Вонючка Ли

Пролог. Для атмосферы.

Шанхайский полдень, липкий и душный, просачивался сквозь панорамные окна офиса, превращая солнечный свет в какое-то болезненное, желтоватое марево. Мэйлинь, не поднимая головы от монитора, аккуратно, почти благоговейно, расправляла уголок счета-фактуры. Это было её привычное, выработанное годами движение — движение человека, привыкшего беречь каждую вещь, каждую возможность, словно они были последними.
Её действия были точны и выверены, лишены всякой суетливости, но в этой точности сквозило что-то пугающее, какая-то затаенная обреченность. Она не просто печатала отчет — она выстраивала баррикаду между собой и тем прошлым, где в маленькой деревушке провинции Аньхой её родители, вечно согбенные над землей, считали каждый фэнь.

Кофе, она пила его без сахара, короткими, функциональными глотками, не ради вкуса, а исключительно для поддержания той ровной, серой бодрости, которая позволяла ей оставаться «эффективным сотрудником среднего звена».

На рабочем столе идеальный порядок, где каждая ручка лежала параллельно краю стола, выдавал в ней ту самую отличницу, которая добилась всего, чего хотела, но теперь, глядя на плоды своих трудов, не чувствовала ничего, кроме сухой, выматывающей тяжести в висках.
Она отвечала на письма мгновенно, составляя сложные, безупречно вежливые предложения, в которых за причастными оборотами и учтивыми формами скрывалось желание лишь одного — чтобы её оставили в покое.

Она достигла того уровня, который планировала в юности: съемная квартира в приличном районе, возможность раз в месяц отправлять деньги родителям, брендовая сумка, стоящая сейчас на полу. Но эта сумка, купленная как символ победы над нищетой, казалась ей сейчас набитой камнями.
Мэйлинь открыла ящик стола и достала крем для рук. Она втирала его медленно, сосредоточенно наблюдая за тем, как кожа впитывает влагу. Это было похоже на ритуал выживания: пока она ухожена, пока её отчеты сданы в срок, пока она «середина» — она в безопасности. Но руки слегка дрожали. Эта дрожь, едва заметная глазу, была единственным признаком того, что внутренний завод кончается.

Она знала, что завтра ее ожидает тот же гул кондиционера, те же вежливые кивки коллег, та же невыносимая необходимость соответствовать городу, который никогда не спит и никогда не прощает слабости.

Когда рабочий день подошел к концу, она не вскочила с места. Мэйлинь медленно выключила компьютер, дождалась, пока экран полностью погаснет, и только тогда встала, поправляя юбку. Каждый шаг к лифту давался ей так, словно она шла по колено в воде.

Она вышла на улицу, где неоновые вывески уже начали свою агрессивную пляску. В кармане завибрировал телефон — сообщение от родителей о том, что они получили перевод. Она перечитала его трижды, чувствуя, как внутри что-то тупо ноет, не давая вздохнуть полной грудью. Она сделала всё, что должна была. Она была на своем месте. Но сил оставалось ровно на то, чтобы дойти до порога своего дома.

Глава 1.

Дорога до дома заняла бы сорок минут, но Мэйлинь не зашла в свою стерильную студию в Путо.
Она страдала от одиночества, но это было тихо и неявное страдание. Она не заводила домашних животных или цветов. Она посещала подпольные клубы где пользовалась услугами мужчин-моделей которые запрещены в Китае официально.

Там за дверьми она вульгарно хохотала не прикрывая рот. Ей нравилось что кто-то безропотно слушает и её недовольство, даёт ей прикурить подливает ей алкоголь или минералку в бокалы пока говорит о том, что она замечательная.

Она свернула в узкий переулок, где неоновые иероглифы мигали с надрывным треском, и остановилась перед дверью без вывески. Здесь, в подпольном полумраке, лежал мир, купленный ею на остатки квартального бонуса. В этом месте закон и приличия растворялись в запахе тяжелого парфюма.

Внутри её встретил юноша с лицом, словно выточенным из бледного фарфора. Его работа заключалась в том, чтобы дать живое отражение её желаний. Администратор забирающий у нее деньги и дающий ей красивого мужчину без личности.

Этот притон был тем самым зеркалом, в котором Мэйлинь наконец могла увидеть себя не придатком к принтеру, а существом из плоти и крови.

