Волшебные узоры сказок

Сказка про Фому Черниговского, сына купеческого

Во времена далёкие, стародавние в славном городе Чернигове жил-поживал, добра наживал купец Автандил. Тороватый был купец, денежка так к рукам и липла. Дом — чаша полная, жена красива да дородна, детишки здоровёхоньки. Знай, живи да радуйся. Ан нет. На любую бочку мёда ложка дёгтя найдётся. Огорчал купца старший сын Фома.

Двадцатый годок пошёл сынку-то. И с лица хорош, и сложенья богатырского, а вот по уму ни в батюшку, ни в маменьку, бесхитростен, что дитё. Автандил ему торговать не доверял, прост больно для такого дела, а как денежка в руки Фоме попадёт: то нищенке с дитём малым отдаст, то погорельцам. Помочь кто попросит — никому не откажет.

Оно бы всё ничего, дак ведь стал Фома и младших детей купеческих учить, что нельзя жить обманом, нужно по Божески, да помогать тем, кто в беду попал. Задумался Автандил, ведь эдак и дело передать будет некому — как без хитрости торговать, а без корысти добро наживать? Стал подумывать отправить сына на службу княжескую.

А тут вот какая оказия вышла: появился в лесах Черниговских разбойник Антипка, что конных, что пеших обдирал, как липку, а уж обозы купеческие и подавно. Тяжко стало жить людям торговым. Да и остальным не сладко пришлось. И ведь пытались ватажку разбойничью изловить, да вот подходу не было. С дороги зайдёшь, уйти успеют. А через лес никто в то время не хаживал. Старики сказывали — жила в лесу том Баба Яга.

Вот как-то подходит Фома к родителям и молвит:

— Благословите батюшка с матушкой. Пойду Антипку искать, поначалу слово молвлю, велю не зорить добрый люд. А коль по-хорошему не поймёт, поучу малость, — тут Фома кочергу взял, да в узел завязал. — А после в стольный град отправлюсь, наниматься на службу ратную.

Ну, купец, понятно, благословил сына старшего на правое дело. А матушка наказывала — не ходить через лес, а ходить тропами хожеными.

Хоть и послушный был Фома, а наказу не выполнил. Ведь коль идти по тропке хоженой да по дороге большой разбойничков врасплох не застать. Через лес отправился. Долго ли, коротко ли дошёл Фома до полянки лесной. Глядь, стоит на ней избушка. Забор вокруг, над воротами два черепа коровьих повешено, а сами-то ворота покосились, того и гляди — рухнут. Непорядок. Подошёл Фома, на место ворота поставил, да в землю поглубже колышки вогнал, чтоб надёжнее.

На крыльцо из избы старушка вышла, да и говорит:

— Ну, спасибо, добрый молодец. Дорога помощь непрошенная. Как зовут тебя, величают, что в лесу нашем забыл: дело пытаешь, аль от дела лытаешь?

— Здравствуй, бабушка, я Фома Черниговский, сын купеческий. Ищу Антипку-разбойника, потолковать с ним надобно, разъяснить, что негоже люд честной обижать.

Старушка засуетилась:

— Да ты, Фомушка, заходи в избу-то, я тебя накормлю-напою, путь предстоит неблизкий. А что не спросишь, зачем мне черепа на ворота?

Фома плечами пожал:

— Двор твой, знать, нужно тебе так.

В избушку зашли, хозяйка снедь на стол выставила, Фоме на лавку садиться велит. А там кот большой чёрный растянулся. Фома кота осторожненько подвинул, рядом на краешке притулился, заметил улыбку хозяйкину, пояснил:

— Уж больно сладко спит животинка, — да спохватился, — а тебя, бабушка, как величать прикажешь?

Старушка подбоченилась:

— Звать меня — Баба Яга костяная нога.

Фома посмотрел пристально, да молвил:

— Что это ты, бабушка, напраслину-то на себя возводишь? Какая ж ты Баба Яга? Ты старушка ещё справная, приглядная. А то, что ноги плохо слушаются, так у многих старых людей так бывает. Ты сходи к озерцу, что Коровьим зовут. Люди сказывают: ил с озера от хворей помогает. Старики туда ходят, у кого косточки ломит, да, ежели скотинка обезножит, через ил тот гоняют.

