Возмездье стратега или в когтях у ведьмы. Книга 3

Глава 1 (46)

 46

     Однажды, когда Пифодор спал днем у себя дома, его разбудил привратник.

     – Чего тебе? – недовольно спросил Пифодор. – Что, уже пора? Ну, ладно, встаю.

     Он решил, что Суфлин, как обычно, поднимает его в условленное время, когда пора идти в Акрокоринф, чтобы заступить в ночной караул. Пифодор опустил ноги на пол и сел на ложе, протирая заспанные глаза.

     – Нет, владыка, в стражу пока тебе рано спешить, – сказал Суфлин. – Я тебя бужу потому, что какая-то девка пришла к тебе и…

     – Что?! – перебил его Пифодор. – И ты из-за какой-то девки меня будишь?! Пошел прочь отсюда! И ее гони прочь – я спать хочу!

     – Владыка, я не осмелился бы тебя будить, но она сказала, что пришла к тебе по очень важному и срочному делу, что если ты узнаешь зачем она пришла, а я не разбудил тебя, то ты прибьешь меня. А она все равно скажет. Но будет уже поздно – ты уже не сумеешь сделать то, что, конечно же, очень желаешь сделать.

     – Как это не смогу? Она думает, что я кроме нее бабу не найду себе что ли?

     – Она сказала, что к делам Афродиты это никакого отношения не имеет.

     – Да? – удивился Пифодор. – Ладно, сейчас выйду. Впусти ее.

     Суфлин вышел из комнаты. Пифодор наскоро надел тунику и, застегивая на ходу застежку на плече, вышел во внутренний дворик.

     Здесь он увидел какую-то девушку в красном хитоне, смуглую с густыми хорошо уложенными черными волосами, большим, но изящно очерченным ртом, и огромными карими глазами под длинными тонкими бровями. Лицо ее можно было бы назвать красивым, если б не портящая его слишком широкая скуловатость. Несмотря на дорогое платье девушки, Пифодор сразу понял, что перед ним чья-то служанка.

     – Говори, – велел он ей.

     – То, что я скажу тебе, никто не должен больше слышать, – предупредила она его.

     Пифодор удалился с нею в ближайшую комнату, и, когда закрыл за собою дверь, девушка сказала:

     – Хочешь убить Кидиллу? Если убьешь, никто не узнает, что это ты сделал.

     – Конечно, – удивился и обрадовался Пифодор.

     – Тогда следуй за мной.

     – Погоди – меч возьму сейчас.

     – Не надо. Он тебе не нужен пока. Пока только узнаешь.

     Он не стал брать оружие и вышел за нею на улицу.

     Незнакомка шла впереди и Пифодор невольно любовался ее красивой фигурой, которая угадывалась под тканью хитона, с подвижными при ходьбе складками. Некоторое время это мешало ему думать о чем-нибудь другом. Когда он смог подумать о другом, то явилась мысль: «Куда она ведет меня? Уж не в западню ли? Как же я мог ее послушать и не взять меч? Какой же я все-таки дурак!» Тем не менее он почему-то продолжал идти за нею. Наконец все же спросил:

     – Эй, красотка, куда ты ведешь меня?

     – К Гипподамии.

     – Какой еще Гипподамии?

     – Как, ты не слышал о Гипподамии, о которой все в Коринфе знают?

     – Нет. Понятия не имею кто она такая.

     – Вот мы и пришли уже, – сказала незнакомка, подходя к двухэтажному дому, который выделялся среди соседних более новой, чистой, ярко-белой штукатуркой, более искусно изваянной гермой, стоящей около деревянной двери, с изящной бронзовой обивкой, а также тем, что не имел наружных окон.

     Спутница Пифодора постучала в нее. Открыла дверь тоже хорошо одетая молодая женщина.

     – Входи Пентакион. Гипподамия ждет тебя, – приветливо сказала она.

