Волчары

Глухая тайга встретила четверых охотников настороженной тишиной. Такое молчание Егор за свою жизнь научился чуять задницей раньше, чем ушами. Когда лес затыкается, будто покойник в гробу, это не к добру, это, мать его, к беде. Они шли уже третьи сутки, углубляясь в места, где даже бывалые проводники, если у них башка варит, старались не появляться без крайней нужды. А крайняя нужда здесь бывает только одна когда жопа совсем припечет и выхода другого нету.

Старый Егор, кряжистый мужик с седой бородой и руками, помнящими топор и соху лучше, чем цевье ружья, ворчал с самого утра, что петляют они не туда. Говорил он ребятам прямо, без соплей

— Слышь, командиры хреновы, приметы не те. Птица молчит, сука, белка, дура, по земле скачет, будто ей на хер прыгать не в мочь, а мох на деревьях с северной стороны преет, гниет заживо. В здоровом лесу такого, блядь, не бывает. Это земля больная, гнилая. Чуете, чем воняет? Не просто сыростью — могилой воняет.

Но молодые Сергей, Павел и Михаил только посмеивались, проверяя новенькие карабины с оптическими прицелами. Игрушки, купленные в дорогом городском магазине, где продавец в жилетке с двадцатью карманами рассказывал им про кучность боя и отдачу, сам-то из рогатки, небось, последний раз стрелял. Павел, который эту пьянку и замутил, спонсор хренов, похлопывал Егора по плечу своей холеной лапкой

— Не ссы, старик, прорвемся. Нам зверь нужен, трофей. Чтоб было что повесить над камином, понимаешь? Чтоб гости слюной исходили, глядя на рога.

Егор сплюнул сквозь зубы. Настоящий охотник идет в тайгу не за трофеем, хуй с ним, с трофеем этим, а за нуждой. Мясо в дом принести, семью прокормить. И зверя берет с уважением, а не с понтом, не для того, чтоб яйца себе тешить. Понимал Егор, что добром это не кончится, чуял нутром, но кто ж старика слушает? Правильно, никто. Вот и поперлись.

Вместо зверя они нашли деревню.

Она возникла внезапно, пиздец как внезапно, словно вынырнула из-за плотной стены пихтача, который расступился будто нехотя, нехотя, как хуй в холодной воде, открывая взгляду поросшее высокой, неестественно яркой травой поле. Яркой, блядь, до рези в глазах, зеленой, как дерьмо молодое, но мертвой. Ни один травиной не колыхнется. Несколько десятков почерневших изб, покосившийся частокол с истлевшими, но все еще острыми кольями, да покосившийся шпиль маленькой церквушки на пригорке. Воздух здесь казался гуще, холоднее, он оседал на губах привкусом старой золы и железа, и даже комариного звона не было слышно. Мертвая зона, сука. Ни одна пичуга не перелетала с ветки на ветку, ни одна ящерица не шуршала в траве. Даже мухи, и те сдохли, наверное.

Охотники переглянулись. Павел достал навигатор, повертел, постучал по нему пальцем, выругался матом

— Нихуя не показывает. Спутники не видят, что ли? Глушилка, блядь, какая-то?

Егор развернул свои карты, старые, военные, еще дедовские, которые он предусмотрительно захватил с собой, ибо надежней бумаги хуйни нет. Этого поселения на них не значилось. Будто кто-то стер его ластиком, а потом забыл нарисовать заново. Или нарочно не стал рисовать, чтоб добрые люди мимо ходили.

Егор, единственный, кто помнил рассказы дедов, нахмурился и перекрестился, глядя на церковь.

— Мужики, давайте-ка на хуй отсюда сваливать, пока не поздно. Место это гнилое, проклятое. Деды сказывали, тут староверы жили, да не простые, а с приветом. И кончились они все в одночасье. Как корова языком слизнула.

Но любопытство, замешанное на глупой удали, и охотничий азарт, подогретый предчувствием скорой добычи, погнали их вперед. Павел махнул рукой

— Кончай бабкой пугать, Егорыч. Какие, на хуй, староверы? Тут, может, зверья немерено, раз люди не шастают. Пошли глянем, хоть переночуем под крышей, надоело в палатке жопой мерзнуть.

Первые же избы подтвердили самое плохое. Внутри царил разгром, которому было много лет. Перевернутая утварь, истлевшая одежда, рассохшиеся прялки, детская люлька, валяющаяся в углу, словно щепка. Но главное на стенах, на полу, на грубо сколоченных лавках темнели бурые, въевшиеся в дерево пятна. Следы давней, жестокой резни. Крови было так много, что она, казалось, пропитала сами бревна, источая тяжелый, сладковатый запах тлена, который не выветрился даже спустя десятилетия. Он въелся, сука, в дерево, в землю, в саму атмосферу этого места. Ноздри драло так, что тошнило.

Однако тел не было. Ни одного скелета, ни одной косточки. Создавалось жуткое впечатление, что кто-то тщательно вычистил избу, забрал всех и живых, и мертвых, унес в лес, в болото, или прямо в преисподнюю, к чертям собачьим. Михаил, самый молодой и впечатлительный, с детским еще румянцем на щеках, который тут уже побледнел до синевы, заметил на косяке двери глубокие борозды, похожие на следы огромных когтей. Он попытался пошутить.

— Ни хера себе медведь-шатун забрался за медом. Такую дверь разворотить.

Шутка повисла в спертом воздухе, не вызвав улыбок. Сергей, который работал в городе инженером и привык во всем искать логику, присел на корточки, разглядывая царапины.

— Пацаны, вы посмотрите. Борозды идут сверху вниз. Словно зверь царапал дверь, стоя на задних лапах. И рост, мать его, под стать человеку был. Или даже больше. Метра два с лишним. Что за хуйня?

Решили заночевать в крайней избе, что стояла на отшибе, ближе к лесу. Егор отказывался наотрез заходить в дом, предлагал вернуться к становищу, разбить палатку подальше от этого морока, но Павел, чувствуя себя главным, резко оборвал его