Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 1

Глава 1

К этому роману есть галерея иллюстраций. Ее можно увидеть здесь: https://drive.google.com/file/d/1YH2yinrJrNmX_-wtwRzx6y4EOABW11nB/view?usp=sharing 

От автора:

      После распада империи Александра Великого македонские цари стремились вернуть Грецию под свое владычество. Греческие полисы (города-государства) старались отстоять независимость. Борьба эта проходила с переменным успехом. В середине восьмидесятых годов третьего века до н.э., когда начинаются события нашего повествования, многие греческие полисы были свободны. Правда, возможность осуществлять независимую политику они опять использовали в основном для того, чтобы вести частые войны друг с другом.         

                                                                        1

      В один из теплых летних вечеров за стеной крупного, богатого греческого города Коринфа, поблизости от его южных ворот на большом нагретом солнцем камне сидел мальчик лет двенадцати. Он был в одной льняной набедренной повязке. На светловолосой курчавой голове его красовался венок из только что сорванных ярких цветов. Удлиненное лицо с женственным подбородком, прямым носом и большими голубыми глазами выражало нетерпение, досаду и сильную тревогу. Нарвал цветов и сплел себе венок он потому, что желал скоротать время ожидания, а также потому, что решился на немыслимо отважное, страшное дело и надеялся на защиту богов:  снискать же их благосклонность, как верили эллины, легче было тому, кто в венке. Кроме того, вчера Астиох, – так звали этого мальчика, – молился вместе с тремя своими друзьями в храме Аида. (Примечание: бог подземного царства мертвых). Они просили бога не гневаться на них за то, что решились заглянуть в подвластную ему тайну, такую страшную, что иные даже подумать о ней боятся. Мальчики положили каждый по ячменной лепешке на алтарь. Конечно, задобрить божество куда легче если принести ему в жертву ягненка или хотя бы курицу. Но дети бедных поденщиков не в состоянии совершать такие заклания. Однако они слышали, что добиться благосклонности богов можно и не богатым приношением, если оно представляет не малую ценность для дарующего, а разве ячменная лепешка не имеет большой ценности для того, кто постоянно недоедает? Вышли друзья из святилища приободренные духом. Предстоящее задуманное ими предприятие уже не страшило их так сильно, как прежде, и не казалось безумно дерзким. Теперь оставалось только ждать когда снова будут хоронить какого-нибудь раба. Чтобы не пропустить это событие, друзья отправились заниматься своим привычным делом, попрошайничанием, к южным воротам Коринфа, через которые проходили все похоронные процессии из города. Ждать не пришлось долго – рабов хоронили слишком часто. Уже утром следующего дня друзья увидели приближающиеся похоронные дрожки, сопровождаемые несколькими бедно одетыми людьми. Покойника везли не в гробу. Именно рабов обычно хоронили без гроба. Мертвец был обернут в белые пелена. Последнее свидетельствовало о том, что этот человек прежде, чем умереть, успел накопить некоторые сбережения, или о том, что хозяева невольника не слишком поскупились на похороны. У Астиоха и его друзей не осталось сомнений, что хоронят раба. Они обрадовались и испугались одновременно. Начиналось увлекательное так ожидаемое ими приключение. В еще большее волнение они пришли, когда среди идущих за дрожками увидели подозрительного вида девушку. Она заметно отличалась от остальных, хотя была одета в такой же, как и они, бедный старый хитон, в дырах, и растрепанные волосы ее тоже были обильно посыпаны пеплом. Однако руки она прижимала к щекам не как плачущая, а как человек старающийся скрыть лицо. Время от времени появляющиеся между ладонями глаза выражали не печаль, а боязливую настороженность. «Это она, служанка Кидиллы. Догадались? – шепнул  Астиох друзьям, – специально идет с ними: хочет узнать где похоронят раба». Мальчики последовали с провожавшими покойника на кладбище и хорошо запомнили место, где похоронили его. Друзья условились встретиться на исходе дня там, где сейчас находился Астиох. Тот пришел сюда уже давно, но другие все не появлялись.

