Война в наследство. Часть 1

Пролог

Бланди. 10 августа 1572

В небольшом городке в десяти лье от Парижа царило небывалое оживление, в замке Бланди-Ан-Бри, принадлежащем Бурбонам, сегодня были подняты флаги короля Наварры и принца Конде, а такое количество собравшихся именитых господ, сплошь протестантов, не видели здесь уже лет пятьдесят.

В соответствии с уложениями Сен-Жерменского мира, заключенного два года назад и завершившего кровопролитную войну между католиками и гугенотами во Франции, протестанты не имели права совершать обряды, будь то венчание или похороны, в самом Париже. Для торжества еще при жизни наваррской королевы Жанны д’Альбре выбрали Бланди-Ан-Бри. Он располагался ровно на установленном договором расстоянии от столицы.

Но еще в начале лета королева Наварры и Гаспар де Колиньи собирались заставить короля Карла IX пересмотреть условия мирного соглашения хотя бы в отношении высокопоставленных аристократов и принцев крови. Но королева Жанна скончалась в июне от скоротечной болезни, как признали официально. А адмирал Колиньи, слишком занятый проектом новой военной кампании против испанцев в Нидерландах, не нашел времени для того, чтобы вспомнить об их намерении.

Поэтому свадьбу Его Высочества Генриха де Бурбона, принца Конде и Марии Клевской, маркизы д'Исиль, решили праздновать в заранее выбранном и оговоренном Бланди-Ан-Бри.

Жених и невеста знали друг друга с детства. Оба — воспитанники Жанны д'Альбре. Оба протестанты. Договоренность об этом союзе была давней, но ни один из тех, кто ее заключал, не дожил до этой свадьбы. Ни Франсуа де Невер, отец невесты, ни Людовик Конде, отец жениха, ни наваррская королева.

Памятуя о трауре по случаю смерти Жанны, свадьбу собирались отложить. Об этом шли разговоры. Но стремясь выполнить ее последнюю волю, не решились. Тем более что за этой свадьбой должна была последовать другая, откладывать которую никто не собирался.

Екатерина Медичи, стремясь продемонстрировать свои добрые намерения, прислала в качестве подарка пятьдесят тысяч ливров и личные пожелания крепкого союза, который пойдет на пользу обеим партиям.

Конде женился на младшей дочери герцога Неверского, тогда как Генрих де Гиз взял в жены старшую годом ранее. Девушек делали залогом мира между двумя враждующими семьями. Как брак Генриха Наваррского и Маргариты Валуа должен положить конец расколу внутри Франции.

А окончание внутренней войны вело, наконец, к заключению договоров с Нидерландами и Англией, помощи против испанцев Вильгельму Оранскому во Фландрии, и кампании на юге, в Верхней Наварре, отвоевать которую не получалось вот уже на протяжении почти полувека. И Колиньи, занятый теперь планированием сразу двух военных кампаний, также поддержал решение завершить траур ради политической выгоды.

На церемонии в просто украшенной протестантской церкви Сен-Морис, жених и невеста дали ответы священнику, не глядя друг на друга. Ее светлость Мария Клевская маркиза д’Исиль, увлеченно разглядывала узор своих кружевных перчаток. А Его Высочество откровенно скучал, слушая речь пастора и не ощущая особой торжественности момента. Даже самые значимые события в жизни становятся пресной рутиной, если твердить о них человеку годами, убеждая его, с одной стороны, в неизбежности грядущего, а с другой, набивая оскомину до такой степени, что у непосредственных участников события возникает только одно желание: чтобы все это поскорее закончилось.

Они казались настолько не подходящей друг другу парой, что многие жалели невесту. Мария Клевская была настоящей красавицей. Этого не мог скрыть даже скромный протестантский наряд. Ее волосы цвета темного золота, тщательно уложенные в сложную прическу и прикрытые вуалью, могли внушить зависть даже придворным дамам и фрейлинам Екатерины Медичи. Лицо с большими выразительными карими глазами, изящными чертами, легким природным румянцем и четко очерченными губами цвета спелой вишни, вызывало восхищение. С него никогда не сходило мягкое, наивное выражение. А точеная фигура и осанка приковывали к ней взгляды.

А вот ее жениха, которому Мария доставала едва ли до плеча, нельзя было назвать красавцем. Худощавый, но при этом высокий, он не унаследовал ни красоты матери, ни обаяния отца, но между тем был похож на них обоих. От Людовика де Бурбона Конде ему достались рост и рыжие кудри, которые он предпочитал стричь коротко, а от матери — серо-зеленый цвет глаз и пронзительный взгляд, частенько казавшийся пристальным и неприятным. Всем цветам, даже принятым у протестантов лиловому и серому, Конде предпочитал черный, полагая, что в сочетании с его рыжиной любой другой колет будет выглядеть аляповато. И этому своему выбору не изменил даже на собственной свадьбе.

К тому же Мария была, по мнению многих, легка и мила в общении. А ее жених слыл человеком неразговорчивым, нелюдимым и скучным среди тех, кто мало его знал.

Существовала у этого и другая сторона. Адмирал де Колиньи считал, что молодой принц Конде, — человек разумный, склонный анализировать ситуацию и просчитывать свои действия. И именно этих качеств недостает его кузену, королю Наварры.

А Жанна д’Альбре замечала, что ее воспитанница слишком мнительна и неспокойна, и это нередко оборачивалось недовольством, обрушивавшимся на слуг и камеристку.

