Ворон

Глава 1

Утро добрым не бывает.
Особенно если это выходной.
Звонок телефона.
Резкий. Настойчивый.
Такой, от которого рефлекторно хочется швырнуть аппарат в стену.
Что от меня хотят в мой законный выходной?
Я ведь только вчера закрыла дело.
Аккуратно. Чисто.
Передала материалы начальству и пообещала себе двое суток не думать о чужих травмах, страхах и трупах.
Я — криминальный психоаналитик.
И да…
Как я вообще оказалась в этой сфере?
Бог его знает.
Наверное, у него своеобразное чувство юмора.
Телефон не унимается.
Я всё-таки беру.
— Да… — сонно бросаю я.
В ответ — тишина.
Прекрасно.
Разбудили.
И молчат.
— Вот сволочи… — шепчу я и кладу трубку.
Ровно три секунды покоя.
И снова звонок.
— Алло… — уже жёстче.
— Не вешайте трубку, — говорит голос.
Мужской. Спокойный. Слишком спокойный для раннего утра.
Я закрываю глаза.
Вот оно.
Это всегда начинается одинаково.
— У вас пять секунд, — отвечаю я. — Потом я снова сплю.
Пауза.
Слишком выверенная, чтобы быть случайной.
— Он снова убил.
И оставил сообщение.
Для вас.
Я сажусь в кровати.
Сон испаряется мгновенно — как будто его и не было.
— Кто «он»? — спрашиваю я, уже зная ответ.
Голос на том конце линии вздыхает.
— Тот, о ком вы просили никогда больше вам не звонить.
Телефон в руке становится тяжёлым.
Неприлично тяжёлым.
Значит, выходной отменяется.
Значит, прошлое снова решило напомнить о себе.
А утро…
Утро и правда добрым не бывает.

— Повторите, — говорю я.
Это всегда плохой знак.
Когда человек просит повторить то, что услышал слишком хорошо.
— Он снова убил, Кира. И оставил сообщение. Для вас.
Имя в его устах звучит слишком лично.
Слишком уверенно.
Я этого не люблю.
— Я больше не работаю с этим делом, — отвечаю я. — Вы в курсе.
— Мы все в курсе, — спокойно парирует голос. — Но он — нет.
Я смотрю на часы.
07:14.
Мир ещё не проснулся, а кто-то уже мёртв.
И кто-то очень хотел, чтобы я узнала об этом первой.
— Где?
Слово срывается само. Предатель.
На том конце линии — короткая пауза.
Он ждал её.
Ждал, когда я сломаюсь ровно настолько, чтобы задать правильный вопрос.
— Кухня. Окно приоткрыто. Кофе остыл.
— Не надо деталей, — резко перебиваю я.
— Это не детали, Кира. Это цитаты.
Я замираю.
— Цитаты… откуда?
— Из вашего заключения. Дело №417. Три года назад.
В груди появляется знакомое давление.
Не страх — нет.
Хуже.
Профессиональное узнавание.
— Он не мог их знать, — медленно говорю я. — Материалы засекречены.
— Зато он знал вас, — отвечает голос. — Очень хорошо знал.
Я встаю с кровати.
Пол холодный. Реальность — тоже.
— Где сообщение?
— На зеркале. Помадой.
— Что именно он написал?
Молчание.
На этот раз — не игра.
На этот раз — сомнение.
— Кира…
— Говорите...
— «Ты была права. Но не до конца».
Комната будто сужается.
Зеркало в ванной смотрит на меня как свидетель.
Как соучастник.
— Он не должен был вернуться, — говорю я тихо.
— Он и не возвращался, — отвечает голос. — Он просто никуда не уходил.
Я закрываю глаза.
Я помню его профиль.
Манеру дышать перед ответом.
Ту странную пустоту, где у других людей живёт вина.
Я сама когда-то сказала:
«Он не остановится. Он просто научится быть тише».
Похоже, он решил доказать, что я была права.
И оставить последнее слово за собой.
— Машина за вами уже выехала, — говорит голос. — Двадцать минут.
— Я не давала согласия.
— Вы уже его дали, Кира.
Три года назад. Когда решили его понять.
Связь обрывается.
Я остаюсь одна.
С тишиной.
И с мыслью, от которой невозможно увернуться:
Он не играет с полицией.
Он играет со мной.