     Он начал серьезно беспокоиться, думая, что они так и не придут, – струсили или не сумели уговорить родителей отпустить их на ночь. Сам Астиох сказал отцу и матери, что приглашен семьей одного своего товарища, живущей на другом конце города, на утреннее жертвоприношение Дионису и должен переночевать у них, чтобы не опоздать к закланию. Родители легко поверили и не возражали. (Примечание: Дионис – бог виноградорства, покровитель виноделия у древних греков). Друзья Астиоха тоже намеревались прибегнуть к этой уловке. Если они не придут, то у него, знающего сколь убеждающе действует на родителей такое объяснение желания не ночевать дома, не будет сомнений, что они струсили. Без них, один, он вряд ли решится пойти в позднее время на кладбище и осуществить задуманное, а, значит, из-за этих жалких трусишек упустит прекрасную возможность проникнуть в великое таинство, так ужасающее всех и в то же время столь сильно возбуждающее всеобщее любопытство.

     Ослепительно яркое большое оранжевое солнце горело на фоне закатного зарева, которое раскинулось во весь небосклон над цепью фиолетовых гор и поражало взор фантастической красотой и грандиозностью. Пространство до гор занимали холмы и долины. На склонах зеленели виноградники, рощи. В долинах светлели и темнели нивы, огороды, сады, окаймленные каменными оградами. Всюду виднелись жилые и хозяйственные постройки. Низменные места тонули в густой синеватой тени, но возвышенности, еще хорошо освещенные солнцем, ярко сверкали зеленью пышной растительности, имеющей сейчас легкий рыжеватый оттенок и пестреющей множеством крапинок глубоких лиловых теней.

     Величественное зрелище заката находилось прямо перед глазами Астиоха. Справа от него вставали мощные каменные стены и башни Коринфа, тоже окрашенные лучами солнца в рыжеватый цвет.

Глава 2

     Кладбище отделяла от внешнего мира окружающая его густая лесополоса шириною шагов в двести. Снаружи, вблизи нее, под развесистыми ветвями деревьев, высокими, широкими тенями, чернеющими на фоне звездного неба, стояла жалкая хижина Демодока. Пожалуй, это была даже не хижина, а большой хорошо сделанный шалаш. Он являлся пристанищем человека, прожившего очень трудную, полную лишений и рабского унижения жизнь.

     Родился и первые годы детства Демодок провел в Коринфике.(Примечание: область в северной части полуострова Пелопонесс, где существовал древнегреческий город-государство Коринф). Затем был вынужден большую часть своих лет прожить на чужбине и только в преклонные уже годы вернулся на Родину, где не нашел, однако, ничего более достойного для себя, чем этот шалаш да огород рядом с кладбищем. В таких страшных и оскверненных, по представлениям древних греков, местах селились лишь дошедшие до крайней бедности люди.

     В самом начале одной из войн между Коринфом и Сикионом, происшедшей по какому-то совершенно незначительному поводу, столь обычной и частой для государств древней Греции, Демодок, еще будучи ребенком, вместе со многими другими жившими по соседству селянами был полонен сикионскими воинами. Та война не была длительной и опустошительной, как многие столкновения греческих полисов: довольно скоро противоборствующие стороны примирились. Но для тех нескольких десятков коринфских семей, которые не успели бежать под защиту городских стен, этот незначительный военный конфликт стал чудовищным событием, поломавшим всю их судьбу. Они были проданы в рабство на торжище, проданы вместе с их же захваченными скотом и утварью. Оторванный от семьи Демодок неоднократно перепродавался, переходил от одного хозяина к другому, пока не попал к одному мессенскому богачу. Двадцать девять лет жил и трудился в его загородном именье и удостоился наконец бесценной награды, о которой мечтал почти полвека. Незадолго до этого ему исполнилось пятьдесят семь лет. Далеко не все рабы доживали до такого возраста. Только сильная природа потомственного крестьянина позволила ему дожить до этих лет.