     Проходя через внутренний дворик, Пифодор увидел такие же страшные приспособления – ловушки для незваных гостей, какие видел в доме Кидиллы и понял, что Гипподамия тоже колдунья.

     Служанка ввела его в небольшую полутемную комнату, где сидела на стуле какая-то старуха. Нетрудно было сразу догадаться, что она колдунья. Об этом говорил ее характерный зловещий наряд – высушенные вплетеные в распущенные длинные волосы змейки, бусы из зубов и клыков животных, долгополое серое платье. Впрочем, не только наряд, но и очень морщинистое, крючконосое, щербатое лицо как нельзя более соответствовало облику колдуньи. И правда, она была колдунья Гипподамия, с которой мы уже встречались вначале нашего повествования, когда Кидилла обращалась к ней за помощью.

     Было заметно, что ей неловко сидя, встречать такого именитого гостя, как наш герой. Она заерзала на стуле. Тем не менее осталась сидеть на месте. Поздоровавшись, поспешила попросить Пентакиона сесть на стоящий рядом с нею стул. При этом нарочито суровое лицо ее на миг смягчилось, сделавшись приветливым и даже добрым.

     Пифодор сел и огляделся. Из мебели здесь были только эти два стула, на которых они сидели. Комнату слабо освещали два маленьких окошечка, обращенные во внутренний дворик. Глаза быстро привыкли к полумраку, и Пифодор увидел красивую мастерски выполненную роспись на стенах, изображавшую жизнь подземных божеств.

     – Ты пришел, чтобы, узнать, как убить Кидиллу? Слушай, – начала Гипподамия. – Сегодня ночью она будет на кладбище совершать обряды. В начале ночи. На рабском кладбище. Подкрадись к ней и убей ее.

     – Одна? Неужели она делает это ночью на кладбище одна?

     – Да, я точно знаю. А больше ей не с кем. У нее нет ни одной служанки, ни одной помощницы.

     – Но,.. но как это можно? Неужели она не боится?

     – Она боится? – усмехнулась Гипподамия. – Она ничего не боится.

     – А ты откуда знаешь, что она будет сегодня ночью там?

     – Она приглашала меня принять участие. Я отказалась.

     – Почему ты хочешь помочь мне?

     – Если ее не будет, то у меня будет гораздо больше заказов. А главное, если ее не убью я, то меня убьет она.

     – Почему?

     – Мне кажется, да нет, я уверена, что она взялась избавляться от своих главных конкуренток. Недавно умерла Панихида. Совсем молодая еще. Она из коринфских колдуний вторая после нее, Кидиллы. Никто не знает от чего она умерла. Но я-то знаю. Ее Кидилла со Света свела. Она умеет это делать как никто. Теперь, я чувствую, она за меня взялась. Я болеть часто стала. Никогда раньше не болела столько. Но ей меня не одолеть чарами. Я обереги разные знаю. Они спасают меня. Кидилла это понимает, конечно. Поняла, что со мною так не покончить. Вот и пригласила меня на кладбище, чтобы там убить меня. Она на много моложе меня, сильнее. Да наверняка какую-нибудь западню мне уготовила там. И не случайно предупредила, чтобы я никого не брала с собою. Конечно, она легко расправится со мною. Пентакион, иди и убей ее. Я понимаю, как ты хочешь это сделать.

Глава 2 (47)

47

     Ожидал Пифодор ночи, сидя как раз на том камне, на котором в самом начале нашего повествования сидел, дожидаясь своих друзей, злополучный Астиох.

