

Очень влажная.

Он чувствует это, когда проводит головкой по её клитору.

Головка скользит по влажным складкам.

Она вздрагивает.

Вздрагивает всем телом — от плеч до пальцев ног.

— Ты хотела этого, — говорит он, глядя ей в глаза. — С того самого момента, как увидела меня в том доме.

— Да, — шепчет она. Шёпот громкий в тишине. — Да, Лука.

— Почему?

— Потому что ты не убил меня тогда. Хотя мог.

— Я не знал, что ты там.

— Знал. — Её голос твёрже. — Ты посмотрел на меня. И отвернулся.

Глава 4

Лука молчит.

Она права. Он помнит.

Девочка в углу.

Большие глаза.

Испуганные? Нет. Не испуганные.

Смотрящие.

Он мог выстрелить. Отец не запрещал убирать свидетелей. Наоборот — поощрял. «Чем меньше глаз видело, тем спокойнее спится».

Но он не выстрелил.

Почему?

Он не знал тогда.

Знает сейчас.

Потому что она не плакала.

— Ты думаешь, я монстр? — спрашивает он.

— Ты думаешь, меня это волнует?

Он входит.

Резко.

Глубоко.

На всю длину.

В один толчок — от головки до основания.

Сара выгибается.

Спина отрывается от кровати. Грудь поднимается. Голова запрокидывается. Волосы рассыпаются по подушке.

Издаёт звук.

Не крик.

Не стон.

Что-то среднее.

Что-то, чего Лука никогда раньше не слышал.

Звук удивления.

Звук узнавания.

Звук «наконец-то».

Лука замирает.

Чувствует, как её стенки сжимаются вокруг него.

Горячо.

Тесно.

Влажно.

Идеально.

Она обхватывает его ногами. Бёдрами. Сжимает так, что он почти не может двигаться.

— Смотри на меня, — приказывает он. Голос низкий, почти рык.

Она смотрит.

— Не закрывай глаза.

— Не буду.

Он начинает двигаться.

Медленно.

Глубоко.

Каждый толчок — до основания.

Выходит почти полностью — и снова входит.

Растягивает её. Заполняет её. Делает её своей.

Она кусает губу.

Нижнюю. Правый край. Почти до крови.

Её глаза — полузакрыты.

— Я сказал — не закрывай!

— Я не закрываю. — Её голос прерывается. — Я просто... — Она не договаривает.

Он ускоряется.

Жёстче.

Глубже.

Быстрее.

— Громче, — требует он.

— Я... — она пытается что-то сказать, но слова теряются в толчках.

— Я сказал — громче!

Она кричит.

Не имя.

Не слово.

Просто звук.

Чистый.

Живой.

Настоящий.

Лука впервые слышит такой крик.

Не от боли.

Не от страха.

Не от отчаяния.

От удовольствия.

Он берёт её за запястья.

Сжимает.

Прижимает к кровати над головой.

Она не сопротивляется. Наоборот — выгибается ему навстречу.

— Ты моя, — рычит он.

— Да, — шепчет она.

— Повтори.

— Я твоя.

— Ещё.

— Твоя. — Голос громче. — Только твоя.

Он трахает её так, как будто это последний раз.

Как будто завтра война.

Как будто после этого он умрёт.

И она умрёт.

И весь мир умрёт.

Останутся только они.

В этой комнате.

На этой кровати.

В этом моменте.

Она кончает первой.

Волной.

Всё тело дрожит.

Пальцы на ногах поджимаются.

Стенки влагалища сжимаются вокруг него — сильно, пульсирующе, ритмично.

Она кричит.

Кричит его имя.

«Лука!»

Впервые.

Громко.

На всю комнату.

На весь бордель.

На весь мир.

— Не останавливайся, — молит она. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Я и не собирался.

Глава 5

Он продолжает.

Жёстче.

Быстрее.

Глубже.

Её второе удовольствие накрывает через минуту.

Она царапает его спину.

Ногтями.

Оставляет красные полосы на шрамах.

Старые шрамы — новые царапины.

Она кусает его плечо. Впивается зубами. Он чувствует боль — острую, сладкую, желанную.

Лука кончает третьим.

Прямо внутри неё.

С рыком, который пугает даже его самого.

Он не сдерживается.

Не вынимает.

Не отворачивается.

Кончает глубоко, сильно, долго.

Толчок за толчком.

С каждым толчком — её имя в голове.

Сара.

Сара.

Сара.

Он падает на неё.

Тяжело дыша.

Сердце колотится как бешеное.

Он чувствует её сердце — под своей грудью. Оно бьётся так же быстро.

Она обнимает его.

Руками.

Ногами.

Всем телом.

— Ты не убил меня, — говорит она. Голос тихий, уставший, счастливый.

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь ты нужна мне живой.

Она улыбается.

В полутьме комнаты.

С растрёпанными волосами.

С красными губами — искусанными, опухшими.

С глазами, в которых стоят слёзы.

— Что теперь? — спрашивает она.

— Теперь ты поедешь со мной.

— Куда?

— К моему отцу. Я скажу ему, что ты будешь жить. Под моей ответственностью.

— Он согласится?

— У него нет выбора.

Лука встаёт с кровати.

Ноги дрожат.

Он не помнит, когда в последний раз его ноги дрожали после секса.

Натягивает штаны.

Быстро, резко, не глядя.

Смотрит на неё — голую, растерянную, счастливую.

— Одевайся, — говорит он. — И запомни.

— Что?

— Ты думала, что я монстр. — Он наклоняется. Целует её в лоб. Впервые за много лет. — Но монстры не целуют.

Она смотрит на него.

И видит не палача.

А мужчину.

Который только что сделал её своей.