     Получив вольную, он, не теряя и дня, отправился в Коринфику, но с отчаянием обнаружил, что никому из живущих здесь совершенно ненужен, что отношение здесь к нему нисколько не лучше, чем к пришлым бродягам. Родина забыла о нем, не нуждалась в нем, нищем пожилом человеке. Никто  ничего не собиралась делать для облегчения его участи. С трудом отысканный им земельный участок, составлявший некогда собственность его семьи, давно уже, конечно, стал принадлежать другим людям. У Демодока не было денег оспорить в суде их право на него. К тому же, прожив жизнь невольником, он был настолько забитый, робкий, неуверенный в себе человек, что даже не решился заговорить с нынешними хозяевами этого земельного участка.

     Некоторое время вольноотпущенник перебивался случайными заработками в портах Коринфа и на сезонной работе у землевладельцев. Но стареющему, ослабленному частыми недоеданиями, ему все труднее становилось конкурировать с более молодыми поденщиками, которым оказывалось предпочтение при найме.

     Его не привлекала перспектива пополнить толпы нищих попрошаек или сделаться вором или разбойником. Стараясь уйти от нищеты и не стать преступником, он решается осуществить желанную, но страшащую его идею: судьба не оставила ему иного выбора. Эта идея явилась в особенно тяжкие дни отчаяния. Лишенный законного права быть землевладельцем, он все-таки стал им. Для этого пришлось поступить необычным образом. Ведь вся пригодная для сельского хозяйства коринфская земля, даже неплодородная, каменистая, до последнего клочка, находилась в собственности людей вовсе не собирающихся уступать ее кому-то, тем более жалкому нищему. Да он и не имел дерзости посягать на их собственность. Демодок обратил  свое внимание на другую землю, хозяева которой не могли возразить ему ни единым словом, поскольку были мертвецами. Он поселился и завел небольшое огородное хозяйство совсем рядом с кладбищем. Демодок, типичный суеверный эллин, не мог, конечно, не бояться близкого соседства покойников, но, по всей видимости, доведенные до крайности люди меньше боялись кладбища, нежели другие. Возможно, вынужденные обстоятельствами, они просто привыкали находиться длительное время там, откуда другие, как правило, торопились поскорее уйти. Неслучайно на кладбищах, где были захоронения состоятельных людей, обитали нищие, кормившиеся погребальными и поминальными дарами.

     Демодок тоже довольно быстро привык к соседству покойников, убедившись, что они не очень-то торопятся навещать его по ночам и, вообще никаким образом не мешают ни жить, ни работать здесь. У него было больше оснований опасаться живых, хотя бы своих товарищей по несчастью – нищих, но рабское кладбище, около которого он жил, ничем не могло привлечь их. Поэтому соседство живых людей ему не грозило.

     Демодок зажил так, как давно мечтал. Именно здесь, работая не покладая рук, на собственном участке, он ощутил радость труда, обрел смысл жизни, впервые за десятки лет своего несчастного существования. Ему особенно было приятно видеть, как подрастают овощи на его огороде, доставляло немалое удовольствие ухаживать за ними. Ничего подобного он не испытывал никогда раньше, ни будучи рабом, ни свободным батраком.

     Выращенные овощи Демодок продавал в Коринфе, на главной площади, как и многие другие крестьяне. Возделываемая им земля скоро истощилась и стала давать скудные урожаи. Поэтому он так и не смог расстаться с бедностью. Нередко и теперь жил впроголодь. Случалось, употреблял в пищу почти несъедобные дикие растения. В такие дни отчаяния он готов был бросить огород и податься в разбойники, но с горьким чувством окинув мутным от навернувшихся слез взглядом свое немудрое хозяйство, понимал, что не сможет расстаться с тем, с чем успел сродниться, что в лучшие дни приносило столько отрады.