Мария была уверена, что их неловкий обмен кольцами (Конде уронил то, которое должен был надеть на палец невесты) запомнят надолго и будут припоминать, пересказывая друг другу. Наверное, предчувствие, что этот момент обязательно высмеют ее сестры, занимающие весьма завидное положение в Лувре, печалило ее сильнее всего. Успокаивало лишь то, что ни Анриетта де Невер, ни Екатерина де Гиз на свадьбе не присутствовали. Обе замужем за католиками, и их мужья — настолько ярые противники протестантов, что смириться с милостью короля в адрес последних они не могли почти два года.

Но ведь кто-нибудь обязательно расскажет. Герцог де Ла Форс, например, не отличающийся умением держать язык за зубами. Или д’Обинье, с которого станется сочинить какой-нибудь каламбур или стишок.

Глава 1

— Сколько же нам еще так стоять? — одними губами произнесла Мария.

Анри не услышал, а, скорее, почувствовал, что она сказала.

— Час, быть может, полтора, — ответил он также тихо, — если вы устали, об этом можно объявить в любой момент.

Мария Клевская, маркиза д'Исиль, принцесса Конде, бросила на своего мужа полный негодования взгляд.

— И как это будет выглядеть, Ваше Высочество?

— Так, будто вы утомились, слушая поздравления короля по поводу вашего замужества, — едва заметно пожал плечами Конде.

Посланник Карла IX закончил читать длинное письмо, адресованное молодой паре, и поклонился. Анри ответил ему кивком, а Мария сделала легкий реверанс. Поздравление и впрямь звучало доброжелательно и почти душевно. И, похоже, было написано самим королем, а не его секретарем. Однако никто из Валуа не посетил это торжество в предместьях Парижа, сославшись на большую занятость в подготовке к следующей свадьбе.

— Передайте Его Величеству наше глубочайшее почтение и благодарность за столь теплые слова.

Маркиз де Вильруа снова поклонился, произнес несколько ничего не значащих слов, уступил место следующему посланцу и смешался с гостями в зале.

— Маркиз де Сен-Сюльпис, — представил распорядитель, — доверенное лицо герцога Ангулемского, герцога Анжуйского и Овернского, первого наследника Его Величества короля Карла IX Валуа.

Если де Вильруа всегда оставался в первую очередь дипломатом, для которого сдержанность, как в одежде, так и в манерах, значит все, маркиз де Сен-Сюльпис, приближенный герцога Анжуйского, в ярко-красном колете и таких же буфах с атласной и кружевной отделкой, выглядел даже на фоне прибывших на свадьбу в Бланди католиков, слишком броско и нелепо.

— Мой господин, Его Высочество, герцог Анжуйский, — проговорил Сен-Сюльпис, делая паузу после каждого произнесенного слова, — выражает свое восхищение и...

— Тот случай, когда радуешься, что такая высокопоставленная особа прислала замену, — снова зашептала Мария.

— Вам чем-то не нравится Генрих Анжуйский?

— Я не понимаю, как с ним себя вести. Что говорить? Как отвечать? Наверное, он меня даже пугает! — призналась она и тут же, болезненно скривившись, прошептала: — Боже мой, этикет придумал тот, кто уверен: выказать уважение можно лишь ценой страданий.

— Вы можете снять туфли, — предложил Конде, — этого все равно никто не заметит.

— Больше ни за что! Тот ужасный позор я никогда не забуду! И то, в каком положении я оказалась из-за... — она не закончила, увидев выражение лица Конде: — Вы еще и смеетесь, Ваше Высочество!

— Я не смею, Ваше Высочество. Постойте! — последнее слово было сказано громко и обращено к Сен-Сюльпису. Посланник герцога Анжуйского замолк на полуслове, глядя, как принц Конде делает знак своему камердинеру, а потом усаживает на принесенный им стул свою жену.

— Прошу вас, мадам, — сказал он ей тихо и обратился к посланцу: — Продолжайте, пожалуйста.

Мария Клевская, все так же сияя лучезарной улыбкой, опустилась на стул. Ее муж стал позади, опершись на украшенную золотой инкрустацией спинку.

— Мы нарушаем этикет, мессир, — шепнула Мария.

— В этом зале выше нас только мой кузен. А он уж как-нибудь переживет то, что вы будете сидеть в его присутствии.

— Кстати, где он? — чуть обеспокоенно спросила девушка.

— Переживаете, что вам придется снова стоять, Мария?

— Нет. Просто мне кажется, что я не вижу его в зале.

Конде окинул взглядом не слишком большую толпу, не отличающуюся разнообразием цветов в одежде. Среди черных, серых и лиловых колетов и чуть более ярких, но все равно спокойных и более чем благопристойных платьев протестантов, выделялись католики в одеждах, расшитых золотом, кружевами и драгоценными камнями. Но их было немного.

Анри знал каждого человека в этом зале. Но Генриха Наваррского среди них не было.

Сен-Сюльпис закончил свою речь, большую часть которой Конде пропустил мимо ушей. Пришлось любезно кивнуть представителю герцога Анжуйского и придумать на ходу пару фраз в ответ.

— Герцог Анжуйский будет недоволен, — вздохнула Мария, глядя на выражение лица миньона брата короля, — он и так пугает меня. Никогда не понятно, что скрывается за его улыбкой и обходительностью. Теперь же я буду бояться вдвойне. Не стоит нам ссориться с венценосными особами и их наследниками.

— Если бы герцогу Анжуйскому было не наплевать на наше отношение к нему, он бы пришел сам, а не прислал "говорящее письмо", — отмахнулся Анри. — А единственная венценосная особа, которая вроде как должна присутствовать на этом торжестве, по всей видимости, сбежала.

