Воровка

Смерть

Ночная Мирстра встречает меня сотнями запахов. Это мой город, я знаю его как свои пальцы — каждый изъян мостовой, каждую шаткую ступень, каждую щель, в которую можно проскользнуть мышью. Я выросла в этих переулках, училась бегать по этим крышам, и сейчас, когда я иду по Южной улице, прижимаясь к стенам, я чувствую себя частью этого города. Частью его темноты, его грязи, его вечной, неумирающей жизни.

Запах гнилой капусты тянется из харчевни на углу — там старуха Грета варит свою знаменитую похлебку из того, что не продала за день. Пахнет кислым, приторным, с нотками чеснока и дешевого перца. Из переулка доносится запах мокрой шерсти — там спит пес под крыльцом, старый, ленивый, который уже не лает на воров, только провожает их мутными глазами. И еще — запах дешевого табака, которым торговец с Птичьего ряда забивает свой товар, чтобы скрыть затхлость старого шелка. В Мирстре все пахнет обманом.

Я двигаюсь бесшумно. Этому брат научил в первую очередь — ступать так, чтобы ни одна доска не скрипнула, ни один камень не сдвинулся. Я ставлю ногу сначала на пятку, потом плавно переношу вес, чувствуя поверхность через подошву. Мои сапоги старые, но мягкие, с заговоренными подошвами — Грег заплатил ведьме с Рыбного ряда, чтобы она нашептала на них тишину. Я не верю в ведьм, но сапоги работают.

Задание простое. До смешного простое. Грег сказал: «Разминка».

Я вспоминаю его лицо, когда он говорил это. Он сидел в своем кресле — огромном, обтянутом черной кожей, с подлокотниками, исцарапанными когтями его ручных горностаев. Ему сорок два, но выглядит он на пятьдесят — лицо в морщинах, пальцы искривлены старыми переломами, один глаз мутноват, но второй смотрит так, что кажется, видит тебя насквозь. Он потирал шрам на левом запястье — старую метку гильдии, которую давно мог бы свести дорогими мазями, но почему-то держал. Может, для памяти. Может, чтобы мы не забывали.

— Торговец с Южной улицы, — сказал он, откидываясь в кресле. — Тот, что торгует краденым шелком под видом «товаров с востока» хранит в подвале сундук с серебром. Не охраняемым серебром, потому что жадность пересилила страх.

Он усмехнулся, показывая желтые зубы. Я сидела, подогнув ноги на пыльном ковре, поигрывая с горностаем Пинчи. Его братец Панчи куда-то убежал, наверно снова тягает все, что криво лежит в свою заначку. Пинчи кидался на мои пальцы, так будто они были его злейшим врагом, а брат мягко посмеивался, гляда на это дурачество.

— Сходи, разомнись, девочка. Давно уже без дела сидишь.

— Сколько там? — спросила я без особого интереса. Кража горстки серебра у глупого торгаша такая же скучная затея как уборка чердака, которую Грег постоянно меня заставлял делать.

— Семьдесят монет, может, восемьдесят. Неплохо для разминки.

Я кивнула и вышла подхватив Пинчи под мягкое пузико.

Теперь я лезу в узкое окно подвала, желая только поскорее вернуться в гильдию и упасть на шкуры у камина с кружечкой пива и плошкой горячего супа.

Окно заколочено досками, но я ослабила их еще позавчера, когда Грег впервые назвал этот адрес. Я всегда готовлю пути отхода раньше, чем беру добычу. Этому я научилась раньше, чем крепко держать ложку. Самонадеянный вор — мёртвый вор.

Я проскальзываю в темный сырой подвал и замираю на секунду, давая глазам привыкнуть. Мои зрачки расширяются, и мир обретает очертания — груды ящиков, бочки с чем-то кислым, и в углу, под грудой тряпья проглядывается цель — тяжелый сундук.

Замок на сундуке простой — три штифта, никакой хитрости. Я достаю отмычки из внутреннего кармана куртки. Мои пальцы помнят эту работу — я открывала сотни замков, и каждый раз это как танец. Отмычка скользит внутрь, я чувствую штифты кончиками пальцев, поднимаю их один за другим. Щелчок. Еще щелчок. Третий. Сундук отворился с тихим скрипом.

Серебро тускло блестит в темноте. Я беру монеты горстями, ссыпаю в мешок. Восемьдесят, как и говорил брат. Торговец обманывал своих покупателей, а я обману его.

Мешок тяжелый, приятно тянет плечо. Я завязываю его, перекидываю через спину и лезу обратно к окну. Переулок встречает меня тишиной.

Я замираю, вжимаясь спиной в стену. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя дышать ровно. Моя рука скользит к ножу на поясе — с узким лезвием, удобным для того, чтобы войти между ребер. Убивать всегда тяжело, но иногда свою жизнь спасти можно только так. Но руки всегда дрожат как в первый раз.

Нож выходит из ножен беззвучно. Я жду.

Тишина давит на уши. В этой части Мирстры никогда не бывает тихо — всегда кто-то орет, ссорится, поет пьяным голосом, плачет. Даже в самые глухие часы здесь слышен какой-то звук — шаги запоздалого гуляки, скрип телеги, лай собаки. А сейчас — ничего. Даже крысы в сточной канаве замерли. Только ровное чужое дыхание.

Мои ноздри раздуваются, втягивая воздух. Я чувствую запах кожи и металла — не тот, что идет от обычных прохожих, а тот, что остается от людей, которые носят оружие каждый день. Наемники.

— Выходи, крыса.

Голос из темноты звучит спокойно, даже лениво. Как у человека, который уверен в своей силе и не спешит.

— Мы знаем, что ты там. Не глупи.

Я не двигаюсь, в голове уже прокручиваются варианты отступления. Наемники не пьяные стражники, от которые легко сбежать. Те кто выбрал путь убийц всегда будут на голову выше таких как я.