     И вот на почерневшем небе замерцали россыпи звезд, и взошла сияющая луна. Пора было идти на кладбище. Наш герой встал, чувствуя сильное волнение. Ему очень хотелось вернуться обратно. Он посмотрел туда, вправо, где стояли потемневшие городские стены и башни, а за ними возвышался колоссальных размеров и тоже ставший темным холм, несколько туманный, со смягченными очертаниями. На его вершине виднелись, слегка светлея на фоне черного звездного неба, строения Акрокоринфа. Между городскими укреплениями и ближайшими загородными усадьбами лежал пустырь, шириною в пол-стадия, где запрещалось кому-либо селиться и возделывать землю – закон, продиктованный соображениями предосторожности: ничто не должно было помешать страже на стенах и башнях вовремя заметить приближение вражеских воинов. Впрочем, как показала история, мера эта не всегда выручала коринфян.

      Теперь Пифодор смотрел влево, в сторону ближайших усадеб. Там чернели группами невысокие с пышной листвою деревья, проглядывали сквозь мрак более светлые, чем они, хозяйственные и жилые строения. Пифодор посмотрел еще левее, где видны были одни только густо растущие деревья. Он знал, что за ними начинается кладбище.

     Надо было идти туда, но Пифодор замер в нерешительности. Страх все более овладевал им. Он несколько успокоился и приободрился как только положил руку на эфес висевшего на правом боку меча.

     Пифодор пошел, преодолевая страх, словно идя в бой. Вот он приблизился к темной роще. Набегающие освежающие порывы северо-западного ветра колыхали деревья. Ветви раскачивались и, казалось, что это какие-то великаны, угрожающе размахивают руками. Угрожающе шумела листва.

     Пифодор вступил в зловеще-таинственный мрак рощи и пошел по ней, с замиранием сердца прислушиваясь к каждому шороху и всматриваясь в пятна темноты, чернеющие среди темно-серых корявых стволов и серых лапчатых ветвей, выступающих из мрака. Снова набежал порыв ветра, и листва снова угрожающе зашумела. Чего только не чудилось Пифодору в этом шуме. Наконец он не выдержал и обнажил меч. Теперь идти было не так страшно.

     Вскоре впереди показались просветы. С каждым шагом они делались все больше, и все виднее становились кладбищенские постройки, заметно светлевшие между черными силуэтами стволов. По мере того, как Пифодор выходил из темной рощи, он испытывал все большее облегчение, хотя и подходил к тому месту, которое его до этого особенно страшило. И вот его взгляду открылось все кладбище, предназначенное для захоронения людей, бывших при жизни свободными, – большое множество теснящихся на широком пространстве всевозможных каменных пямятников, хорошо освещенных голубовато-мертвенным лунным светом. После темной рощи все это было хорошо видно, почти как днем.

     Ночное кладбище не показалось Пифодору страшным. Он вложил меч в ножны. Идя среди надгробий, украшенных стелами, скульптурами, барельефами, маленькими изображениями храмов, Пифодор испытывал те же чувства, какие испытывал, бывая здесь и днем, – смиренное благоговение и желание поскорее покинуть это место, как только будет возможно, но никакой боязни. Надо заметить, что стремление поскорее уйти с кладбища было в обычае древних греков.

     Дойдя до обширного места захоронений рабов, Пифодор окинул его взглядом, ожидая увидеть костер Кидиллы, но не увидел. «Обманула старая ведьма!» – разочарованно подумал он, но тут снова подул ветер, зешелестел и закачался кустарник, росший чуть левее от Пифодора. В листеве запрыгали искорки. Наш герой понял, что заметил огонек костра. От движения веток и листьев он казался дробящимся и мелькающим. Пифодор обошел кустарник и увидел в стадиях полутора от себя светящийся во мраке костер, почти в конце кладбища, ограниченного густой рощей, чернеющей силуэтом изгороди под звездным небом.