Мария Клевская принцесса Конде лишь пожала плечами, как бы говоря, что совершенно не удивлена этому факту.

Когда, наконец, закончилась официальная часть, заиграла музыка, а гости разошлись по залу, кто в поисках вина и закусок, кто в стремлении найти собеседника, Анри подал руку своей жене, и они направились в зал.

— Боже мой, здесь даже мэтр Бреу! — удивленно произнесла Мария, стараясь говорить вполголоса. И поняв, что Конде собирается подойти к старику в первую очередь, добавила: — никогда не разделяла вашу к нему симпатию. Он всегда смотрит, как будто сквозь… не видит людей. А когда говорит, непонятно и половины из его речи.

— Будет вам, — ответил Анри, — может быть, чтобы понимать, что говорит мэтр, надо его слушать?

Девушка лишь тихонько хмыкнула и улыбнулась легкой, ничего не значащей улыбкой.

— Рад, что вы добрались в Бланди, мэтр, — Конде почтительно склонил голову. — Надеюсь, дорога была не слишком тяжела. Я не видел вас с самого Ангулема.

Старик близоруко скользнул взглядом мимо Марии Клевской, подтверждая ее слова, посмотрел на Конде, расплылся в улыбке, поклонился и проговорил:

— О, что вы, Ваше Высочество. Сеньор де Марсийак любезно предложил ехать в его карете, и мы чудесно провели время в беседе.

Никола Бреу было за шестьдесят. Насколько глубоко “за”, вряд ли кто-то из его учеников помнил. Полностью седой старик с опрятно остриженной бородой, он смотрел, как будто сквозь толпу, погруженный в свои мысли, лишь изредка фокусируя взгляд на знакомых лицах.

Глава 2

В тот момент, когда распахнулись двери трапезной и в зал ввалились двое молодых людей, один темноволосый и невысокий, другой выше своего товарища почти на голову, широкоплечий, атлетического телосложения юноша, Конде как раз решил, что где бы ни носило Его Величество короля Наварры, какое ему, собственно, до этого дело. Ему что, не хватает сейчас других забот?

Оба, и Генрих Наваррский и Агриппа д’Обинье, были пьяны. К счастью, не вусмерть, но и назвать их состояние “слегка навеселе” язык не поворачивался. Генриха шатало. И это становилось заметно, когда он делал какое-то резкое движение. Агриппа держался немного лучше, что вряд ли было его заслугой. Скорее уж, он просто мог выпить больше, не захмелев. Однако веселились от души оба.

— А вот и ваш кузен, Ваше Высочество, — пропела Мария Клевская Анри в самое ухо.

— Он такой же кузен вам, как и мне, — парировал он, стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение.

— О нет. Мы оба знаем, что вам он кузен в большей степени.

— Давайте подарим его Рогану? — устало спросил Конде, — они вроде как тоже кузены.

Смешок Марии стал ему ответом.

— Какой замечательный праздник, господа! — громко произнес Генрих, кланяясь присутствующим.

Хоть в данный момент все взоры оказались обращены к королю Наварры, слышно его было очень плохо, и это не преминул заметить Агриппа и, сложив руки рупором, проорал:

— Его Величество, король Наварры хочет говорить.

Вот его услышали все. Музыканты и артисты замерли, звуки музыки замолкли. Гости еле слышно переговаривались. Лица посланцев королевского двора, тех, что явились от имени герцога Анжуйского, исказило выражение насмешливого презрения. Вслух что-либо высказать или обсудить между собой, памятуя о не слишком удобном соседстве, никто из них не решился.

Девушка-артистка, одетая в пажеский костюм, то ли не увидела, что происходит в зале, то ли была слишком увлечена игрой на лютне, чтобы обращать на это внимание, продолжала перебирать струны. В сущности, ее музыка никому не мешала. Однако д’Обинье в два шага преодолел расстояние до нее, выдернул из ее рук музыкальный инструмент и бросил его на каменные плиты пола.

Струны жалобно звякнули, послышался треск ломающегося дерева. Конде не видел со своего места, но был уверен, что лютне пришел конец.

Девушка-паж испуганно вскочила, бросила полный отчаянья взгляд на лютню. По ее щекам побежали слезы.

— Мужлан! — заключил Наваррский, подходя и приобняв артистку, — как можно заставлять кого-то плакать в такой день?

Он что-то шепнул на ухо девушке, отчего та вытерла набежавшие слезы и неуверенно кивнула.

— О боже! — прошептала Мария Клевская, — он нашел себе шлюху на ночь прямо здесь, у всех на глазах. Лучше бы они поехали искать бордель.

Анри промолчал, с отстраненным интересом наблюдая за разыгрывающейся сценой. Он все размышлял над тем, попросить ли кого-нибудь, Рене де Сэя или Луи де Фавве — оба были достаточно близко, чтобы услышать его, остановить Генриха или позволить кузену позориться до конца.

— Так вот, — продолжал Генрих, — сегодня замечательный день. Женится мой кузен и моя кузина. Ваши Высочества! — повернулся он к молодоженам: — Мои поздравления! Все просто великолепно. И вы прекрасны, кузина. Но господам из Лувра, — он отвесил шутливый поклон в сторону Сен-Сюльписа и его товарищей, — наш протестантский праздник, вероятно, кажется излишне постным. В Париже во дворце они привыкли к чему-то эдакому. Так, господин де Сен-Сюльпис? А? Я хочу сделать подарок вам, — Генрих кивнул принцу и принцессе Конде, — и всем присутствующим. Конечно, невозможно затмить подарок короля, отдавшего вам Сентонж в наследные владения…

Конде про себя усмехнулся. Подарок-то очень сомнительный. Графство страдало уже почти тридцать лет от непрекращающихся боевых действий. Только за последние пять лет Сен-Жан-Д’Анжели пережил четыре осады: его захватывало протестантское войско, потом отбивала армия короля Карла, после чего на какое-то время город оказался в руках англичан, которые снова сдали его королю, и снова отбили протестанты. И хоть сейчас там царил хрупкий, но все же мир, чтобы привести дела Сентонжа в какой-то порядок, потребуется не один год осмысленного и грамотного управления. Если туда снова не придет война.