— Спасибо за добрый совет, в ответ мой послушай. Как Антипку увидишь, передай поклон от черепа коровьего. Он тебя тогда до словечка выслушает, да обещанье возьми, не разбойничать. Дальше увидишь, что будет.

Тут Фома с хозяйкой избушки за еду принялись. Ест Фома, да знай нахваливает. Славные пироги у старушки. Кот проснулся, мяукать начал, с ним молодец поделился. А кот пирог-то съел, да и молвит голосом человечьим:

— Добрый ты, Фома, сын купеческий. Чтобы по лесу тебе не плутать зазря, пойду провожатым.

— И то дело, — поддержала кота старушка. — Ты, Фома не сумлевайся, до места тебя Котофей доведёт. Тем паче, отродясь такого не бывало, чтоб он сам помощь предложил.

Кот фыркнул:

— А чего ж не помочь, коль человек хороший. Меня с лавки не столкнул, пирога не пожалел.

Фома с удивленьем справился да коту говорит:

— С провожатым, оно, конечно, надёжнее будет.

Поблагодарил молодец за хлеб-соль, поклонился низко, да вслед за котом из избы вышел.

Баба Яга достала зеркальце, глянулась в него и себя похвалила:

— И впрямь справная ещё старушка. Надо к озерцу-то слетать, а то что-то косточки ломит, да и ступа застоялась.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, но любая дорога конец имеет. Дошли Фома с Котофеем до дуба старого. Кот и говорит:

— Ну, вот и добрались. Дальше мне ходу нет. А ты по тропочке иди прямо и выйдешь на поляну, где разбойнички схоронились.

Распрощался Фома с провожатым своим, по пути указанному двинулся. И впрямь, вышел вскоре на окраину большой поляны. Посреди костёр горит, над костром в большом котле варево булькает. Разбойнички вокруг сидят, а у ближнего к костру дерева пленник привязан. Одёжа богатая, не из простых, видно, мужиков.

Фому разбойники увидали, с мест соскочили, да всей ватажкой накинулись. А Фома одной рукой махнул — половина разбойничков наземь упала, другой — ещё половина. Встали, кряхтя и охая, да по указу Антипкиному вновь напасть собрались. Тут Фома слова встреченной бабушки вспомнил, да сказал:

— Поклон вам от черепа коровьего.

И всё на полянке застыло — не шелохнется: и разбойники, и огонь в костре, и варево в котле. Фома первым делом к пленнику подошёл, верёвку разрезал, но тот тоже застыл от поклона-то. Потом собрал молодец ножи да сабельки разбойничьи и уж после слово молвил:

Сказка про то, как Фома Черниговский и Ужака Зорюшку выручали

Крепка да надёжна застава богатырская, незамеченными не то, что чудь белоглазая, или дикий народ степной, даже птица не пролетит, даже мышь не прошмыгнёт. По сердцу Фоме Черниговскому такая служба, выходит он в дозор с воеводой Путятей, да Ужакой. Не зря за Ужаку хлопотал Фома — приобрёл друга верного да преданного. Несут богатыри службу ратную, охраняют сторонку родимую от злого ворога.

Год так прошёл, ещё три вослед пролетело, а на пятый год воевода Путятя на покой отправился. А вместо него князь Вольгу поставил. Ну, тот уж сам дозорами не хаживал, всё по пирам княжеским порты просиживал. Невзлюбил новый воевода Фому — за прямоту, за бесхитростность, за то, что правду-матку в лицо говаривал. А уж когда заметил, как богатырь с его дочерью любимой перемигиваются, так и вовсе взъярился.

Ужака другу выговаривал:

— Ты смирись, Фомушка, брат мой названный, поклонись лишний раз, чать голова не отвалится, а то ведь изведёт тебя вражина.

Но Фома не мог дружка послушать, не умел хитрить да выгадывать.

Стал думать Вольга, как Фому извести, хотел напраслину какую на богатыря перед князем возвести, да его Ужака упредил. Подошёл да молвил тихонько:

— Коль задумаешь каку каверзу супротив Фомы, помни — я про тебя тоже много знаю, как думаешь, понравится ли князю, что его воевода в казну руку запускает?