     «Молодец Гипподамия – не обманула все-таки!» – обрадовался Пифодор и направился к костру. Пройдя шагов пятьдесят, он, зная какая хорошая слышимость в ночной тишине, пошел дальше осторожно, крадучись, словно охотник на ловле, – тихо, мягко ступая между могильными холмами и по ним, пробираясь через кусты, которых, как говорилось в начале нашего повествования, было здесь много. Вдруг раздался громкий несколько раз повторившийся металлический стук. Пифодор стал как вкопанный. Он так напугался, что почувствовал, как все в нем оледенело. Дыхание замерло в груди. Холодный пот выступил сразу по всему телу. Пифодору хотелось выхватить меч из ножен, но он опасался сделать даже это движение. «Что   это?! – подумал он, с ужасом вглядываясь туда, откуда раздался металлический стук, но ничего не видел там необычного, а тем более угрожающего ему. Мало-помалу приходя в себя, он наконец пошевелился, перевел дыхание и огляделся по сторонам и тоже ничего подозрительного не заметил. Пифодор обнажил меч.

     Стук больше не повторялся. «Что ж это было?!» – продолжал удивляться наш герой. Набравшись храбрости, стал осторожно, боязливо ходить между могилами и кустами, стараясь обнаружить причину так напугавшего его звука. Но никакую видимую причину найти не смог. Оставалось сделать лишь единственный вывод – металлический стук раздался из-под земли. От этой догадки Пифодор пришел в еще больший ужас. Бежеть скоре отсюда, бежать, сломя голову, обратно в город – никакого другого желания сейчас он не испытывал.

     Но недаром наш герой был доблестный воин, настоящий стратег. Он не привык покидать поле боя побежденным. На войне Пифодор, попав в сложные обстоятельства, всегда старался прогнать страх, по возможности успокоиться и, проанализировав ситуацию, найти выход из нее. Так он поступил и сейчас. Пифодор рассудил: да, звук раздался из-под земли – видно у покойников и подземных демонов какие-то свои дела. Но почему нужно обязательно считать, что это имеет отношение к Кидилле? Тем более, что она находится отсюда еще довольно далеко. Нет, Кидилла шарлатанка, потусторонними силами она управлять не может. Если б могла, то уже давно расправилась бы с ним, не прибегая к помощи Евкратиса.

Глава 3 (48)

 48

     Пройдя еще шагов двести, Пифодор и его спутники вышли из рощи. Они сразу увидели поблизости хижину Демодока.

     – Здесь колдун живет, – таинственно-тревожным голосом произнес Квентипор.

     – Нам – направо. Пойдемте скорее, а то он скоро придет, – таким же тоном проговорил Коттал.

     Они шли среди редких теперь деревьев и кустов, огибая кладбищенскую рощу.

     – Ну, пойдемте, я провожу вас, – предложил Пифодор. – Сейчас здесь не только ведьмы опасны. Заодно посмотрю куда завтра дары свои благодарственные принести. Вы, наверное, недалеко отсюда живете? В каком-нибудь из ближних хуторов?

     – Нет, мы из города.

     – Ну, тогда вам повезло: я могу провести вас за городские ворота.      

     – Это здорово! – воскликнул Квентипор.

     Товарищ толкнул его в бок и сказал:

     – Да нет, нам пока рано домой. У нас еще есть дела здесь.

     – Как? На кладбще? – удивился Пифодор.

     – Да нет, в других местах, – уточнил Коттал.

     – Какие могут быть дела ночью? Не кажется ли вам, что хватит гулять? Пора уж, наверное, домой. Я представляю, как ваши родители волнуются.

     – Да нет, никто не волнуется, – беспечно-пренебрежительно махнул рукой Коттал.

     – Да?! Ну, тогда пойдемте ко мне, – предложил Пифодор. – Я хорошо накормлю вас. Выспитесь у меня. А утром мой отпущенник преподнесет вам мои дары. У меня еще остались два конфара очень хорошей работы. Вот я вам и подарю их. 

     – Ну, тогда,.. тогда, – произнес Коттал, – пойдем что ли, Квентипор. Раз боги нам такую удачу посылают.

     – Конечно, пойдем, – обрадовано согласился Квентипор. –   Гермес, прибыли податель, вспомнил о нас. 