     Неудивительно, что он без долгих колебаний согласился служить Кидилле, платившей ему куда больше, чем он мог заработать сам. Даже более того, Демодок считал ее посланной каким-то божеством, сжалившимся наконец над ним и пожелавшим облегчить наконец его участь. Он и не подозревал, что Кидилла нуждается в нем не меньше, чем он в ней. В соответствии с требованиями ее страшного, но весьма доходного ремесла – черной магии, она вынуждена была совершать обряды и добывать необходимые для ритуалов части мертвецов на рабском кладбище (покой кладбища свободных коринфян она никогда не нарушала, опасаясь промышлявших там нищих, а также мести родственников усопших, которым нищие в надежде на вознаграждение вполне могли сообщить о ее нечестивых деяниях). До встречи с Демодоком каждый раз по окончании обряда на кладбище ей с рабыней приходилось затем значительную часть ночи до утра, когда открывались ворота города, проводить под открытым небом без сна, рискуя сделаться добычей истосковавшихся по женскому телу нищих, не имевших возможности воспользоваться услугами даже самых дешевых проституток. Колдунья с рабыней никогда не оставались на кладбище дожидаться рассвета, так как сюда порой забегали голодные собаки и волки, чтобы добраться до неглубоко зарытых покойников. Женщины уходили за его пределы и с величайшим неудобством ночевали на мощной развилке старого дуба, замерзая от ветра и предутренней сырости, зато чувствуя себя в недосягаемости от хищных зверей. У Кидиллы была возможность попроситься на ночлег в находившийся неподалеку от города постоялый двор (пристанище путников, не успевших достигнуть городских ворот до их закрытия) или в какой-нибудь крестьянский дом. Однако она не могла воспользоваться такой возможностью из страха быть изобличенной кем-нибудь из тех, кто враждебно относился к ее ремеслу и громкой зловещей славе. И в самом деле, было бы слишком легкомысленно ожидать, что появление посреди глубокой ночи очень известной в округе чародейки не вызвало бы у людей любопытства и подозрений, тем более, что все были чрезвычайно заинтригованы ужасными слухами о загадочной ночной жизни колдуний. Кроме того, двери любой гостиницы, находящейся за стенами города на ночь запирались и умолить привратника открыть их было невозможно.

Глава 3

3

     Когда Кидилла и Стратоника после обрядов на кладбище пришли к хижине Демодока, они стали готовиться к омовению. Рабыня разожгла костер и поставила на него медный котел с водой.

     Кидилла взглянула на Стратонику и задержала на ней взгляд, полный нежности и сладостного любования. Как и всегда после жестокой кровавой расправы, она испытывала сейчас прилив страстного возбуждения.

     Кидилла стала близко к костру рядом с рабыней, которая уже стояла там. Некоторое время она находилась вблизи огня, стойко выдерживая исходящий от него жар. Это делалось нарочно ради обильного потовыделения  и составляло простейший вид древнегреческой бани.

     – Хвала богам, –  сказала колдунья, – мы сегодня неплохо пополнили наши запасы. А для отворотного зелья добыли самое главное. Так и быть, сделаю я его, хоть жена скорняка скряга такая. Да, видно и правда, какое-то божество помогает ей моими руками. Для этого зелья нам осталось лишь добыть жабьей крови, чтоб куриные яйца окропить. А это можно сделать и в городе: у Старой стены в лужах и траве этих жаб водится сама знаешь сколько. Завтра сходишь туда. А сушеных мужских мозгов у нас дома и так большой запас. Даже очень большой.

     Когда пришел Демодок, закопавший разрытую могилу, вода в котле уже хорошо нагрелась. Мужчина при помощи суковатой палки вытащил его из костра. Девушка, черпая воду бронзовой чашей, обмыла свою госпожу. Потом колдунья стала мыть рабыню. Кидилла медленно, ласково водила рукой по изящным изгибам девичьего тела и можно было бы весьма удивиться тому, что суровая хозяйка проявляет сейчас к своей невольнице столько нежности, если не знать об их особых, интимных, отношениях.

     Колдунья купила Стратонику, чтобы заменить ею свою умершую рабыню Кохитиду. Эта молодая красивая женщина выполняла у Кидиллы те же обязанности, что и Стратоника – была помощницей в делах черной магии и наложницей. Первую обязанность она выполняла с необычайным рвением, и это не могло не радовать колдунью, нашедшую в ней настоящую единомышленницу, усердную пособницу в злодеяниях и жутких ритуалах. Вторую же обязанность – доставлять хозяйке любовное наслаждение выполняла лишь по принуждению, не имея охоты к противной ее природе интимной однополой связи. Кидилле было невдомек, что магией та занимается столь увлеченно только потому, что наивно мечтает достичь в этом деле такого искусства, которое позволило бы обретенной силой волшебства вырваться из-под власти своей госпожи, освободиться от рабского ярма. Кидилла заставляла невольницу выполнять такое, что даже сама находила для себя неприятным, хотя в основном то, что было связано с расчленением трупов и приготовлением из их частей специальных смесей доставляло ей удовольствие. В конце концов Кохитида заразила себе трупным ядом случайную царапину и скончалась в тяжелых мучениях.