Зверем Вольга на Ужаку глянул, но вредить богатырям остерёгся.

А как-то раз беда приключилася. Гуляла дочь княжеская Зорюшка с нянюшками-мамушками по саду, как вдруг налетел Ветер Ветрович, нянюшки-мамушки испугалися, разбежалися, а Ветер подхватил девицу и прочь унёс. И решил Вольга, вот он случай-то от богатыря неугодного избавиться. К князю кинулся. «Нет, — говорит, — богатыря лучше Фомы Черниговского, пошли его, князь-батюшка. Уж ежели Фома с Ветром Ветровичем не справится, то больше и некому». Послушал князь воеводу, да Фому призвал, велел в дорогу собираться. Поклонился богатырь князю, да вон из покоев княжеских вышел. Глядь, а его уж Ужака ждёт, всё в дорогу собрано, кони богатырские осёдланы. Удивился Фома:

— А ты куда собрался, друг мой ситный? Меня одного послали.

Ужака подбоченился:

— Да разе ж я тебя одного на верную погибель отпущу? Где сила нужна — ты справишься, а ежели хитрость затребуется? Я тоже еду Зорюшку выручать. Да, вот тебе Матрёна твоя на дорожку передала, — Ужака, успевший словом перекинуться с дочерью воеводы протянул Фоме платочек вышитый. — Проводить не придёт, батюшка её в тереме запер, через оконце платочек кинула.

— А воевода отпустит ли тебя? — спросил Фома.

— Уже отпустил, — усмехнулся Ужака.

Порасспросили богатыри стариков, где царство Ветрово находится, да и в путь тронулись. Вела дорожка их через леса дремучие, через горы высокие, через реки широкие. Долго ли, коротко ли, добрались они до деревни, что последней перед царством Ветровым стояла. Смотрят: что за диво — ни одной живой души в деревне, даже скотины или там птицы домашней не видать, тишина стоит, слышно, как кузнечики стрекочут. Вдруг от копны соломы шорох раздался. Ужака с коня спрыгнул и к копне. Глядь — человек спрятался, лишь пятки босые торчат, он за одну и потяни. А прячущийся богатыря второй ногой лягнул и глубже в копну шмыгнул. Осерчал Ужака, копну расшвырял и вытащил на свет божий девицу. Та забилась птицей в руках богатырских. Тут и Фома спешился, подошёл, молвил ласково:

— Не бойся, девица, не бойся, милая! Мы не вороги, не тати, мы — богатыри русские. Я Фома, а он — Ужака.

Девица биться перестала, но, когда Ужака руки разнял, ещё разок его лягнуть исхитрилась. И сердито сказала:

— То, что ты богатырь — вижу, а вот про него не скажу — не видала в богатырях таких тощих. А имя подходит, и впрямь Змеюка.

— Не змеюка, а Ужака, — возмутился богатырь, — и не тощий я, а жилистый. На себя посмотри, чучело соломенное!

Девица охнула и принялась с себя солому стряхивать, причитая:

— Вы виноваты, что чучелом выставилась, услыхала, кто-то скачет, думала: воины ветровы возвернулись, вот и спряталась.

Фома спросил:

— Как тебя звать-величать, красна девица, что тут у вас случилось-приключилось?

— Звать меня — Крапива, — девица внимания на смешок Ужаки не обратила, лишь взглядом ожгла и продолжила: — Ох, богатырь Фома, сколь живём с Ветром Ветровичем в соседях, никогда такого не было. Вот слушай, вчера что было. Меня ведь все невезучей считают: то чего пролью, то чего сломаю. И подарила мне бабушка-ведунья ладанку.

— Ты по делу, девица, сказывай, — вмешался Ужака.

— А ты на чужой роток платок не накидывай! — ответила Крапива.

— Продолжай, Крапивушка, — молвил Фома.

— Так вот, хотела я ладанку на шею повесить, да в подпол и уронила. Спустилась туда, а покуда искала — воины Ветровы всех к себе и угнали. Я выскочила, только вихри чёрные и увидала. Пришло, видать, с ладанкой везенье-то, да что теперь с ним делать. А вы зачем сюда пожаловали?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответил Ужака, Фома же рассказал Крапиве, что едут они в царство Ветрово выручать дочку княжескую Зорюшку.