К тому же это не было подарком на свадьбу. Графство отдали Конде, как часть наследных владений, чтобы установить баланс в той части Франции. По стечению обстоятельств тамошнее население сплошь исповедовало кальвинизм. Их симпатии были на стороне Наваррского дома, принцев Конде и герцогов де Шатийон. А губернаторство в области Шаранты оставалось в основном в руках католиков. Переданный почти год назад Конде разоренный Сентонж должен был успокоить бунтарские настроения. Но никакого отношения к свадьбе Конде с Марией Клевской этот “подарок” не имел.

— Однако, — продолжал Генрих, — мой подарок призван не обогатить, а удивить, господа.

После этих слов зашедший в зал лакей подал ему клетку с певчими птицами. Король Наваррский открыл дверцу со словами:

— Музыканты играют прекрасно, но что может быть лучше пения птиц, господа.

Две ярко-желтые канарейки с пронзительной трелью выпорхнули из клетки и заметались по залу в поисках пути на свободу.

— Интересно, что-нибудь еще более глупое ВАШ кузен способен вытворить? — натянуто улыбаясь, проговорила Мария.

Но это еще был не конец. В трапезную один за другим заходили слуги, неся по две-три клетки с птицами. Какие-то клетки открывал сам Генрих, другие открывали лакеи.

Зал наполнился щебетом и птичьим пением. Канарейки, кенары, жаворонки и соловьи. Множество певчих птиц разлетелись по трапезной, находя себе место на балках под потолком, на незажжённых пока еще люстрах, гардинах с тяжелыми шторами и самих шторах.

Конде вынужден был признать, что гости сильно впечатлились. Кто-то зааплодировал. Слышались взволнованные и восхищенные возгласы. Даже самые безразличные и угрюмые лица менялись, выражая теперь как минимум удивление.

Глава 3

Тяжелое свадебное платье с серебряным шитьем медленно сползало с плеч Марии. Ноэла де Ланмезан и три служанки возились со шнуровкой, юбками, корсажем. На ковер одна за другой падали шпильки, и пряди волос, освобождаясь, ложились мягкой волной на плечи.

Мария стояла неподвижно, кусая нижнюю губу, будто боялась, что малейший вздох выдаст ее смятение. Руки ее дрожали, и пальцы то и дело цеплялись за кружево сорочки, в которую ее облачили.

— Тише, дитя, — раздался ровный голос дамы в черном. Мадам де Вольвир, в прошлом наперсница Жанны д’Альбрэ, женщина суровая и набожная, подошла ближе. — Сегодня вы должны помнить: брачная ночь — не забава, а долг. Муж ждет от вас кротости и повиновения.

— Я… постараюсь, мадам, — прошептала Мария, опуская глаза.

Ноэла поспешила расправить складки сорочки. Служанки шептались меж собой, собирая на поднос снятые украшения.

— Страх естественен, — продолжала дама, внимательно вглядываясь в лицо Марии. — Но вы должны помнить: союз ваш заключен не ради прихоти. Каждая женщина обязана нести свое бремя. Помните о нем. Подарить славному роду де Бурбонов Конде наследника — ваш долг.

Мария глубоко вздохнула и судорожно выдохнула. Внутри все холодело от одной мысли, что ожидало ее за пологом брачного ложа. Она знала, что союз этот — обязанность, долг, продиктованный политикой, но не могла отогнать образ неизвестного и пугающего таинства. Ее страшило само действо. Она представляла, как руки ее мужа будут касаться ее тела, и ведь не одни лишь руки. От этого по спине пробежал неприятный холодок.

Мадам де Вольвир положила ладонь на ее плечо, сухую, тяжелую, как камень.

— Красота увянет, дитя мое. Но добродетель и послушание не стареют. Помните об этом — и все прочее приложится.

Мария закрыла глаза, вцепившись пальцами в кружево. Она кивнула. А что ей оставалось? Только лечь на приготовленное ложе, забраться под покрывало и ждать.

Снаружи уже слышались шаги, смех, пьяные песни и напутственные речи жениху.

Они все приближались.

Мария затаила дыхание и, чтобы как-то унять дрожь, стала читать про себя первую пришедшую в голову молитву: удержи меня по слову Твоему, и буду жить; и не дай мне постыдиться в надежде моей.

Душе эти слова не приносили сейчас ни успокоения, ни уверенности, но как-то немного отвлекали от доносившегося до ее слуха шума.

Двери распахнулись, и в покои ворвалась толпа. Впереди — сам Конде с тем же привычным выражением лица, словно ему нет дела до происходящего вокруг, за ним Рене де Сэй и Телиньи, а с ними еще несколько молодых дворян. Голоса их перекрывали друг друга, переходя в совершенно непристойный гогот. Генрих Наваррский сиял, словно золотой экю, явно довольный тем, как его очередная, не слишком приличная для дам шутка вызвала столь живой отклик.

— Ну же, кузен, — крикнул он, ухватившись за колет Конде и дернув его. — Сбрось свои латы, здесь тебе не поле брани!

