Ворон

Для Мэй не существовало неподъёмных задач.

Она была тенью, привыкшей к службе, её дни сплетались в однообразную нить. Бывало, Мэй мчалась с вёдрами к колодцу, чувствуя, как прохладные брызги щекочут щёки. Случалось, засиживалась в душной кухне до глубокой ночи, а ей, украдкой, перепадал кусочек жареного угря или рисового пирога. В бесконечных коридорах поместья, скользя тряпкой по тёмному лакированному дереву, она могла вообразить себя важной госпожой, принимающей гостей. А в саду, под сенью старых клёнов, ей позволялось просто быть – слушать шёпот листвы и чувствовать, как ветер ласкает разгорячённые виски.

Но сейчас её мир сжался до двух точек: до серебристой ленты журчащего ручья, игравшего в солнечных зайчиках, и до тяжёлой, непокорной корзины, набитой тканями. Стирку Мэй ненавидела лютой, всепоглощающей ненавистью.

У колодца можно было послушать все последние сплетни. Приготовление пищи дарило краски вкуса и тепло сытости. Даже пыль в коридорах пахла стариной и тайнами, а не этой едкой, удушающей химией, от которой сейчас щипало глаза и першило в горле.

Руки же, красные и огрубевшие, после часов стирки горели тупой болью, и эта боль эхом отзывалась в мышцах ещё несколько дней, делая каждое движение испытанием. И даже умиротворённая картина вокруг – мшистые валуны, шепчущий тростник, танцующие над водой стрекозы – не могла смыть этого эфемерного, навязчивого ощущения зуда на коже, едва взгляд Мэй цеплялся за злополучную плетёную корзину.

Глубокий, покорный вздох сорвался с её губ. Чем раньше начнёт, тем раньше освободится. Эта простая мысль была единственным утешением. Тонкие, покрытые сеточкой невидимых шрамов от многолетнего труда, пальцы потянулись поправить выбившуюся из строгого пучка прядь чёрных волос.

В этот миг тишину пронзил крик.

Он был резким, высоким, обрывающимся – ни птичий клич, ни человеческий голос, а что-то среднее, рождённое чистой животной мукой. Одного этого ледяного звука хватило, чтобы всё нутро Мэй сковал острый страх, словно её саму внезапно окунули в ледяную воду ручья.

Взгляд метнулся к опушке леса, откуда, будто из тёмной глотки, донёсся этот вопль. Девушка инстинктивно сжала ладонь, ощутив, как короткие ногти впиваются в кожу. Рассудок заработал лихорадочно: если зверь – значит, угодил в капкан, но его страдание насытит чью-то семью. Если человек… Вряд ли разбойник – в этом крике не было угрозы, только чистая боль и беззащитность. Он был тонким, почти детским, или женским.

И от этой догадки в груди Мэй сжалось холодное, тяжёлое кольцо, вытеснив даже ненависть к стирке.

Мгновение колебания – и она отставила корзину, намертво заклинив её меж камней, чтобы не унесла резвая вода. Глотнув воздуха, который внезапно показался ей густым и колючим, она подобрала подол простого серого платья. Осторожно, балансируя, Мэй начала перебираться через ручей, ступая с одного скользкого камня на другой, оставляя позади ненавистный труд и шаг за шагом приближаясь к мрачной тайне, затаившейся в лесной чаще.

Камни под ногами казались предательски скользкими. Тишину наполняло настороженное шуршание листвы и далёкое, едва уловимое копошение. Ещё один звук донёсся до девушки – уже не крик, а слабый, хриплый щелчок, похожий на стук одного сухого прутика о другой,.

Сердце Мэй колотилось где-то в горле. Она оттолкнула последнюю ветку кустарника и замерла.

Под разлапистой старой сосной, в полумраке, падающем с её крон, шевелилось чёрное пятно. Три-четыре сороки деловито и агрессивно скакали вокруг. Их острые клювы, словно кинжалы, метались к центру клубка. И в центре, пытаясь отползти, билась на боку другая птица – крупный, иссиня-чёрный ворон. Одно его крыло было неестественно вывернуто и волочилось по земле, отливая тусклым, больным масляным пятном. Второе, здоровое, отчаянно хлопало, поднимая клубы пыли и хвои, но это лишь раззадоривало нападавших.

– Прочь! Убирайтесь! – не раздумывая крикнула Мэй, размахивая руками.

Она подошла ближе, отгоняя сорок.

Ворон замер, уставившись на неё яркими, почти сверкающими, глазами. Он не пытался клеваться, лишь издал тот самый хриплый, сухой звук – будто скрип несмазанной двери. Возле крыла, на чёрных перьях, виднелось темное пятно, похожее на запекшуюся грязь, но Мэй знала, что это кровь. Кто-то, возможно, бросил в него камень, или он налетел на ветку.

– Бедолага, – прошептала она, и её ненависть к стирке окончательно уступила место острому, щемящему сочувствию. Не было и мысли оставить его здесь. Сороки вернутся, или придут лесные хищники.

Сняв свой передник, Мэй ловко, но крайне бережно накинула его на птицу, стараясь не задеть сломанное крыло. Ворон бился слабо, почти без сил. Завернув его в грубую ткань, она прижала свёрток к груди, чувствуя сквозь него неровное, частое биение крошечного сердца. Оно отстукивало тот же тревожный ритм, что и её собственное.

Возвращение к ручью было похоже на странный сон. Она положила свёрток с вороном на мягкую траву в тени, в пределах видимости.

– Пожалуйста, сиди смирно, – тихо проговорила она ему. – Я быстро.

И началась самая быстрая и небрежная стирка в её жизни. Она не выколачивала бельё с привычной тщательностью, не натирала каждое пятно. Ткань хлопала по воде, её пальцы, словно обожжённые, месили мокрую груду, а взгляд каждые несколько секунд отскакивал к тёмному комочку. Ворон не двигался, лишь его глаза следили за ней.