— А пойду-ка я с вами в царство Ветрово! Дорогу укажу, до межи доведу, что земли наши разделяет, а за то, может, и деревенских выручите? — спросила Крапива.

— А то сами не догадались бы, — проворчал Ужака.

— Выручим, Крапивушка, а ты вместе с Ужакой на лошади поедешь, — решил Фома.

Тут уж оба фыркнули и Ужака, и Крапива. А девица вдруг как свистнет, в ответ ржание раздалось, и конь прискакал гнедой с белой звёздочкой во лбу.

— Рыжка мой, тоже от Ветра скрыться успел, — похвасталась Крапива. Конь, проходя мимо Ужаки, постарался его лягнуть.

— Сразу видно, чья кляча! — воскликнул еле увернувшийся богатырь. — Не знай только: кто кого лягаться учил!

Вскочили Фома с Ужакой на коней своих богатырских, да вслед за Крапивой поскакали. Шустра девица, и конёк ей под стать. Лишь у луга нагнали. Показала Крапива рукой:

Сказка про то, как Крапива с Матрёною в Заповедный лес хаживали

Шумит град стольный. Звонят громко колокола, о празднике извещая: отдаёт князь замуж дочь старшую Зорюшку. Пир на весь мир затевается. Гости со всех концов съезжаются. Рад люд честной. Только жёны богатырские Крапива с Матрёною не радуются.

Не вернулись мужья к сроку с заставы дальней. Матрёна к воеводе, отцу своему, кинулась, в ноги бухнулась:

— Ох, батюшка, чует моё сердечко неладное, не по своей воле Фома не воротился. Пошли богатырей к лесу Заповедному, туда, где застава дальняя. Уж сколь народу в лесу том сгинуло!

Воевода Вольга лишь рукой отмахнулся, как от мухи докучливой:

— Что ты бьешься тут белой горлицей? Ничего с Фомою не сделатся. Ни с твоим Фомой, ни с дружком его Ужакой. Жёнка Ужакина заполошная, Крапива, уж и к князю на поклон рвалась. Не разумеет баба глупая, что не до того сейчас нашему князюшке. Принимает гостей заморских. И у меня, и у богатырей моих дел не меряно. А твой суженый с Ужакой, сидят, небось, в корчме, мёд хмельной попивают и в ус не дуют!

Запечалилась Матрёна, домой воротилася. Села в горнице у оконца, рукой щёку подпёрла, пригорюнилась. Глядь-поглядь: идёт по улице Крапива, в платье дорожное одета, на ногах лапти вместо сапожек сафьяновых, вторая пара через плечо висит вместе с котомкою. Матрёну увидала, рукой машет, к себе зовёт:

— Не сиди сиднем, подруженька, айда в лес Заповедный мужей наших спасать-выручать от ворога неведомого.

Птицей вылетела Матрёна из горницы, ничего с собой не взяла. Говорит подруженьке:

— Ради Фомы своего на край света подамся, ног не пожалею. Раз нет заботы князю, да воеводе, батюшке моему, сами справимся!

— На край света не надобно, нам с тобой за околицу бы выбраться, — ответила Крапива, да лапти протянула, — на, переобуйся. Чтоб легче идти было. — Сама подруженьке лапотки обуть помогла, не нашивала воеводина дочь до сих пор такой обувки.

— А что там, за околицей-то? — Матрёна еле поспевала за вёрткой Крапивой.

— Там увидишь! — улыбнулась подруженька.

Вышли они за ворота, а народ всё им навстречу: в город торопился, посмотреть на венчанье дочки княжеской.

Подальше от города отошли да завернули в рощицу берёзовую. Там Крапива и молвила:

— Помнишь, Матрёнушка, я сказывала о том, как мы с Ужакой да муженьком твоим Зорюшку выручали из царства Ветрова? Ветер Ветрович братцем стал нам названным, позову его в помощнички, — Крапива воскликнула: — Ветер, Ветер, братец мой, появись передо мной!