Остальные поддержали его дружным хохотом. Кто-то громко добавил:

— Смотрите, монсеньор, не уроните оружия раньше времени!

Толпа загалдела еще громче, но пастор, вошедший последним, нахмурился. Месье Жан де Болан, наваррский аристократ, оставивший меч ради Писания, был сегодня тем, кому официально доверили проследить за исполнением молодыми брачных обязанностей и засвидетельствовать еще раз законность этого брака, который он же и провозгласил этим днем в церкви.

Конде, отстранив Наваррского, дал камердинеру стянуть с себя колет, остался в простой белой рубахе, но большего не позволил, остановив всякие попытки раздеть его до конца.

— Довольно, господа, — произнес он глухо.

Смех стих, сменившись многозначительными перешептываниями.

Мария готова была натянуть покрывало себе на голову. Но боялась пошевелиться. Она была бледна, словно статуя, и, встретив взгляд мужа, невольно зажмурилась.

Конде обвел взглядом толпу, столпившуюся в покоях. Слуги держали свечи, молодые дворяне шептались и усмехались. Наваррский, довольный своей выходкой, уже подталкивал его к постели.

— Скажите, господа, — тихо, но отчетливо произнес Конде, — разве в супружеской спальне должно быть столько свидетелей?

Наступила короткая пауза. Первым заговорил пастор, месье де Болан.

— Ваше Высочество, консумация брака должна быть несомненной, ведь от нее зависит законность союза.

Несколько голосов подхватили, одобрительно зашумев:

— Верно, так заведено!

— Без свидетелей нет брака!

Принц Конде выпрямился, и в его зеленых глазах оранжевыми огоньками отразился свет свечей.

— В Писании сказано, — возразил он, — «И будут двое одна плоть; так что они уже не двое, но одна плоть. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», — он перевел взгляд с пастора на присутствующих. — Разве не ясно отсюда: все, происходящее между мужем и женой, — дело лишь их двоих и Господа Бога? Разве для освидетельствования консумации не хватит простыней и одного свидетеля?

Раздалось несколько несдержанных возгласов. Нахмурился Шарль де Телиньи. Де Сэй качнул головой, словно бы предупреждая. Пастор поднял руку, и, дождавшись, пока все не умолкли, заговорил:

— Ваше Высочество, святой апостол Павел ясно сказал: муж оказывает жене должное благорасположение, и жена мужу; не уклоняйтесь друг от друга. Как же признать брак состоявшимся, если не засвидетельствовано, что он исполнен?

— Но святой апостол ни слова не сказал о том, что этому должны быть свидетели, — продолжал стоять на своем Конде.

Марию за это время трижды бросило в жар, а потом в холод. Она отчаянно боялась остаться наедине со своим новоиспеченным мужем. Но еще страшнее было присутствие в комнате такого количества людей, и она — в центре внимания… Принцесса Конде любила внимание. Но сейчас оно ей было совершенно ни к чему.

— Его Высочество прав, — внезапно произнес Шарль де Телиньи, — никакими писанными законами, ни божьими, ни человеческими, не установлено, количество свидетелей. Как и необходимость им быть в одних покоях с молодыми. Ваше Высочество, но вам все же придется выбрать того, кто позже засвидетельствует консумацию.

Глава 4

Париж

15 августа

Знойный ветер поднимал дорожную пыль, теребил сухие, слишком рано пожелтевшие в этом году листья, заставляя их шелестеть с каким-то неестественным, неживым звуком, периодически срывая и бросая под копыта лошадей въезжавшего в Париж кортежа короля Наварры.

То, что август был особенно жарким и засушливым, отмечали и на побережье, и в Провансе, и даже в Лотарингии, где обычно в это время года уже вовсю лили дожди. Но по Парижу зной ударил, казалось, сильнее всего.

Деревья стояли пожелтевшие, как будто уже не август, а октябрь. Несколько раз в предместьях, где было полно деревянных строений, вспыхивали пожары. Птицы подавали голоса лишь ранним утром, смолкая под лучами палящего солнца. А непередаваемый и неповторимый аромат Сены, казалось, стал еще более стойким и душным.

Глядя на понурые, измученные жарой лица горожан, бросавших на кортеж негодующие, откровенно враждебные и просто раздраженные взгляды, Конде подумал, что никогда не скучал по Парижу и не желал бы надолго поселиться в этом городе. Даже если забыть о предупреждении Франсуа де Монморанси, ничего хорошего настроения горожан не сулили даже ближайшим соседям, не то что невесть откуда взявшимся на их головы протестантам.

Этими мыслями он поделился с Луи де Фавве и де Сэйем, ехавшим рядом с ним. Де Сэй, оказавшийся наряду с Шарлем де Телиньи в итоге свидетелем всего разговора, произошедшего между Конде, Колиньи и Монморанси, отреагировал напряженным молчанием, одарив Анри красноречивым взглядом. Он-то как раз считал, что раз губернатор Парижа не поленился лично ради этого предупреждения приехать в Бланди, адмиралу стоило бы с большим вниманием отнестись к его словам, интуиции и опасениям. А Фавве припомнил несколько старых шуток, ходивших в Нераке о гостеприимстве парижан вообще и обитателей Лувра в частности.

Они ехали позади Генриха Наваррского, которого теперь окружали адмирал де Колиньи и герцог де Ла Форс, назначенный на эту череду мероприятий глашатаем наваррского короля.