     Купленная вместо нее рабыня обрадовала колдунью своей восприимчивостью к ее интимным наклонностям: Кидилле быстро удалось возбудить в новой рабыне влечение к любовным утехам, к которым сама питала пристрастие. Но колдунью сильно огорчало то, что девушка боялась черной магии, ненавидела ее и всячески отлынивала от связанных с нею обязанностей. Кидилла могла бы сделать Стратонику только наложницей, а для помощи себе в колдовском деле приобрести другую рабыню, но поступила, сообразуясь со своей слишком экономной, даже жадной, натурой. Именно поэтому она не пользовалась и услугами гетер, что для нее, кстати, было бы особенно дорого, так как Кидилла не желала делить возлюбленную ни с кем, а за верность жрицы любви пришлось бы платить слишком много.

     Когда Кидилла и Стратоника обмылись, они подошли близко к костру и стали внимательно осматривать друг друга, желая убедиться все ли пятна крови смыты. Демодок, потевший до этого у огня, перешел к котлу, опустил в воду руки и стал плескать на себя пригоршнями, водя широченными ладонями по вздутым, натруженным и рельефно выделяющимся мускулам. Облитые водой, они красиво заблестели, отливая в свете костра оранжеватым оттенком. Мужчина мылся и время от времени восхищенно-благоговейно глядел на обнаженные женские тела. Он смотрел на этих красивых женщин почти как на богинь, сама мысль о близости с которыми казалась ему кощунственной.

     Ныне к Демодоку любовное желание приходило не часто. Но было время, когда он находился под властью очень сильного влечения к женщинам. Это, однако, только усугубляло страдания, выпавшие на его долю. В мире, где царствовала и обожествлялась чувственная любовь, существовал культ обнаженного тела, где проявления сладострастия были слишком откровенны, не обузданы и даже извращенные его формы считались нормальными, невозможность утоления страсти переносилась особенно тяжело, хотя воздерживающиеся мужчины из свободных, не говоря уже о женщинах, пользовались общепринятым уважением. За всю свою жизнь Демодок познал трех женщин, также находящихся в неволе. Они были в загородной усадьбе мессенского богача единственными представительницами своего пола. Рабов мужчин там насчитывалось около двадцати. Однако не всем им доступны были невольницы. Любовниками тех были в основном управляющий имением и надсмотрщики. Рабов же эти женщины удостаивали своими ласками лишь изредка, да и то только избранных. Остальным же, в том числе Демодоку, приходилось довольствоваться лишь подсматриванием за чужой интимной жизнью. Возможность для этого имелась, так как укрыться от постороннего взгляда рабам-любовникам в усадьбе было весьма непросто. Обделенные женской лаской мужчины молились Афродите (Примечание: богиня любви у древних греков) и Эроту (Примечание: бог любви у древних греков), прося прекратить истязать их, посылая мучительное неутолимое вожделение, или утолить его, сделав более доступными женщин. Выход страсти некоторые мужчины находили в противоестественных формах ее удовлетворения. Все же и обделенным женской лаской невольникам удавалось порой, правда, очень редко, добиваться счастливых минут близости с женщиной, расплачиваясь отнятыми у себя порциями еды и полученными от любовников рабынь крепкими побоями.

Глава 4

4

     Агора, главная площадь Коринфа, лежащая в пределах огромного прямоугольника белокаменной колоннады, пестрела множеством людей, одетых в белые и цветные одежды или имеющих одни лишь набедренные повязки. Многие женщины с целью уберечься от палящего солнца так были укутаны в большие платки, покрывающие не только голову, но и значительную часть тела, что оставались видны только лица. Над иными богато одетыми людьми рабы держали зонты, дающие спасительную тень. Головы некоторых мужчин покрывали широкополые шляпы – петазы.

