Воля мира

Пролог

Старик Эсанор всегда славился добрым нравом и завидным терпением, именно поэтому ему доверяли водить крестьянских детей по чертогам Великого Храма. Другие братья морщились и отказывались. Задача эта не считалась почётной. Слишком много шума, слишком много вопросов. Слишком много любопытных маленьких, которые так и норовят оставить грязный след на древней фреске. Эсанор же лишь улыбался в седую бороду и мерно постукивал посохом по плитам, задавая темп маленькому стаду.

Дети шли за ним гурьбой, то и дело сбиваясь с пути: кто-то задирал голову так высоко, что едва не падал, разглядывая своды, утопающие в полумраке. Кто-то пытался сосчитать колонны и сбивался на третьей. Один мальчик сбивчиво шептал соседу, что витражи сделаны из сладких леденцов и их нужно лизнуть. Эсанор позволял им эту суету. Пусть болтают вволю, потом будут слушать внимательнее.

Храм умел поражать. Воздух здесь всегда был прохладным и свежим. Свет струился сверху тонкими лучами, преломляясь в витражах, и на каменном полу блестели разноцветные блики, словно святой Эйнар разбросал по плитам драгоценные камни. Каждый шаг отдавался эхом, и детский смех, взлетая, возвращался обратно уже совсем другим, высоким и торжественным, будто храм повторял их голоса, пробуя на вкус.

— Не бегайте, — мягко говорил Эсанор. — Здесь не ярмарка.

Они на минуту притихали, кивали, а затем снова начинали мельтешить, как воробьи. Старик терпел. Он помнил себя в их возрасте: рваная рубаха, колени в ссадинах, и тот первый раз, когда он вошёл сюда и потерял дар речи от великолепия этих сводов. Деревенского мальчишку, которым он когда-то был, впечатлить было совсем не трудно.

Сегодня ему доверили этих детей не ради красоты и не ради сказок. Ему поручили очень важное задание: показать детям величие храма, впечатлить их, посеять в головах мысль о важности их миссии. Чтобы через годы они сами пришли проситься в послушники. Ордену нужны были новые руки, способные держать оружие. Их всегда не хватало.

Чем ближе они подходили к центру храма, тем сильнее становилась тишина вокруг, даже дети чувствовали, что это место требует к себе уважения.

У последней арки Эсанор остановился. За ней открывался круглый зал без лавок и без росписей, казалось, что его простота противопоставляет себя богатому убранству остальной части храма. Гладкие стены, высокий купол и одно круглое окно наверху, свет из которого падал строго в центр. Прямо на массивную каменную плиту.

Дети, увидев новый зал, едва не бросились вперёд. Тогда Эсанор впервые за всю прогулку поднял голос.

— Стоять.

Слово ударило о стены и вернулось эхом, будто приказ повторил сам камень. Ребятишки замерли. Даже самые бойкие притихли, удивлённые: старик, который минуту назад улыбался, вдруг стал строгим и суровым.

Эсанор смягчился в лице и продолжил более мягким тоном.

— Здесь не бегают, здесь внимательно слушают.

Он подвёл их ближе, но остановил у внешней линии узора, который кольцом окружал каменную плиту, на которой покоилось тело. На плите лежал массивный человек с огненно-рыжей бородой и волосами, похожими на пламя, в которых тем не менее блестели одиночные нитки седины. Его губы были чуть приоткрыты, он медленно дышал, как спокойно спящий человек.

Шум исчез сам собой. Дети поняли, где они оказались.

— Вы знаете, кто лежит перед вами? — спросил Эсанор.

Его голос стал громче, своды зала подхватили слова и умножили, и дети будто услышали вопрос не от старика, а от самого святого.

— Спящий Святой! — выдохнул кто-то.

Эсанор кивнул.

— Это святой Эйнар. Он спит беспробудным сном уже триста лет и тем самым охраняет покой мира людей.

Несколько детей переглянулись. Триста лет звучало как «всегда». Девочка с узелком прошептала:

— Он… живой?

— Он дышит, глаза двигаются под закрытыми веками, значит, он жив. — ответил Эсанор осторожно. — Он спит. Боги дали ему беспробудный сон, чтобы удержать его здесь… и удержать то, что внутри него.