Д’Обинье, подходивший на эту роль всем: ростом, громогласностью, умением произносить и сочинять речи — не вышел только одним. Происхождением. Он оказался для этой роли недостаточно знатен. А Конде, к своему счастью, слишком знатен и недостаточно представителен. В итоге все сошлись на кандидатуре Жана де Комона, герцога де Ла Форса. Человека, в необходимой степени знатного, отличавшегося телосложением почти так же, как и д‘Обинье, и умевшего почти так же эффектно привлечь внимание к своей речи. Агриппе д’Обинье доверили же королевский штандарт Наварры, но сейчас красное знамя с золотыми цепями, уложенными в два наложенных друг на друга креста, нес Арно де Кавань. Д’Обинье остался в Бланди. Многие гости собирались приехать чуть позже, не создавая лишней суеты. Среди них была и Луиза де Телиньи, и Мария Клевская со своими горничными и камеристкой, и еще некоторые дворяне-протестанты, из тех, кому не стоило светить своими лицами с порога, вроде Габриэля де Монтгомери, получившего официальное прощение короля, но все же оставшегося персоной нон грата для королевы-матери.

Второй штандарт с гербом дома Бурбонов вручили сержанту телохранителей Колиньи. И виден он был где-то в самом хвосте кавалькады. Такое положение знамен показывало, что Генрих де Бурбон сегодня в первую очередь король Наварры, равный по положению королю Франции.

Из распахнутых ворот Лувра по опущенному мосту навстречу протестантской процессии выдвинулась другая, с королевским штандартом Валуа. Встретиться они планировали у ворот Сен-Дени.

Однако, вразрез с ожиданиями протестантов, во главе выехавшего из Лувра отряда был не король Карл, хоть встречу заранее оговорили, расставили всех ее участников в соответствии с требованиями этикета, и она считалась частью длинного церемониала предстоящих свадебных торжеств.

Две кавалькады остановились друг напротив друга. Навстречу протестантам выехал всадник, молодой дворянин в расшитом тонкой золотой нитью бежевом колете с испанским воротником настолько пышным, что голова, казалось, покоится на нем, как на блюде. На нем был ток, отороченный золотой парчой и украшенный белоснежным пером и драгоценной брошью с большим изумрудом и несколькими камнями поменьше. Сквозь разрезы на бархатных штанах виднелась все та же золотая парча. Сами же эти штаны казались похожими не то на короткую юбку, не то на две подушки, из которых торчали ноги в шелковых чулках и невысоких сапогах с золотыми шпорами. С надменного гладковыбритого лица, обрамленного русыми кудрями, не сходило спесивое выражение, как будто видит этот человек перед собой не благородных господ равных и выше его по положению, а челядь.

Конде, пожалуй, принял бы этого человека за шута, если бы одежда возглавлявшего процессию герцога Анжуйского не была еще более вычурной. Где-то позади своего герцога маячил господин де Сен-Сюльпис, передававший поздравления в Бланди. И Конде отметил, что тогда тот щеголял далеко не в самом лучшем своем наряде. Остальные, одетые каждый на свой лад, но в том же ключе, создавали разительный контраст с процессией, навстречу которой они выехали.

Протестанты, сопровождавшие Генриха Наваррского, отличались от свиты Генриха Анжуйского так же, как вороны с крепостных стен отличаются от павлинов из зверинца.

И вот тут Анри осознал, что еще меньше, чем по Парижу, он скучал по Лувру, хотя в прошлое его посещение главной королевской резиденции он не помнил моды на столь буйную демонстрацию роскоши.

Он посмотрел на де Фавве. Тот старался сохранять каменное выражение лица, а взгляд его скользил по дворянину, останавливаясь то на сапогах, то на штанах с буфами, то на берете.

— Его Высочество герцог Анжуйский, Ангулемский, Овернский... — выехавший навстречу протестантам дворянин, видимо, исполнявший роль глашатая у Генриха Анжуйского, начал перечисление титулов последнего. Его, кажется, звали Франсуа д’Эспине. Конде с трудом вспомнил человека, которого видел в Лувре три года назад. Все-таки да, мода была другой.

Глава 5

В Лувре в тронном зале собиралась толпа. Кроме встречавших их герцога Анжуйского со свитой и самих протестантов, то и дело открывались двери, и в зале появлялись все новые и новые лица: Франсуа Алансонский в сопровождении своих людей, герцог де Гиз и Карл Лотарингский, Людовико Гонзага герцог де Невер, которому титул принесла женитьба на старшей сестре Марии Клевской…

Зал наполнялся людьми, разговорами, шепотками. И духотой. А духота — запахами. Духи, благовония, которыми в большом количестве пользовались дамы и кавалеры королевского двора, чей-то перегар, пот, запах несвежих пыльных портьер и едва уловимый, но все же никуда не исчезающий аромат нечистот города. Хотя, похоже, последний был частью Лувра.

В Нераке и Наварренксе Жанна д'Альбре никогда не устраивала приемов в разгар летней жары. Или же они проходили в замковом парке, если это было прямо необходимо. Во всяком случае, Конде не мог припомнить подобных сборищ позже апреля и раньше октября. Теперь же необходимость присутствовать в такой духоте на всех торжествах в Лувре, которые связаны со свадьбой Генриха Наваррского и Маргариты Валуа, окончательным примирением партий, предстоящим большим советом и войной с Испанией бесконечно угнетала. Радовало лишь то, что недолгий период внимания к его персоне закончился. Конде вполне устраивали вторые роли при дворе короля Наварры и десятые при дворе Валуа. Это позволяло стать чуть в стороне, наблюдать общую картину издалека, меньше говорить и больше слушать.