Завертелся-закружился вихрь и явился Ветер на коне чёрном, в доспехах чёрных, глаза ночи черней. Спешился да молвил:

— Здравствуй, Крапива, сестрица названная, и ты, подружка сестрицына, здрава будь, — и поклон отвесил. — Что у вас случилось-приключилось?

Матрёна напугалась, за подруженьку спряталась. Крапива про беду свою поведала, мол, сгинули у леса Заповедного их с Матрёной мужья Ужака да Фома, да попросила, чтоб доставил их Ветер к тому лесу.

— Эх, сестрица! Домчу я вас быстро, да вот дальше-то помочь не смогу. Мне в Заповедный лес ходу нет. Осерчал на меня хозяин тамошний — Лихо Одноглазое. Со мною явитесь, и на вас гнев его перекинется.

— Да ты, братец, туда домчи, а уж дальше видно будет, — Крапива ответила, да любопытства не сдержала: — А за что на тебя Лихо-то осерчал?

— Слух прошёл, что украл я у него недрёманное око. Он, Лихо-то, потому одноглазым прозывается, что живой глаз у него один, второй потерял в схватке с ворогами. А око недрёманное заместо второго глаза ему сам Кощей подарил. Спит Хозяин, а око вокруг всё видит, за порядком в лесу следит. В лес Заповедный люди не хаживают, а уж ежели случайно забредут, то и в деревья может их Лихо Одноглазое обратить. А может и помиловать. Ну, сейчас он злобствует, из-за пропажи своей… — запнулся Ветер, а Крапива-то приметила, что братец названный глаза отводит. Да в лоб спросила:

— Никак у тебя око недрёманное? Из-за тебя Лихо злобствует. Видать, и муженьки наши под гнев неправедный Хозяина лесного попали. Вернуть надо краденое, грех чужое-то брать!

Тут и Матрёна из-за спины Крапивиной высунулась и закивала:

— Истинно так, грех.

Воевода, батюшка Матрёнин и на руку был нечист — из казны приворовывал, и каверзу мог неугодному сотворить, а вот дочь не в него пошла, в матушку покойную. Чуток боязлива, но честна, добра да не спесива.

Не стал отпираться Ветер Ветрович:

— Да, я б вернул, красули вы мои! Из озорства взял недрёманное око, не подумавши. Сам бы вернул, да вором прослыть не хочется. Слухам кто поверит, кто нет, а тут…

— А ты мне дай око-то, скажем с Матрёной, мол, заблудились в лесу, да в овражке нашли пропажу. И ты в сторонке и нам не помешает. Небось, за находки-то награда положена, — хитро улыбнулась Крапива.

— Ох, и сметлива ты, сестрица! — оживился Ветер. — Ждите, я мигом обернусь.

Вихрь завертелся и пропал Ветер, да не успели Крапива с Матрёною глазом моргнуть, вновь объявился, в руке узелок маленький держит, в другой двух коней в поводу ведёт. Кони-звери: гривы, хвосты развеваются, из ноздрей пламя пышет. Матрёна перекрестилась, да назад попятилась. Заметил то Ветер:

— Не бойся, милая, моих коньков.

Спешился, помог Матрёне на коня взобраться. Крапива, та сама птицей в седло влетела. Ветер ей узелок подал, на коня сел. И полетели кони над землёю, вихрями закружили, вмиг на край леса Заповедного примчали. Пришла пора с Ветром Ветровичем прощаться, напутствие он напоследок дал:

— В лесу этом нечисти много и кикиморы, и русалки, и леший. Их не бойтесь, они без ведома Лиха Одноглазого шага не ступят и на глаза даже не покажутся, — сказал, да вихрем прочь умчался.

Смотрит Крапива, а Матрёна-то вся побледнела, губы шевелятся, видать, молитву шепчет, жалко стало подруженьку:

— Коль боишься, Матрёнушка, здесь дождись.

Встрепенулась Матрёна:

— С тобой пойду, раз уж собралась мужа выручать, до конца идти надобно, и тебя, подруженька, одну отпускать не пристало.