Внутри бокса её уже ждали. Она опустилась на диван, обитый грубым бархатом, и сразу же сбросила туфли, не заботясь о том, куда они упадут. В офисе она была тихим призраком, но здесь, под защитой запретных стен, её движения стали размашистыми, почти грубыми. Она пила байцзю вперемешку с водой, чувствуя, как обжигающая жидкость смывает вкус офисной пыли.

Мэйлинь откинула голову и захохотала — громко, вульгарно, не прикрывая ладонью рот, как того требовало воспитание. Этот смех был похож на хруст ломающегося льда.Она говорила без умолку, перебивая музыку, выплескивая на своего слушателя жалобы на тупость начальника, на жару, на скуку бытия.

Её собеседник не просто слушал, он внимал каждой интонации, вовремя подливая напиток и заглядывая в глаза с тем самым восхищением, которое в Китае официально не продается, но всегда имеет свою цену. Он не осуждал её за грубость. Он кивал, когда она плевала на пол, вытирая губы тыльной стороной кисти — жест, который заставил бы её мать в провинции Аньхой задрожать от ужаса.

Ей нравилось это безропотное подчинение. Оно было единственным лекарством от её собственной исполнительности. Весь месяц она кланялась и улыбалась, чтобы сегодня этот мальчик с холодными пальцами подавал ей огня и называл госпожой. В этом подпольном клубе она не была серединой. Она была центром, солнцем, вокруг которого вращалась эта маленькая, купленная на вечер вселенная.

Она заказала еще бутылку. Деньги, ради которых она иссушала свою жизнь в офисном кресле, теперь исчезали в карманах этого юноши. Она понимала, что платит за иллюзию, за право быть отвратительной и настоящей хотя бы несколько часов. Это было её единственное имущество — эта тайная, постыдная радость, которая позволяла ей не сойти с ума, когда завтра утром она снова наденет белый воротничок и превратится в идеальный иероглиф.

Мэйлинь сидела развалившись так свободно и бесцеремонно, как обычно позволяют себе только пьяные чиновники в закрытых кабинетах. Вся её офисная сдержанность, вся эта вышколенная вежливость провинциалки расплавились в парах крепкого алкоголя. Она смотрела на юношу затуманенным, тяжелым взглядом, в котором читалось не желание, а холодная, почти брезгливая жажда власти.

Она была вульгарна. Она была пьяна. И в этот момент она была абсолютно, невыносимо счастлива своей маленькой победой над миром, который требовал от неё быть нефритом, а получил обыкновенную, жадную до жизни глину.

Она заставила его кормить её нарезанным манго прямо с рук. Когда сок потек по её подбородку, она не потянулась за салфеткой, а лениво подставила лицо, чтобы он слизнул каплю. В этом было что-то глубоко непристойное для дочери крестьян из Аньхоя, что-то, что выжигало в её душе каленым железом все наставления о скромности и чистоте.

Ей было нужно это падение. Ей нужно было почувствовать себя не жертвой обстоятельств, а хозяйкой чужого тела, пусть даже на два часа и за очень большие деньги. Она грубо похлопала его по бедру, заставляя подлить еще минералки в бокал с остатками спиртного, и откинулась на спинку дивана, чувствуя, как внутри разливается тяжелое, грязное удовлетворение.

Она лениво, словно проверяя качество товара на рынке, положила ладонь ему на пах. Её рука, еще несколько часов назад аккуратно перекладывавшая счета, теперь бесстыдно и грубо сжала его через тонкую ткань брюк. Юноша даже не вздрогнул. Он лишь замер, сохраняя на лице всё ту же услужливую, паточную улыбку, которая сейчас была нужна Мэйлинь больше всего на свете. Ей хотелось этой предсказуемой, купленной реакции.

Ей доставляло почти физическое удовольствие видеть, как этот красивый, ухоженный мальчик покорно сносит её выходки. Она снова прижала ладонь к его паху, чуть сильнее, чем следовало, и наклонилась к его уху, обдавая его резким запахом алкоголя и табака. Она шептала ему гадости о своем начальнике, сопровождая слова грязными ругательствами, которые она подслушала, но никогда не смела произнести вслух.

Мэйлинь чувствовала себя хозяйкой положения. Она была тем самым зверем, который весь месяц сидел в клетке из приличий и дедлайнов, а теперь вырвался на волю. Она по-хозяйски похлопала его по щеке, оставив на бледной коже жирный след от еды, и велела ему зажечь ей новую сигарету, не вынимая её из своих губ.