Протестанты ловили на себе косые насмешливые взгляды. Если в Бланди отдельные группы дворян-католиков выделялись на общем фоне, то теперь толпа разделилась на две части: пышущая роскошью, сверкающая драгоценностями, в том числе искусно украшенными золочеными эфесами шпаг, и поражающая нарядами кавалеров не меньше, чем платьями дам, и вторая, сдержанная в нарядах и цветах, от чего казавшаяся мрачной. Тяжелой серьезности и суровости по сравнению с двором Лувра протестантам добавляло то, что все они носили боевое оружие, без изысков, шпаги со стальными чеканными эфесами, единственным украшением которых мог быть фамильный герб.

Две эти части одной толпы практически не смешивались.

Лишь те, кому Лувр, его обычаи и нравы были вполне знакомы, чувствовали себя если не спокойно, то, по крайней мере, уверенно. Адмирал де Колиньи, поднявшись на смежную с залом галерею, разговаривал с маршалом де Матиньоном. Насколько помнил Конде, последний обещал Колиньи поддержку на совете, представляя сдержанную оппозицию против Таванна, который был, в общем, “за” войну с Испанией, но расходился с Колиньи в различных организационных и стратегических вопросах. Марсийак и де Кельнек с несколькими другими протестантами также о чем-то беседовали, вполне мирно, без насмешек и оскорблений, с Альбером де Гонди. Но большинство, которое составляли молодые дворяне со стороны гугенотов, и люди герцога Анжуйского и Генриха де Гиза, находилось в пока тихом, но явном противостоянии.

Кто-то из свиты герцога Анжуйского довольно громко сказал, что, пожалуй, стены Лувра впервые впитывают в себя такой букет из ароматов пота, конского навоза и ладана. В толпе придворных раздались смешки.

— Вы что-то имеете против лошадей, мессир де Вильекье? — внезапно громко поинтересовался у говорившего Генрих Наваррский, — по мне так милейшие животные. А пот не так страшен, если не мешать его с духами. Что касается ладана, возможно, тут стоит обратить внимание на его преосвященство, только что почтившего нас своим присутствием, — и он поклонился архиепископу Руана, появившемуся в зале за пару минут до этого.

— Я думаю, ладан здесь вполне уместен, — маркиз де Вильекье нехотя повернулся к Генриху, став вполоборота и глядя на короля Наварры через плечо, — он отпугивает воронов и крыс, которых что-то развелось в Лувре…

Послышались смешки. Что-то быстро заговорил Сен-Сюльпис почти на ухо де Вильекье, но так, чтобы его слышали окружающие. Дернулся со своего места де Ла Форс, которого вовремя поймал за плечо де Сэй. Конде, двинувшийся к своему кузену сквозь толпу в самом начале обмена любезностями, стал за плечом Генриха. Как бы это ни было глупо, это должно было произойти. И стало это понятно еще у ворот Сен-Дени, когда король Франции отправил навстречу королю Наварры своего брата вместо себя. Анри лишь до самого конца надеялся, что его кузену хватит выдержки и здравого смысла не начинать открытую перепалку при таком скоплении народа. Но что вышло, то вышло.

— В Лувре проблема с крысами? — деланно удивился Генрих. — Может, вам стоит завести кошек? Ах да, они ведь для начала передавят всех попугаев.

— Смотря, кто выпустит кошек, — улыбнувшись деланной улыбкой, произнес маркиз.

Генрих обернулся к Конде и спросил, достаточно громко, чтобы слышали все, кто следил за разговором:

— Как вы считаете, кузен, это угроза?

Анри окинул взглядом де Вильекье. Ему вообще было сложно воспринимать всерьез человека, одевающегося подобным образом, и еще сложнее давалось скрывать свою неприязнь именно к маркизу. А на нее у Конде были все основания, памятуя о поведении Вильекье в Жарнаке, после победы королевских войск.

— Если попугай угрожает ворону кошкой, стало быть, он понимает, что у него самого шансов в схватке с вороном немного, — ответил Анри, — только взглянув на кошку, мы сможем понять, угроза это или нет.

— У ворона против кошки всегда есть преимущество, — ухмыльнулся Луи де Фавве, — к тому же, господа, помните воронов в Наварренксе?

— Любой ворон может внезапно оказаться простой крысой, если ему обломать крылья, — вступил в разговор Сен-Сюльпис, — не думаете, что….

— ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ КАРЛ IX ВАЛУА, — голос церемониймейстера заставил прекратить перепалку с обеих сторон. Толпа расступилась, образуя живой коридор, и склонилась в поклонах и реверансах, — ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО МАРГАРИТА ВАЛУА, — провозгласил церемониймейстер почти тут же.

Карл и Маргарита вошли в зал вместе. Король вел свою сестру, взяв ее за руку, нарушая самим же им установленное правило этикета. Он должен был идти со своей королевой. Но Елизавета Австрийская не появилась на помолвке золовки, сказавшись больной.

Глава 6

Последней просьбой Колиньи было донести ту же мысль до остальных. Под остальными, понятное дело, имелись в виду Луи де Фавве, Жан де Ла Форс, Рене де Сэй и Арно де Кавань и все те молодые дворяне-наваррцы и протестанты, прибывшие в Париж. Конде сомневался, что эту просьбу вообще возможно исполнить. И даже если получится, эффект может быть прямо противоположный. Скорее уж, наоборот, многие воспримут это как вызов. И так было понятно, что многочисленные дуэли и стычки неизбежны. А если, например, тому же де Ла Форсу погрозить пальцем и сказать "ни-ни", он тут же напрямую пойдет и затеет ссору с окружением Генриха Анжуйского. Просто потому, что будучи герцогом, он сам может решать, как поступать и вести себя.