Тогда
Я стояла слишком близко к телу.
Марк это заметил сразу.
— Березовская, — сказал он, не повышая голоса. — Отойдите.
Начальник отдела убийств Марк Ожегов никогда не кричал.
Ему это было не нужно.
Люди и так слушались — из-за взгляда, из-за пауз, из-за привычки говорить только то, что имеет вес.
Я не сдвинулась.
Кухня была маленькой.
Чужой дом, чужая жизнь, аккуратно разложенная по полкам.
Чашка на столе. След губной помады на краю.
Окно приоткрыто — ровно настолько, чтобы впустить холод и выпустить тепло.
— Он ждал, — сказала я.
Марк медленно повернулся ко мне.
— Мы ещё не зашли внутрь, Кира.
— А он уже всё подготовил.
Тело лежало небрежно.
Слишком небрежно.
Так делают те, кто хочет, чтобы ты думал, будто им всё равно.
— Убийца, который не заботится о впечатлении, не оставляет сцену, — продолжила я. —
А этот — оставил послание. Просто не словами.
Марк посмотрел на зеркало.
Помада.
Красная.
Чужая.
— Вы уверены? — спросил он.
Я кивнула.
— Это первая сцена. Значит, он проверяет реакцию.
— Чью?
— Мою, — ответила я раньше, чем успела остановиться.
Марк долго молчал.
Потом тихо выдохнул:
— Чёрт…
Он подошёл ближе.
— Березовская, скажите честно. Вы его уже видели раньше?
Я вспомнила.
Не картинку — ощущение.
Комната без окон.
Ровный голос.
Человек, который смотрел так, будто я была не экспертом, а задачей.
— Да, — сказала я. — И он помнит меня.
Марк потёр переносицу.
— Тогда вы должны были сказать об этом сразу.
— Тогда бы вы меня отстранили.
— И были бы правы.
Я посмотрела на тело.
На зеркало.
На отражение, которое на секунду показалось мне чужим.
— Он не убил её из злости, Марк, — сказала я. — И не из страсти.
— А из чего?
Я повернулась к нему.
— Из любопытства.
Он хотел посмотреть, что я почувствую.
Марк резко выпрямился.
— Всё, — сказал он. — С этого момента вы в деле.
Но если я увижу, что он лезет вам в голову…
Он не договорил.
И не нужно было.
Я уже знала:
он там был.

Настоящее время.
Сейчас
Я стою в своей ванной.
Смотрю на зеркало.
На нём — ничего.
Но память услужливо дорисовывает красные буквы.
«Ты была права. Но не до конца».
Я беру телефон.
Набираю номер, который не звонила три года.
— Марк, — говорю я, когда он отвечает. —Он начал с первой сцены.
Пауза.
— Тогда, — отвечает Марк Ожегов, — мы всё сделаем иначе.

Первая ошибка
Три года назад
Он сидел напротив меня.
Без наручников.
Это было моё условие.
Моё профессиональное высокомерие.
— Если вы хотите, чтобы он говорил, — сказала я тогда Марку, — он должен чувствовать себя человеком. Не объектом.
Марк смотрел на меня долго.
Так смотрят на хирурга, который предлагает оперировать без наркоза.
— Вы уверены, Березовская?
— Абсолютно.
Ложь.
Я никогда не была абсолютно уверена.
Но мне нравилось звучание этого слова.
Комната для допросов была слишком яркой.
Он — слишком спокойным.
— Кира, — сказал он, будто пробуя имя на вкус.
— Мы не переходили на имена, — ответила я.
Уголки его губ дрогнули. Не улыбка — реакция.
— Но вы уже знаете обо мне больше, чем все они вместе взятые.
Он кивнул в сторону зеркала.
Я не обернулась.
И это была первая микроошибка.
— Вы убивали не ради контроля, — сказала я. —
— Нет.
— И не ради удовольствия.
— Нет.
Я наклонилась чуть вперёд.
— Вы убивали, чтобы понять, что с вами не так.
Он посмотрел на меня впервые по-настоящему внимательно.
— А вы? — спросил он. — Вы здесь зачем?
Правильный ответ был готов.
Научный. Безопасный.
Но я сказала другое.
— Чтобы понять вас.
Он выдохнул.
Медленно. Почти с облегчением.
В этот момент я почувствовала странное удовлетворение.
Как будто щёлкнул замок.
Как будто я вошла туда, куда другим нельзя.
И это была главная ошибка.
— Тогда давайте будем честны, Кира, — сказал он. —
Я не хочу прекращать.
Я хочу понять, почему я не чувствую того, что должен.
Я записывала.
Кивала.
Слушала.
Слишком хорошо слушала.
— Он опасен в классическом смысле, — сказала я потом Марку. —
— Он убил троих.
— Да. Но он не эскалирует. Он исследует.
Марк сжал челюсть.
— Вы его защищаете?
— Я его понимаю.
И в этот момент Марк сделал шаг назад.
А я — нет.
— Он не будет убивать снова, — добавила я. —
Если мы дадим ему ощущение, что он увиден.
Марк посмотрел на меня так, будто видел впервые.
— Вы ставите на него?
— Я ставлю на его пустоту, — ответила я. — Она конечна.
Мы ошиблись.
Нет.
Я ошиблась.
Потому что пустота оказалась не конечной.
Она оказалась гибкой.
Он научился.
Он понял, что внимание — это валюта.
Что я — его единственный настоящий свидетель.
Когда его выводили из комнаты, он остановился у двери.
Повернулся.
Посмотрел прямо на меня.
— Вы были почти правы, Кира, — сказал он тихо. —
Но вы забыли одну вещь.
Я подняла глаза.
— Какую?
Он улыбнулся.
Впервые.
— Мне понравилось, что вы смотрите.
Дверь закрылась.
Сейчас
Я сижу на краю кровати.
Эта фраза звучит во мне снова — без голоса, без лица.
«Ты была права. Но не до конца».
Моя первая ошибка была не в профиле.
И не в прогнозе.
Я дала ему то,
чего он не должен был получить никогда.
Значимость.
И теперь он возвращает долг.