Он заметил, как у ребят по спинам прошёл холодок. Любопытство вдруг смешалось с чем-то новым, тревожным.

— А теперь скажите мне, — продолжил он, — почему главная задача нашего ордена, охранять его вечный сон?

Никто из детей так и не отважился поднять руку, хотя каждый из них слышал эту историю много раз с самого рождения.

— Что-же, значит, придётся рассказать вам эту историю ещё раз. О том, как наш мир лишился богов. И как люди освободились из-под их гнёта.

Глава 1.1. Пленник

Эйнара везли в клетке так, словно он был не человеком, а опасной тварью, которую лучше держать на цепи подальше от глаз приличного общества. Деревянная повозка скрипела на каждом повороте, колёса глухо били по камням, и от этого клетка дрожала, будто живая. Руки Эйнара были подняты над головой и прикованы к потолочной балке: железные кандалы сдавливали запястья так, что кожа под ними уже распухла и покрылась ссадинами. Он пытался держать плечи ровно, но любая тряска превращалась в пытку, тело тянуло вниз, железо держало руки крепко, и боль становилась единственным, что не менялось от кочки к кочке.

Он смотрел на свои руки и думал о странной вещи: за всю бурную жизнь, полную драк, крови и боёв, он никогда не позволял надеть на себя кандалы. Это было унизительно и не достойно настоящего северянина. Но что есть, то есть. Всё когда-нибудь случается в первый раз.

Тюремщики ехали на конях, окружая повозку, в добротной броне, накинутой поверх плотной одежды, и в белых мантиях, которые они умудрялись держать девственно белыми, несмотря на дорожную пыль. Их лица были закрыты шлемами, но по осанке, по манере держать руки на рукоятях мечей и по спокойным движениям Эйнар сразу понял, их охраняли профессионалы. Для своих тюремщиков, он и его собратья по несчастью, очень важный груз, который нельзя потерять.

Солдаты следили всё время. Только на привале их внимание чуть ослабевало. Они снимали с пленников кандалы, позволяя им поесть и сходить по нужде. Иногда оставляли руки свободными на всю ночь, что было редкой щедростью с их стороны. Эйнар подозревал, что тюремщики специально дают им иллюзорную возможность для побега, чтобы потом казнить смельчака в назидание остальным. Но настолько смелого или глупого человека в их клетке не было.

Эйнар медленно оглядел клетку. Внутри теснились люди, которым он ещё пару недель назад даже не пожал бы руки. На севере такие отбросы жили недолго. Только тёплые большие южные города могли позволить себе содержать этих паразитов. Карманники, бандиты, изгои, проститутки. Здесь собрались все, кто нарушил законы своих королевств и кого отдали на «перевоспитание» ордену. Неприятная компания, и всё же Эйнар видел в них не толпу, а набор отдельных угроз.

Одна угроза смотрела на него особенно внимательно.

Мужчина сидел напротив, чуть в стороне, и не отводил глаз. Он не прятал взгляда, не улыбался, не пытался выглядеть дружелюбным. Он просто смотрел, прямо на Эйнара, терпеливо и холодно. Крупный, слишком спокойный для каторжника. На его лице не было суетливого страха, как у карманников, и не было тупой злобы, как у пары сидящих в углу бандитов. В его неподвижности ощущалась сила, которую он держал на коротком поводке. Он почувствовал в Эйнаре угрозу и теперь показывал, что не боится принять вызов. Он ошибался, Эйнар не хотел быть для него угрозой, но мог, если у него не будет другого выхода. В клетке ты не можешь ничем прикрыться ни титулом, ни влиянием, ни мечом. Ты должен решить будешь ты стоять за себя или склонишь голову.

Повозка снова подпрыгнула на кочке. Металл больно впился в запястья, и Эйнар невольно стиснул зубы. Он почувствовал, как кожа рвётся, как под ободом кандалов появляется влажное тепло крови. Шрамы останутся, он знал это так же точно, как знает, где у человека проходят артерии. Шрамы от кандалов, не просто след, это знак на всю жизнь. Даже если он выберется, даже если сбежит, ему придётся снова и снова доказывать, что он не беглый каторжник. Люди будут смотреть на его руки и сразу же делать для себя вывод, кто он такой.

И самое мерзкое, теперь это будет неправдой лишь наполовину.