Ей было плевать на красоту момента. Ей нужна была эта грязь, эта возможность быть гадкой, властной и неприятной. Здесь, в этом прокуренном полумраке, она вымещала на безропотном мальчике всю ту покорность, которую ей приходилось проявлять каждый день перед миром. Она была пьяна той самой свободой, которая пахнет не духами, а перегаром и чужим унижением, и эта свобода казалась ей в ту минуту единственно настоящей.

Она видела свое отражение в его зрачках — растрепанная, пьяная женщина с размазанной помадой, которая больше не хотела быть «золотой серединой». В этом подвале, среди запаха перегара и дешевых комплиментов, она наконец-то сбросила с себя груз приличий, разменяв свою заработанную честным трудом репутацию на несколько часов полнейшего, упоительного бесстыдства.

Глава 2.

Мэйлинь снова приложилась к бутылке, и её наконец прорвало. Она говорила захлебываясь, некрасиво размахивая руками, едва не задевая его лицо. Она вываливала на него всё то, что копилось в стерильных коридорах офиса: про коллегу Ли, который тихой сапой перехватывает её отчеты и строит интриги за спиной у шефа, про бесконечные совещания, где она должна сидеть с прямой спиной, пока внутри всё кричит от скуки.

— А эта... «подруга» моя, Су? — Мэйлинь горько хохотнула, едва не поперхнувшись минералкой. — Выставляет в соцсетях завтраки в Ritz, а я-то знаю, я видела — у неё туфли с того самого рынка у моста, где подошва отлетает через неделю. Всё вранье. Вся жизнь — дешевый пластик, покрашенный под золото.

Она говорила о том, как задыхается по ночам в своей пустой студии, где из живых существ — только она сама и гул холодильника. О том, как страшно ей проснуться через десять лет и понять, что она стала просто еще более старым и потрепанным винтиком в этой машине.

Эти мысли, вытащенные на свет, жгли её изнутри. Эмоциональный отзыв был настолько острым, что ей стало физически больно. И эту боль, эту ярость на несправедливость мира ей нужно было немедленно на кого-то выплеснуть. Её взгляд снова упал на юношу — чистого, спокойного, защищенного своим профессиональным этикетом. Его безмятежность в этот момент показалась ей личным оскорблением.

Она резко, без предупреждения, снова запустила руку под его ремень. На этот раз в её движении не было даже тени ласки — только желание сделать больно, разрушить его покой. Она впилась пальцами в его плоть, грубо и требовательно. Юноша снова содрогнулся, его тело непроизвольно выгнулось, отзываясь на это агрессивное прикосновение. Возбуждение, смешанное с физической болью от её хватки, вспыхнуло в нём с новой силой, заставляя его мышцы на животе каменеть под её ладонью.

Мэйлинь смотрела на него с вызовом, почти с ненавистью.

— Почему ты молчишь? — прошипела она, не убирая руки и чувствуя, как его сердце колотится где-то внизу живота. — Тебе ведь тоже тошно, да? Скажи, что тебе противно!

Но он, несмотря на то, что его лицо слегка побледнело, а дыхание стало свистящим, лишь медленно выдохнул. Его губы снова растянулись в той самой свежей, заученной улыбке, хотя в глазах на мгновение отразилась настоящая, невыдуманная мука.

— Ваша искренность очень ценна для меня, госпожа, — произнес он, следуя этикету до последнего вздоха. — Кажется, вам действительно пришлось нелегко в последнее время. Позвольте, я подолью вам еще воды.

Эта его непоколебимая вежливость, эта готовность быть её громоотводом даже тогда, когда она ведет себя как последний подонок, заставила Мэйлинь замереть. Она медленно разжала пальцы, чувствуя, как внутри вместо ярости разливается холодная, бездонная пустота.

Мэйлинь не ждала ответа. Ей не нужен был диалог — ей нужен был сосуд, куда можно было слить накопившуюся за месяцы отраву. Она смотрела мимо юноши, в мутное пространство кабинки, и слова вылетали из неё вместе с перегаром и рваными выдохами.

— Эта девчонка... новая, — Мэйлинь снова приложилась к горлышку, а потом небрежно вытерла рот ладонью. — Пришла три месяца назад. Глаза ясные, юбки короткие, голос такой тонкий, что уши закладывает. Она даже не нападает открыто. Нет, она умнее.

Она начала рассказывать про тихую, удушливую войну в офисе. О том, как эта новенькая, едва научившись пользоваться кофемашиной, принялась подрывать авторитет Мэйлинь.