Почему двум смертям не бывать

Давненько то было, ещё в старые времена. Где? Да там, куда Макар телят не гонял. Почему не гонял? Так не завёл ещё телят-то. Только Макар с женой Матрёною от тятеньки с маменькой отделились, своим домом зажили. Родители им на обзаведенье лошадь дали, кур, уток, а вот тёлку дедка Савелий обещал к осени выделить.

Жить бы молодым припеваючи, да не всё выходит, как задумалось. Судьба, она и нынче люд простой не балует, а раньше так вовсе в дугу сгибала. Появились в деревне царские люди. Случилась в ту пору война с басурманами, вот и приказал царь-государь рекрутов набрать раньше сроку, что положен был. Отобрали парней да молодых мужиков: рослых, справных, в плечах широких — в гренадеры. И Макар туда попал, недаром прозванье имел «верста коломенская».

Жёнка Макарова в плач кинулась, запричитала:

— Мотанечка мой! Я ж ведь в тягости, пропаду без тебя. Крыша в дому не крыта, рожь во поле не сжата, трава на лугу не кошена.

Дедка Савелий послушал-послушал да и молвил:

— Нишкни, Матрёна. Воистину у баб волос долог, ум короток. Не о том горюешь. Чем слезами умываться, лучше помолись, чтоб Макарушка невредим вернулся. А ты внучек послушай наказ: зазря головой не рискуй, а и от опасности не бегай, не посрами род наш. Помни: двум смертям не бывать.

— А что значит присказка твоя, дедка? — спросил Макар.

— Всякому знанью свой срок. Время настанет — поймёшь. Ну, ступай с Богом.

И началась у Макара служба солдатская в пехотном гренадерском полку. Поначалу новобранцев обучали: и строем ходить, и из фузеи стрелять, и штыком ворога колоть. А чуть что не так — от офицеров ругань да зуботычины. Быстро солдатикам науку вколотили, да и воевать отправили.

Макар не хуже других бил ворога. Как-то пришлось готовиться к штурму крепости басурманской. Перед крепостью река, а со стен крепостных вороги смолу льют расплавленную, да огнём палят. Тут сказать надобно, что Макар с отрочества боялся потонуть и сгореть, а больше ничего. Вот и приотстал от сотоварищей, когда те к реке двинулись. А потом совестно стало солдату, помыслил: «Аль я трус какой», да только ноги не идут, страх сковал.

Глядь, невесть откуда явилась девица: высокая, тонкая, в сарафане голубом, простоволосая, а лицом — что снег белая.

— Заждалась я, Макар. Что медлишь-то, иди к реке. Время тебе потонуть.

Отшатнулся солдат:

— Чур меня! Что мелешь-то? Да кто ты такая?

— Не признал? А так боялся. Смерть я твоя. Пошли, — тут девица за плечо солдата ухватила.

От руки её ледяной сердце у Макара захолонуло, душа в пятки ушла. Шаг в сторону берега сделал, второй. Неожиданно раздался громкий голос:

— А ну, стоять! Мой Макар. Не потонуть он должен, а сгореть!

Обернулся солдат: глядь, другая девица. Руки в боки, рыжая, черноглазая, румяная, сарафан красный по ветру, что пламя развевается.

— Да ты, никак, тоже моя смерть? — только и спросил Макар.

А девице не до него, соперницу взглядом жжет, отмахнулась:

— Смерть, смерть.

Первая смерть солдата отпустила, вторую взглядом леденит. Голос морозом зазвенел:

— Не уступлю! Потонет Макар!

Вторая ответила, что огнём опалила:

— Сгорит!

— Потонет!

— Ах ты, шишига болотная, вода стоячая!

— А ты змея подколодная, головёшка обугленная!

Тут смерти друг дружке в космы вцепились, визжат, царапаются.

Посмотрел Макар: ну ни дать, ни взять — бабы скандальные с его деревни. И страх у солдата сразу прошёл, как и не было. На берег Макар отправился, как раз к концу переправы успел.

Взяли русские солдаты штурмом крепость басурманскую. И не потонул Макар, и не сгорел. Видать, правду дедка Савелий сказывал: двум смертям не бывать.

Справно нёс солдат и дальше службу царскую, прослыл храбрым да удачливым, все опасности его стороной обходили. Может, совестно было смертям-то, что перед простым солдатом так оскандалились.