     Солнце высоко стояло в чистом голубом небе и палило нещадно. Была середина дня, как раз то время, когда на торговой площади становилось многолюдно.

     Люди приходили сюда, чтобы купить продукты питания, предметы, необходимые в хозяйстве а также при выполнении культовых ритуалов, ювелирные украшения, рабов, скот и т.п., заключить всевозможные торговые и другие сделки, занять деньги у ростовщиков, узнать друг от друга свежие новости, нанять нужных работников или наняться к кому-нибудь на работу, увидеть выступления канатоходцев, фокусников, глотателей огня, танцоров, акробатов, послушать речи и диспуты философов, выступления ораторов, поэтов, просто встретиться с кем-то, посмотреть, как говорится, на людей и себя показать. Приходили, конечно, сюда и для совершения жертвоприношений богам и героям, статуи которых возвышались в разных местах площади. Они были разноцветно изукрашены быстро выцветающими на солнце красками, с потеками от прошедших дождей, что несмотря на безупречную работу скульпторов, придавало им вид несколько примитивный. На большом красивом кубообразном каменном алтаре издыхали приносимые в жертву божествам быки, телята, бараны и другие животные. Жертвенник был обильно залит кровью, стекавшей множеством струй по искусно высеченному барельефу, украшавшему грани этого сооружения сценами из жизни богов. Сверкающие на солнце красные струи стекали и по мраморным ступеням, ведущим наверх, где приносящие жертву люди, затаив дыхание, с тревогой ожидали, что скажет об их будущем жрец-прорицатель, внимательно осматривавший, перебирая руками горячие, извлеченные из чрева убитого животного кровавые внутренности. Порой над площадью разносился душераздирающий вопль тяжело умирающего животного, получившего недостаточно точный и сильный удар ножом или топором. Некоторые люди даже на значительном отдалении вздрагивали и поворачивали головы к алтарю. Но при этом лица их выражали не столько жалость, сколько понимание необходимости и святости совершаемой жестокости, требуемой ритуальными обрядами. Большинство же, привыкшие к подобным звукам, на них и вовсе не обращали внимания.

     Значительная часть торговых лавок находилась в тени, окружавшей площадь колоннады. О ней уже говорилось выше. Это была стоя – одноэтажное (нередко стои были двухэтажными) под черепичной крышей строение, впечаотлявшее длинной чередой белых колонн. К галерее поднимались две каменные ступени такой же протяженности, что и все это сооружение. За колоннадой тянулись помещения, в которых располагались лавки и склады торговцев. В этой галерее (называлась она также портиком) любили прогуливаться и беседовать люди, так как крыша ее спасала от жарких лучей солнца или от дождя. Торговцы, не успевшие занять места в стое, располагали свои лавки прямо на площади, размещаясь под полотняными навесами рядами там, где дозволено было агорономами – специальными смотрителями, которые по поручению городских властей осуществляли надзор за установленным порядком.

     Кидилла также, как и другие горожане, часто приходила на рыночную площадь, чтобы сделать нужные покупки. Правда, покупки эти не всегда были обычными. Вот и сейчас колдунья шла сюда, чтобы найти жертву для очередного своего злодеяния.

     Кидилла была одета, как и многие другие женщины, в хитон и большой платок – гиматий,  полностью скрывавший ее пышные волосы, отчего она уже не выглядела столь уж красивой, но стали особенно заметны огромные черные глаза, придававшие ей трогательно-беззащитный и даже невинный вид. (Примечание: Часто у древнегреческих женщин гиматий имел вид большого легкого шарфа или большой прямоугольной накидки, в которую могли обернуть все тело. Мужчины тоже часто носили гиматий. Он имел прямоуголную форму и размеры его тоже позволяли  обернуть им все тело. Часто его носили поверх туники и хитона).

     Несмотря на в общем-то обычный и совершенно не соответствующий ее нраву и страшному, таинственному ремеслу облик, многие выделяли Кидиллу из числа остальных, пристально глядя, а некоторые, указывая друг другу на нее пальцем. Во взглядах одних при этом были любопытство и страх, во взглядах других к тому же и неприязнь, а иные глядели с нескрываемым возмущением.