Жёсткий разговор
Тогда
Дверь в кабинет Марка Ожегова закрылась с глухим щелчком.
Не хлопком — он никогда не хлопал.
Это было хуже.
— Сядьте, — сказал он.
Я осталась стоять.
— Это приказ, Кира.
Я села.
Он положил папку на стол.
Медленно. Так, чтобы я видела фамилию.
— Вы знаете, что это?
— Материалы по делу.
— Нет, — резко. — Это ваш прогноз.
Он открыл папку.
— «Риск рецидива — минимален».
— «Эскалация маловероятна».
— «Субъект способен к самоконтролю при условии терапевтического контакта».
Он поднял глаза.
— Вы готовы повторить это сейчас?
Я не ответила.
— Пять часов назад нашли тело, — продолжил Марк.
— Я знаю.
— Нет, — он наклонился вперёд. — Вы не знаете.
Потому что если бы знали, вы бы не говорили со мной таким тоном.
Он встал.
— Вы просили доступ. Вы просили время. Вы просили убрать наручники.
— Это была рабочая методика.
— Это была ваша личная ставка, — перебил он. — И вы её проиграли.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость.
Защитная. Профессиональная.
— Если бы вы слушали меня до конца—
— Я слушал! — впервые повысил голос Марк.
Тишина после этого была оглушающей.
Он выдохнул.
— Я поверил вам, Кира.
И за это сейчас отвечает человек, которого мы уже не вернём.
Я подняла взгляд.
— Он бы убил и без меня.
Марк замер.
— Докажите.
Я не смогла.
Он подошёл ближе.
— С этого момента, — сказал он тихо, —
вы не решаете, кто опасен, а кто — нет.
Вы не входите к нему одна.
Вы не используете личные обращения.
И вы не путаете эмпатию с контролем.
— Вы отстраняете меня? — спросила я.
Он долго смотрел на меня.
В этом взгляде было больше усталости, чем злости.
— Нет, — сказал он. —
Хуже.
Я напряглась.
— Вы остаетесь.
Чтобы увидеть, к чему приводит ваша ошибка.
Он отвернулся к окну.
— Потому что если он играет с вами, — добавил Марк, — то вы должны понять правила быстрее него.
Я встала.
— А если не успею?
Он не обернулся.
— Тогда вы станете частью его истории.
А я этого не допущу.
Я вышла из кабинета с ощущением,
что только что потеряла не доверие.
Защиту.

Сейчас
— Ты тогда был прав, — говорю я в трубку. —
Я перепутала понимание с влиянием.
На том конце — тишина. Потом голос Марка:
— Он вернулся не потому, что ты ошиблась, Кира.
Он вернулся, потому что ты была для него важна.
Я закрываю глаза.
— И что теперь?
— Теперь, — говорит Марк, —
ты перестаёшь быть зрителем.
Связь обрывается.
Я смотрю на своё отражение.
И впервые думаю:
А если он знает меня лучше, чем я думаю?