— Она не говорит «Мэйлинь ошиблась». Она говорит шефу при всех: «О, госпожа Мэйлинь, должно быть, так устала, этот старый метод учета, наверное, очень утомляет в её годы... давайте я помогу, чтобы она побольше отдыхала». Понимаешь? — Мэйлинь хрипло гоготнула и снова схватила юношу за пах, сжимая пальцы до белизны в костяшках. — Она выставляет меня перегоревшей рухлядью. Медленно, исподтишка, выдавливает меня из моего же кресла, в которое я зубами вцепилась десять лет назад.

Её рука продолжала вульгарно терзать его плоть, пока она выплескивала самое больное. Юноша снова дернулся, его тело под ней напряглось как струна, а лицо покрылось испариной, но Мэйлинь этого словно не замечала.

— А как они обедают... Это же целый театр. Они сидят стайкой в углу и специально громко обсуждают «этих жалких одиночек». Знаешь, как они нас называют? «Засохшие цветы». Смеются над тем, что в тридцать пять у женщины из радостей только сверхурочные и доставка лапши. Они высмеивают саму мою жизнь, мой быт, мою тишину, которую я выстраивала годами. Это террор, парень. Скрытый, подлый террор. Они смотрят на меня и видят свое будущее, которое их пугает, и поэтому они пытаются меня уничтожить, чтобы не стать такими же.

Память о том, как сегодня в офисе новенькая демонстративно «поправила» её отчет перед директором, вызвала в Мэйлинь такой приступ ярости, что она почти потеряла над собой контроль. Она снова грубо рванула его на себя, заставляя его возбуждение отозваться резкой пульсацией под её пальцами. Ей было физически необходимо, чтобы сейчас кто-то содрогался от её прикосновений, чтобы кто-то был слабее её.

Юноша, несмотря на то, что его живот сводило судорогой от её движений, продолжал стоять перед ней с этой своей невыносимой, светлой улыбкой. Он слушал её, как исповедник, не перебивая и не осуждая.

— Они думают, что я не слышу, как они шепчутся за моей спиной, — прошипела она ему прямо в губы, обдавая его запахом алкоголя. — Но я всё слышу. Каждый их смешок. Каждую жалость в их голосе.

Она внезапно убрала руку и оттолкнула его, словно ей стало противно от того, насколько он податлив по сравнению с теми стервами в офисе. Она снова схватила бутылку, чувствуя, как внутри всё горит — не только от байцзю, но и от этого бесконечного, несправедливого одиночества, которое она только что так некрасиво обнажила перед чужим человеком.

Мэйлинь окончательно обмякла на диване, став похожей на груду дорогой, но измятой ткани. Её голос сделался вязким, слезливым и злым одновременно. Она больше не изображала из себя столичную штучку — сейчас это была измотанная женщина, из которой жизнь высасывала соки всеми возможными способами.

Глава 3.

Девять часов утра. Офис в районе Пудун.

Свет люминесцентных ламп резал глаза, словно бритвой. Мэйлинь сидела за своим столом, прямая, как натянутая струна. На ней был тот же пиджак — теперь идеально отпаренный, — а волосы были стянуты в тугой, безупречный узел. От вчерашнего зверя не осталось и следа, кроме едва заметной серости кожи под слоем дорогого тонального крема.

— Госпожа Мэйлинь, доброе утро! — раздался звонкий, невыносимо чистый голос.

Новенькая, та самая, о которой она вчера хрипела в подвале, порхала между столами. Она подошла к Мэйлинь, держа в руках стопку документов и стакан латте с обезжиренным молоком.

— Я тут заметила маленькую неточность в вашем вчерашнем отчете по логистике... — девушка лучезарно улыбнулась, но глаза её оставались холодными и расчетливыми. — Я уже внесла правки и переслала копию господину Вану, чтобы он не беспокоился. Вы, должно быть, так заработались в последнее время, цифры ведь так утомляют, когда на плечах столько ответственности...

Мэйлинь почувствовала, как внутри всё заледенело. Это был тот самый «скрытый террор», о котором она выла вчера. Каждое слово новенькой было отравленной стрелой, замаскированной под заботу.

— Спасибо, Тан, — ответила Мэйлинь. Её голос был ровным и сухим, хотя в висках пульсировала та же дикая боль, что и вчера вечером. — Ты очень внимательна.