Глава 1.2. Пленник

Когда Эйнару показалось, что руки вот-вот отвалятся, повозка наконец замедлилась. Скрип колёс сменился вязким хрустом гравия, лошади фыркнули, и клетку качнуло в последний раз. Солдаты Святого Ордена соскочили на землю синхронно, подчиняясь команде и показывая выучку. Это означало только одно, их ждал ночной привал.

Эйнар едва держался в сознании. Запястья он уже почти не чувствовал, его преследовала только тупая, безликая боль, растёкшаяся по рукам до локтей и выше. Железо стёрло кожу до мяса, под ободами кандалов всё было мокрым и горячим. Он думал, что привык к боли, что видел её достаточно, но это была другая пытка, медленная, унизительная, рассчитанная на то, чтобы сломить их волю.

Клетку никогда не открывали полностью. Снаружи откинули заслонку, и в прорезь по очереди просунули каждому по плошке грязной воды и по краюхе хлеба, серого, плотного, твёрдого, будто его неделю сушили на ветру. Вода пахла плесенью и железом, на поверхности плавали мелкие песчинки. Еды еле-еле хватало, чтобы не терять сознание от голода.

Эйнар попытался размочить край твёрдой как камень горбушки в воде. Он опустил кусок затвердевшего хлеба в воду и ждал, пока тот впитает её и станет немного мягче. Только так, можно было гарантировать, что об этот, крепкий как камень, кусок он не сломает себе зубы. Удар по голове прилетел неожиданно, вода расплескалась, лишая его последней на сегодня возможности напиться.

Голова дёрнулась, в глазах вспыхнули искры. Эйнар проглотил ругательство. Рот наполнился вкусом крови, он прикусил щёку. В животе противно тянуло от голода, но злость поглотила все остальные чувства. Тот самый бугай, который пялился на Эйнара всю дорогу, требовательно протянул к нему руку. Крупный, широкогрудый, с конскими зубами и широкой челюстью, он был бы красив, если бы не гадское выражение, застывшее на его лице. Он протянул руку и опять потряс большой и жилистой ладонью.

— Давай сюда свой хлеб, — сказал он спокойно, как будто просил передать соль. Его глаза изучающе следили за Эйнаром, ему вовсе не нужен был его паёк. Он проверял как северянин отреагирует на угрозу.

Эйнар смотрел на эту ладонь и понимал: сейчас у него есть выбор, но это выбор из плохого и очень плохого варианта. Сил осталось мало. Руки дрожали от усталости и от только что снятых кандалов. Он мог начать драку. Но даже успешная драка в клетке, это не победа. Это просто повод для солдат ордена сломать кому-нибудь нос… или шею. В любом случае он не поест. С огромным трудом ему удалось взять себя в руки.

Он поднял краюху и медленно протянул её бугаю. Тот забрал хлеб, хмыкнул и наклонился ближе, так, что его дыхание прямо в нос мерзкой гнилью давно нечищенных зубов.

— Я не убью тебя только потому, — сказал он тихо, — что завтра опять заберу твой паёк.

Эйнар бросил быстрый взгляд ему в глаза, это не были глаза убийцы. С убийцами Эйнар привык иметь дело, это были глаза садиста. Ему нужен был хлеб, но больше он хотел получить повод устроить резню, понять что он главный и может творить в этой клетке всё что захочет.

Эйнар с трудом сдержался. Мышцы на шее напряглись, пальцы сами хотели сжаться в кулак, но здравый смысл заставил его остановиться. Он отвёл взгляд первым, показывая видимую покорность.

Бугай удовлетворённо фыркнул и пошёл дальше вдоль клетки, от одного к другому, лениво отбирая хлеб. Кто-то пытался прятать, кто-то шептал мольбы, кто-то рычал и тут же замолкал, увидев его размеры. Он собирал краюхи, как сборщик подати.

Едва он отошёл, к Эйнару подскочил маленький человечек, низкий, крепкий, с телом, покрытым кучерявыми чёрными волосами так густо, что в них можно было вставить карандаш, и он не упал бы. Он был грязный, лицо заросло недельной щетиной, глаза бегали. От него пахло потом и страхом. И страх этот он перекрывал болтовнёй торопливой, сбивчивой, будто словами можно поставить заслон между собой и тем, что происходит.