     Задерживаясь у некоторых лавок с целью справитсься о ценах на продаваемые товары, и остановившись у находившихся по пути статуй Аполлона  (Примечание: согласно верованиям древних греков, бог солнца, света, покровитель искусств, наук, врачевания) и Ареса, чтобы поклониться им и прошептать короткую молитву, Кидилла приблизилась к толпе, окружавшей киклою, круглое каменное возвышение в пол-человеческого роста и диаметром локтей в тридцать. На нем выставлялись на продажу рабы. Над этим местом был раскинут большой навес из белой ткани на жердях, укрывавший от солнечных лучей не только киклою, но и некоторое пространство вокруг, так, что часть толпы покупателей и зрителей тоже находилась в его тени. Немало здесь было таких, кто вообще не собирался никого покупать, а пришел сюда потому, что совершенно не знал чем заняться и в продаже невольников видел хоть какое-то для себя развлечение.

     На киклое стояли человек двадцать рабов – мужчин, женщин, детей. Они были в хламидах, набедренных повязках, а некоторые совсем обнаженные. Рядом стоявшие их хозяева, одетые в красивые украшенные орнаментом цветные туники, гиматии, наперебой расхваливали свой товар. (Примечание: туника - род легкой одежды простого покроя у древних греков. Туника была сшита с одной стороны и застегивалась на одном или обоих плечах. Молодые мужчины носили тунику до колен, пожилые и богатые обычно носили тунику до щиколоток). Но всех заглушал зычный голос высокого мужчины в зеленой долгополой тунике с красной каймой по краю подола, зазывавшего покупателей и расхваливавшего продаваемых им рабов. Это был глашатай, которого нанял один из продавцов.

Глава 5

      Близился к концу день. Жара спала. Солнце склонялось к горизонту. Оно еще не стало багровым или медно-оранжевым, как при закате, но поле, деревья, постройки, – все приобрело мягкий розоватый оттенок, – предвестник близкой вечерней зари. Голубые горы вдали сделались бледно-фиолетовыми.

     Малоземельный крестьянин Евкратис работал со своей семьей в поле, заканчивая покос ржи. Низко согнувшись, обливаясь потом, он подсекал медным серпом высокие желтые колосья. Жена Евкратиса Напа, старший сын Агид собирали скошенные колосья в копны. Несколько перевязанных сверху копен стояли неподалеку, отбрасывая на желтое жнивье длинные зеленоватые тени. Множество таких конусообразных снопов и работающих людей можно было видеть далеко вокруг на холмистом поле, уходящем к подножиям гор. Свободные крестьяне, рабы и батраки богатых землевладельцев спешили закончить уборку урожая. Местами на поле темнели густой листвой рощицы, сады и отдельные деревья, светлели дома и хозяйственные постройки усадеб бедных, зажиточных и богатых граждан Коринфа. На северо-западе виднелись стены и башни города.

    На земельном участке Евкратиса было место, на которое ему не хотелось смотреть. А сейчас, когда стало ясно, что урожая опять будет собрано недостаточно, крестьянин испытывал особенно тяжелое чувство, глядя туда. Это было позорное место, угнетавшее неприятным напоминанием. Евкратис старался не смотреть в ту сторону. Ему часто казалось, что, если он взглянет туда, то сразу увидит ораву отвратительных демонов, злорадно хохочущих и указывающих на него пальцами. Почему же это место так пугало и мучило Евкратиса? Там стоял обыкновенный крупный камень. На нем большими буквами было высечено когда и кому Евкратис должен отдать долг. Еще для прошлого посева Евкратис одолжил у богача Стромбихида зерно, которое обязался вернуть в двойном размере. Вернуть не смог и в качестве возмещения взятого жита обязан был отдать в рабство старшего сына. Тогда Евкратису удалось умолить Стромбихида повременить с взиманием долга до следующего урожая. Тот согласился с условием, что убыток ему будет возмещен в тройном размере. Кроме того, Евкратис обязался вернуть с большими процентами и то зерно, которое одолжил для нового посева. Друзья советовали ему отдать Стромбихиду сына и не соглашаться на такие кабальные условия. Но отец и мать не нашли в себе силы расстаться с Агидом. Они еще надеялись щедрыми жертвами и усердными молитвами добиться благосклонности богов. Теперь рабство грозило всей их семье.