В этот момент в офисном чате всплыло уведомление. Мэйлинь краем глаза увидела, как стайка молодых сотрудниц в углу дружно хихикнула, поглядывая в её сторону. Они пересылали друг другу ссылку на статью о «синдроме одиноких женщин в большом городе», сопровождая её короткими, язвительными комментариями. «Засохшие цветы», — читалось в их взглядах, в их притворном сочувствии.

Завибрировал телефон. Сообщение из дома: «Мэйлинь, отец снова в больнице, нужно еще пять тысяч юаней до конца недели. И не забудь прислать деньги на ремонт крыши, дожди совсем размыли фундамент».

Она застыла перед монитором. Пальцы, которые вчера грубо и властно терзали плоть юноши, теперь мелко дрожали над клавиатурой. Здесь она была никем. Здесь она была жертвой, которую медленно поедали молодые хищницы, и инструментом для выкачивания денег для родни. Она сжала челюсти так, что зубы скрипнули.

Вечером она снова будет одна. И только мысль о том, что через неделю, после зарплаты, она снова сможет купить себе чьё-то покорное содрогание, позволяла ей не закричать прямо сейчас, посреди этого стерильного, удушливого офиса.

Мэйлинь не была глупа. Она понимала, что Тан и её клоака — это не просто временное неудобство, а системный сдвиг, который рано или поздно её поглотит. Она трезво оценивала свои силы: годы опыта против молодой, голодной наглости. И хотя внутри неё всё выло от несправедливости, внешне она превратилась в монолит.

Она знала, что проигрыш неизбежен, но как опытный стратег она начала готовить «запасной аэродром» задолго до того, как почва под ногами окончательно зашаталась.

Чтобы не дать Тан ни малейшего шанса на прямой удар, Мэйлинь довела свою работу до автоматизма. Она проверяла каждый отчет по десять раз, выверяя каждую запятую и каждую цифру в сметах. Она знала: только машины не ошибаются, и она максимально приблизилась к их уровню холодного совершенства.

Изо дня в день, методично и упорно, она мониторила рынок труда. Она не просто искала «хоть что-то» — у неё были чётко сформированные цели и жесткие требования к следующему месту. Она знала себе цену. Пока её репутация еще не была подмочена интригами Лили, её резюме выглядело безупречно.

Главной задачей было сохранить лицо до момента увольнения. Она вежливо кивала новенькой, невозмутимо слушала язвительные комментарии коллег и ни разу, ни единым мускулом не выдала того зверя, который по ночам в дешевых клубах лапал купленных мальчиков от бессилия.

Ситуация на рынке труда в Шанхае была тяжелой, но настойчивость Мэйлинь была еще тяжелее. Она рассылала отклики с упорством каторжника, шлифуя каждое сопроводительное письмо. Она проходила собеседования по видеосвязи, закрывшись в переговорке во время обеда, напудренная и собранная, транслируя уверенность и профессионализм.

И вот, наконец, это случилось.
Ей пришел оффер от крупной логистической компании из Сучжоу, которая открывала новый филиал. Должность выше, оклад на тридцать процентов больше, и, что самое важное — абсолютно новый коллектив, где её авторитет не будет подточен сплетнями.

Мэйлинь сидела перед монитором, читая текст письма. Её пальцы, которые еще неделю назад судорожно сжимали чужую плоть в поисках хоть какого-то контроля, теперь лежали на столе спокойно и уверенно.

— Госпожа Мэйлинь, вы проверили мои правки к утреннему отчету? — Тан возникла за плечом, сияя своей фальшивой, торжествующей улыбкой.

Мэйлинь медленно повернула голову. На её губах появилась легкая, едва заметная улыбка — не та свежая и пустая, как у юноши из клуба, а настоящая, хищная улыбка человека, который только что выиграл партию.

— Да, Тан. Я всё проверила. И, кстати, — Мэйлинь сделала паузу, наслаждаясь моментом, — подготовь дела к передаче. Я увольняюсь.

В офисе воцарилась тишина. Тан замерла, её улыбка на мгновение дрогнула, обнажив растерянность. Мэйлинь видела, как побледнели её коллеги в углу. Весь их «скрытый террор» в одну секунду стал бессмысленным, потому что цель ускользнула.

Мэйлинь ушла так, как уходят настоящие профессионалы — покорно, тихо и бесследно. Она методично передала все файлы, до последней запятой вычистила рабочий стол и удалила свою историю в браузере. Тан, ожидавшая истерики или прощального залпа, осталась в растерянности перед горой папок, в которых не было ни единой зацепки для злословия. Мэйлинь просто растворилась в офисном тумане, не оставив после себя даже запаха своих духов.