— Слушай, слушай… — зашептал он. — Я Гарт. Меня Гартом зовут. А ты кто? Вижу, что ты с севера, вас, северян, нечасто увидишь в этих краях. Как тебя зовут?

— Эйнар, — ответил он коротко.

Гарт кивнул так энергично, будто так и думал, что его собеседника непременно зовут Эйнар.

— Хорошо, что ты отдал хлеб. Правда, хорошо. Этот… этот бугай… ты не представляешь. Он убивал людей одного за другим. В Карте людей резал годами. Говорят, просто ради удовольствия. Понимаешь? Не из-за денег, не из-за мести, просто потому что ему нравится. Он столько народу положил, что даже наместник… а наместнику обычно плевать на простолюдинов, клянусь… так вот, он назначил награду. Настоящую. И отправил лучшего ищейку. Лучшего!

Гарт говорил быстро, словно боялся, что его оборвут на середине и он не успеет выболтать самое важное.

— Его прозвали в народе Ловцом Бабочек, — добавил он и понизил голос до шёпота, будто само имя могло привлечь беду. — Потому что он в основном… ну… женщин с улиц. Проституток. Но и бездомных не щадил. И случайных прохожих. Кто под руку попадётся.

Эйнар слушал молча. Никогда не знаешь, когда информация может пригодиться. Но болтать в ответ он не собирался. Сюда хорошие люди не попадают. И душу первому встречному не открывают, если хотят дожить до утра.

Гарт, не замечая его молчания, продолжал, уже даже с ноткой восхищения:

— Я думал, вы с ним сцепитесь. Ты выглядишь бывалым. Я уверен был: сейчас начнётся. А ты… ты оказался умнее, чем я думал. Правильно сделал. Тут не геройствовать надо, тут… тут выжить надо.

Эйнар снова перевёл взгляд на бугая. Тот дошёл до дальнего угла клетки, где сидела молодая женщина, худощавая, с запавшими глазами и грязными, сальными прядями длинных волос, прилипшими к щекам. Они о чём-то коротко переговорили. Бугай неожиданно отломил часть отобранного хлеба и протянул ей, жест слишком человечный для такого отморозка. Женщина взяла кусок из его рук, не глядя по сторонам. Потом они вместе ушли в угол клетки, туда, где решётка отбрасывала самые густые тени.

Глава 1.3. Пленник

Утро началось с ругани, солдаты ордена поливали своих заключенных такой отборной бранью, которую не ожидаешь услышать от смиренных служителей церкви Ямира.

Храмовники Святого Ордена, ещё сонные, но уже злые, с грохотом откинули запор клетки. Белые мантии на холодном ветру хлопали, как крылья огромных птиц. Они полезли внутрь, не церемонясь, и почти сразу один из них выругался опять, упоминая всех матерей, сидящих в клетке, и каждую из них по отдельности.

— Да чтоб вас… — прошипел кто-то, и следом раздался сухой звук удара древком о решётку. — Давай, вытаскивай!

Храмовники со сдавленными ругательствами вытащили из клетки тело девушки, с которой вчера ушёл в угол Ловец Бабочек. Ещё вчера миловидная девушка больше не была похожа на человека, а скорее напоминала мешок наполненный отбитым мясом. Её лицо было разбито в дребезги, расплющено кулаками, будто по нему били камнем снова и снова. Кожа на щеке была разорвана, осколки костей торчали наружу, как щепки сломанной доски. Рот был перекошен, губы разорваны о зубы, половина из которых отсутствовала.

Храмовники выволокли тело наружу, бросили на землю, как мешок с зерном.

— Кто это сделал? — спросил один из них.

Кто-то в клетке сглотнул так громко, что Эйнар услышал. Никто не ответил.

Храмовник ударил одного из заключенных рукояткой гизармы, дерево глухо ударилось в плоть, человек закричал от боли, но не проронил ни слова.

— Ну? — рявкнул стражник снова. — Кто?