     За работой Евкратис не заметил как подскакали на конях Стромбихид и управляющий его хозяйством – Менекол. Оба они были чернобородые, в дорогих красных туниках с непокрытыми чернокудрыми головами.

     – Что, Евкратис, Деметра снова неблагосклонна к тебе? Урожай опять скудный, как я вижу, – сказал Стромбихид.

     Крестьянин вздрогнул, услышав над собою его голос. Разгибаясь, он заметил вначале испуганное лицо жены, а потом увидел всадников.

     – К нему не только Деметра, но и все Мойры неблагосклонны, – расхохотался Менекол. (Примечание: Мойры – богинги счудьбы у древних греков). Он был доволен своей шуткой, в которой содержался намек на безвыходное положение Евкратиса, неотвратимо ведущее его к рабству. Менекол взглянул на господина, надеясь прочесть в выражении его лица одобрение.

     Евкратис бросился целовать ногу Стромбихида, волосатую, потную, свисающую из-под туники с крупа лошади, ухватил его за руку и стал осыпать ее поцелуями, умоляя богача и на этот раз перенести выплату долга. Напа тоже молила его, простирая к нему, как к божеству, руки. Призывая в свидетели Геру и других богов, она клялась, что в следующий раз все долги будут выплачены сполна. (Примечание: Гера, – согласно верованиям древних греков, сестра и жена Зевса, покровительница женщин и брака).

     – Это было бы чудо, – усмехнулся Стромбихид.

     – Боги сотворят чудо! Они не оставят нас! – кричала женщина.

     – Дура, – воскликнул Менекол, – боги покидают тех, от кого отвернулись Мойры!

     – Стромбихид отдернул руку, которую целовал Евкратис, потом, вытерев пот с лица, вдруг ласково улыбнулся и стал успокаивать несчастных, обещая быть им добрым хозяином.

     Напа с еще большим отчаянием в голосе, еще сильнее взмолилась:

     – О, Стромбихид, самый прекрасный, самый добрый, самый умный мужчина на свете! Ты прекрасен как Аполлон! Ты наше божество! Мы будем до смерти молиться тебе как Локсию! Сжалься над нами! (Примечание: Локсий – культовое имя Аполлона).

     – Дура, да разве ты не знаешь, что Локсий не заботится о страждущих?! Разве в горе на него уповают?!

     Стромбихид поощрил замечание Менекола улыбкой. Он потянул повод, ударил коня пятками и поскакал прочь, поднимая клубы пыли. Теперь Евкратис и Напа, пока Менекол еще не успел ускакать вслед за хозяином, устремились к нему и стали умолять просить за них Стромбихида, обещая дать ему хорошие дары, когда в состоянии будут их сделать.

     Менекол отпихнул молящих ногой, усмехнулся и, поворачивая коня, сказал:

     – Кабы твоя женка, Евкратис, была бы чуть посмазливее, я бы еще, может, подумал.

     Он поскакал, догоняя хозяина.

     Евкратис ожидал, что жена упадет на землю и будет долго рыдать, как это часто бывало. Но Напа сразу кончила плакать, как только Сторомбихид и Менекол ускакали. И слез у нее на щеках не было. Евкратис заметил, что в последнее время, даже в эти дни, когда подтвердились самые худшие опасения, жена, как ни странно, плакать стала меньше, чем раньше. Год назад еще были  какие-то надежды, но тогда она куда чаще предавалась истерическим рыданиям. Неужели она уже смирилась с судьбой, как люди смиряются с потерей близкого человека и все реже оплакивают его?

     Напа подняла с земли пук скошенных колосьев, сжала его в руках, скрутила и сделала еще несколько бессмысленных, машинальных движений, думая о чем-то. Взгляд ее безумно был устремлен в одну точку, лицо выражало страдание и отчаяние. Она уронила колосья и пошла, покачиваясь, к дому, который находился в шагах ста отсюда. Руки ее висели как плети.