Анри задумчиво наблюдал за толпой, стараясь держаться поодаль и привлекать к себе поменьше внимания. Пусть блистает в обществе его кузен. У него для этого как раз подходящий характер. И толпа, в которой надо разговаривать сразу со всеми, его нисколько не утомляет.

Ему самому свадьбы и приема в Бланди хватило бы на полгода вперед. Этот был уже лишним. А предстояло еще как минимум десять дней такого же времяпрепровождения, о котором он всякий раз вспоминал то с раздражением, то с бессильной тоской, но старался найти способ смириться с неизбежностью. В конце концов, Колиньи прав. И даже в словах Медичи есть истина. Он вынужден теперь бывать в Лувре. И ему следует знать как можно больше о людях, с которыми здесь придется иметь дело. А значит, из этих торжеств, на которых собралась вся высокопоставленная знать Франции, надо извлечь как можно больше пользы и информации.

Он отыскал глазами в толпе Генриха Наваррского. Кузен как ни в чем не бывало что-то весело говорил миниатюрной светловолосой красавице, одной из фрейлин Екатерины Медичи, та с интересом слушала его, иногда прикрывая веером смешок или улыбку. Это была мадам де Сов, жена государственного секретаря. Генрих стоял к ней слишком близко, а она вела себя до странности спокойно. Это, хоть, как Конде и знал, не осуждалось в Лувре, было непривычно ему, человеку, воспитанному в протестантском окружении Нерака. С некоторым беспокойством он подумал, что от подобных сцен, а за этой наблюдало как минимум несколько весьма заинтересованных пар глаз, кузена следовало бы предостеречь так же, как и от ссор с фаворитами герцога Анжуйского.

Стоило ему вспомнить брата короля, как он тут же заметил его, под руку с какой-то дамой. Той самой, которая якобы случайно оказалась в толпе рядом с ним и неловко оступилась. Кажется, они смотрели на него… хотя нет. С чего бы незнакомке интересоваться его персоной… как и Генриху Анжуйскому, по большей части, делающему вид, что он не замечает Конде.

Однако д’Анжу со своей спутницей шел именно к нему и тот постарался скрыть свое изумление.

— Позвольте, мсье, — произнес брат короля скучающим тоном, — эта дама просила представить ее вам.

Девушка присела в реверансе.

— Мадемуазель Кристина де Бютье, маркиза де Мальшербуа, — также буднично представил ее герцог Анжуйский, — Его Высочество Генрих де Бурбон, принц Конде. Надеюсь, на этом все?

Та поспешно кивнула.

Бросив ленивый взгляд на девушку, потом на Конде, брат короля хмыкнул, что-то пробормотал себе под нос и оставил их, нисколько не заинтересованный в продолжение разговора.

Анри же смотрел на представленную ему даму и на герцога Анжуйского с недоумением.

Мельком в толпе он не смог ее разглядеть, но она ему показалась старше. Сейчас же он видел, что это совсем молодая девушка, лет восемнадцати, пожалуй. Она так переборщила с белилами и румянами, что они сделали ее лицо безликим и искусственным. Да и платье из тяжелого изумрудного бархата, украшенное жемчугом и серебряным шитьем, добавляло ей возраста.

Чем он мог ее заинтересовать? Судя по тому, как она вела себя в тот момент, когда он подал ей руку, она, скорее, испугалась.

— Я хотела вас поблагодарить, — проговорила она, улыбнувшись, прерывая затягивающуюся паузу, — и попросить прощения.

— Вам не за что благодарить. И тем более просить прощения, — ответил он.

Ее улыбка выглядела натянутой. А в глазах не было и тени того легкого настроения, которым она старалась прикрыться.

Ей неинтересно с ним говорить, она не хотела бы вообще находиться с ним рядом, — заключил Конде. Но сама попросила их представить. Что-то тут не так. Но скромный опыт общения с придворными Лувра не мог ему подсказать, что именно.

— Как вам нравится этот прием? Чудесно, не правда ли? — голос ее в начале фразы наигранно беззаботный, в конце стал каким-то бесцветным, невыразительным.

Конде сдержанно согласился. Попытка вновь придумать какую-то причину этому разговору не увенчалась успехом. Однако он поймал на себе два пристальных взгляда. За ними следили. Екатерина Медичи внимательно смотрела на него, на свою фрейлину, потом снова на него. Другим следящим была сопровождавшая Маргариту Валуа женщина... Та, что показалась ему похожей на его жену.

— Вы думаете... — снова начала мадемуазель де Бютье и внезапно замолчала сама. Потом посмотрела на него взглядом, полным тоски и отчаянья, отвернулась и произнесла, — простите, я не могу...

Конде взглянул на нее с еще большим удивлением.

Кристина де Бютье подняла на него взгляд. В глазах ее стояли слезы.

— Уходите отсюда, уезжайте. Это гнилое место губит всех. Отбирает все, что вы любите. И ничего не дает взамен.

Она развернулась и быстро пошла прочь из зала, оставив недоуменно стоявшего Конде, так и не сумевшего понять, зачем ей нужно было с ним говорить и почему это важно Екатерине Медичи.

— Вы так жестоки к бедняжке, Ваше Высочество, — раздалось за его спиной.

Он повернулся. Теперь перед ним стояла другая дама – та самая, что только что следила за его разговором с фрейлиной королевы.

Она засмеялась, увидев некоторое его замешательство, и продолжила:

— Она убежала в слезах. Что вы такое сказали ей, Ваше Высочество?