Никто не ответил. Никто не собирался говорить. Люди понимали, что если кто-то из них сдаст Ловца Бабочек, то тот успеет свернуть стукачу шею, прежде чем храмовники опять откроют клетку. Все знали, что это он. Но ни один заключенный не собирался рисковать своей жизнью ради мертвеца. Никто из находящихся в клетке не сомкнул ночью глаз. Каждый из них слушал всю ночь, как кулаки ублюдка обрывают её жизнь, и никто ей не помог. Сначала глухие удары, потом еле слышные мольбы о помощи, затем сдавленные стоны, которые быстро превратились в бульканье, и наконец тишина, прерываемая влажными шлепками ударов, потому что уже некому было звать на помощь.

Но никто не сдал его. Потому что в этой клетке хороших людей не было. Ни одного. Только те, для кого своя рубашка всегда ближе к телу.

Эйнар мог бы спасти её, но не факт, что тогда в клетке остался бы хотя бы один живой человек. Тьма внутри него зашевелилась, она была голодна, она чувствовала кровь и смерть, но сейчас было не время выпускать её на свободу.

Храмовник сплюнул себе под ноги.

— Животные. Дети Ямора, воистину, на вас его печать!

Один преступник погиб по дороге или несколько, для них большой разницы не было. Главное довести груз до места.

А впереди уже виднелись стены Синдела, столицы павшей Империи. Серые, высокие, зубчатые, как челюсть древнего зверя. Над стенами торчали полуразрушенные башни, и даже издали город выглядел мёртвым, величественной скорлупой давно протухшего яйца. Путь почти закончился, скоро они будут на месте.

Ловец Бабочек сидел в углу клетки. Он обводил сидящих рядом бедолаг безумным взглядом, и в этом взгляде было молчаливое обещание: только попробуйте меня сдать и я успею. Успею убить вас раньше, чем храмовники протянут руки. Успею, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Храмовники захлопнули решётку, проверили замки, пришпорили лошадей. Повозка дёрнулась. Цепи на руках Эйнара снова натянулись и боль вернулась привычным огнём.

Синдел приближался. И вместе с ним приближался момент, когда всё станет только хуже.

📚 Понравилась книга?
💖 Ставь лайк, оставь комментарий и ✨ подписывайся на автора!
🦇 Твоя поддержка вдохновляет на продолжение истории!

Глава 2.1. Меченый

Город окружала крепостная стена, когда-то бывшая гордостью имперских инженеров, а теперь больше похожая на сваленную кучу камней. Кладка потемнела от дождей и копоти, там, где раньше ровной лентой тянулся зубчатый гребень, теперь зияли провалы, следы долгой осады шрамами испещряли остатки оборонительных сооружений. Башни, некогда стоявшие на одинаковом расстоянии друг от друга, торчали из стены полусъеденными, перекошенными огрызками, будто гнилые зубы старика.

Эйнар смотрел на это сквозь прутья клетки и чувствовал не просто запустение, в этой стене было что-то неправильное. Подлатали её наспех: где-то в проломах торчали толстые дубовые подпорки, где-то виднелись свежие доски, а кое-где виднелись следы совсем новой кладки. Но странность была вовсе не в качестве ремонта. Стену латали так, как будто её задачей было не помешать захватчикам попасть в город, а не выпускать что-то из самого города.

С внешней стороны стены разросся городок, приставший к камню, как болезнетворный нарыв. Его называли просто Лагерь, всё ещё цепляясь за надежду, что его существование здесь, это что-то временное, даже несмотря на то, что он стоял здесь почти двести лет. Лачуги, шатры, пристройки из кривых досок и обрезков парусины, навесы, под которыми коптили очаги, уличная грязь, узкие проходы, где толкались телеги, солдаты, торгаши и нищие. Пахло мокрой шерстью, кислой капустой, навозом и отходами человеческой жизнедеятельности. Несмотря на отвратительный внешний вид, в лагере проживало более пяти тысяч человек.

Колёса повозки ухнули в колею, клетка скрипнула, и цепь у Эйнара на запястье натянулась, притягивая очередную волну боли. Рыжая борода и волосы слиплись от дорожной пыли, руки жгло огнём, но взгляд у него был ясный и злой, совсем не тот, что бывает у сломленных людей.

Вслед за их клеткой в лагерь въехало ещё несколько таких же, полных несчастных пленников. Храмовники в белых плащах сгоняли заключённых на площадь короткими окриками и тычками тупых концов алебард. Заключенные огрызались, но слушались приказов, все знали цену неподчинения, никто не хотел становиться примером для остальных.

Их вытащили из клеток, как товар, и выстроили на улице в три неровные шеренги. Женщины, дети, мужчины, воры, беглые рабы, еретики, те, кого орден назвал нарушителями церковных законов. Шестьдесят душ и ни одна не казалась ордену чем-то большим, чем расходный материал.

Перед ними остановился капеллан. Его одеяние было нереально белым, как будто его ни разу не касалась ни грязь, ни дорожная пыль. Этот белый цвет резал глаз на фоне чёрных грязных стен и серых лиц. Руки у капеллана были холёные, мягкие, без мозолей, такими руками не строят укрепления и не держат щит. Такие руки держат книги и кресты, показывают остальным, где искать чужие грехи.

Эйнар сплюнул в грязь сквозь зубы. Плевок тут же смешался с жижей, которая заменяла в Лагере уличную брусчатку.

Капеллан заговорил громко, поставленным голосом, будто читал проповедь в тёплом храме, а не на ветру, среди тюремных телег.

— Вы преступники, — заявил он, обводя их безразличным взглядом. — Вы были приговорены к смерти в ваших родных королевствах. Но милостью Ордена и по воле небес вам была дарована возможность жить. Жить ради великой цели.

Капеллан продолжал, и чем дальше, тем больше его слова становились похожи на речь вербовщика, который обещает развесившим уши крестьянским парням безбедную жизнь, женщин и ванны из золотых монет, за военную службу.

— Вы не смогли жить честно. Значит, на вас лежит печать злого бога Ямора. Он шептал вам, толкал вас на дрянные поступки, уводил от света… Но есть путь искупления. Его светоносный брат Ямир ждёт, когда верные слуги освободят его из темницы. И каждый из вас может стать таким слугой. Если вы преуспеете и освободите нашего бога, вас ждёт великая награда. Земли, золото, почёт и титулы.

Некоторые из заключенных с надеждой подняли головы.

— Вы выбрали жизнь, — сказал капеллан и усмехнулся одними уголками губ. — Значит, отныне вы станете мечеными. На ваших лбах будет выжжен знак. Вы не имеете права покидать пределы Синдела дальше, чем на десять лиг. Если вас поймают на расстоянии более десяти лиг от стен Синдела, вас казнят немедленно.

Эйнар хмыкнул про себя, больше похоже на то, что храмовники сами не преуспели, и теперь отправляют на убой пушечное мясо. В надежде, что хоть одному из бродяг повезёт.

— Теперь ваша святая задача, — капеллан поднял руку, и белая ткань рукава вспыхнула на солнце, — освободить Ямира. Или умереть, пытаясь.

Он закончил, и на секунду повисла тишина, настолько глубокая, что было слышно, как лошади переступают с ноги на ногу. Насладившись произведённым эффектом, капеллан добавил:

— Отныне вы Меченые!

Храмовники разошлись по шеренгам. У каждого в руках был короткий железный прут с клеймом на конце. Следом за каждым из них семенил служка, держа руками в толстых рукавицах жаровню, в которой раскалённые угли светились ярко-красным. Воздух сразу стал плотнее от жара и дыма. Эйнар уловил запах раскалённого металла ещё до того, как увидел, как одно клеймо вынимают из углей.

Девушка в соседней очереди вскрикнула и попыталась вырваться. Она с ужасом смотрела на раскалённое клеймо, которое подносил к её лицу один из храмовников. Тогда её схватили двое солдат и прижали руки к бокам, она начала вырываться, биться, захлёбываться криком. В момент, когда раскалённый металл коснулся её лба, крик стал нечеловеческим, высоким, рвущим горло. Запах палёной кожи ударил в нос, и у кого-то в шеренге подкосились ноги. Девушка потеряла сознание. Храмовники бросили её на землю и отправились к следующему в шеренге.

Эйнар смотрел без сочувствия, не потому что был бессердечным, а потому что сочувствие здесь ничего не меняло. Он не был жестоким человеком, но рисковать своей жизнью, чтобы помочь незнакомке, не собирался. Даже если он, как настоящий герой, бросится безоружным на помощь, то десяток храмовников просто насадит его на свои клинки, как бабочку на булавку. Такая бессмысленная смерть Эйнару не подходила. У него была своя цель, и она была гораздо важнее.