     Пифодор вышел со своими юными спасителями на широкую хорошо уезжанную и утоптанную дорогу. Они пошли по ней к городу, стены которого неясно светлеющей полосой с башнями отчерчивали возвышающуюся за ними черную громаду акрокоринфского холма от более светлой чем он равнины с плохо различимыми во мраке постройками в усадьбах землевладельцев.

     Постепенно приходя в себя, Пифодор начал ощущать ночной холодный, пахнущий сыростью воздух.

     Вскоре в темно-синем небе появилась большая луна, и дорога перед взорами наших путников сразу стала красивой – голубовато-серо-белой, со множеством поблескивающих мелких камешков.

     Мальчишки шли, весело переговариваясь. Пифодор находился в особенно приподнятом настроении. При других обстоятельствах его бы совершенно не заинтересовал ребячий разговор. Но сейчас он тоже оживленно говорил, по-доброму подшучивая над ними. А сам между тем думал о том, как все-таки необычно и удивительно складывается его жизнь, полная смертельных опасностей, что сегодня опять едва-едва не погиб и, возможно, в будущем придется снова столкнуться с тяжелыми испытаниями. И наш герой не ошибался: нынешнее проишествие было лишь первым в новой череде его новых приключений.

     Пифодор и мальчики приближались к городу. Из темноты послышался протяжный стон. Все посмотрели вправо и увидели силуеты четверых распятых и поблизости от них двух стражников, спящих у потухшего костра, с мерцающими угольками в тлеющей золе.

     – Немного сегодня их висит, – заметил Коттал.

     – Да тут всегда так – то мало, то много, – сказал Квентипор. – Вот увидишь, скоро много будет висеть.

     Ни Квентипор, ни Коттал, ни наш герой не знали насколько пророческими окажутся эти слова.

     Вдруг сердце Пифодора пронзила острая, жгучая жалость к распятым, гораздо большая, чем та, какую он испытывал к ним прежде. Страшные переживания этой ночи, когда сам едва не сделался жертвой изуверской казни, заставили сильнее сопереживать казненным. Но скоро, как и всегда, он подавил в себе это сочувствие под влиянием обычного общепринятого мнения, что распятые заслужили такой суровой кары.    

     Наш герой и его юные спутники подошли к массивной башне. В ней находился проход внутрь города, закрытый воротами. Пифодор постучал в них негромко кулаком особым образом, как было условлено. Тяжелые обитые бронзой створы приоткрылись ровно на столько, насколько было достаточно для того, чтобы между ниими протиснулся человек. Пифодор, а за ним и мальчики прошли за ворота. Привыкшие к темноте глаза ослепил огонь факела, который держал один из четырех стражников. Рыжеватый свет освещал каменную кладку стен, дощатый потолок, плиты пола и крупные фигуры воинов. Бронзовые доспехи красиво блестели и отливали желтезною, словно золотые. Высокие гребни на касках делали гоплитов особенно рослыми, а панцири – внушительно-объемистыми, придавая им могучий и грозный вид. Между бронзовыми нащечниками шлемов улыбались молодые мужественные и несколько сонные лица.

     Ворота в противоположном конце прохода были открыты в темноту, в которой едва заметно вырисовывались очертания ближайших домов.

     Гулко под каменными сводами прозвучали голоса:

     – Быстро, Пентакион, ты успел туда-сюда.

     – Э, да он не один! Смотрите, кто с ним!

     – А нам сказал, что к полюбовке идет.

     – Вот так да. А я слышал, что он совсем равнодушен к мальчикам.

     – И я тоже слышал. Стало быть, Эрот одержал еще одну победу над Афродитой.

     – Оставь-ка нам одного, Пентакион. А то мы здесь от скуки умираем.

     Не обращая внимания на эти реплики, Пифодор поблагодарил воинов за то, что они выручили его, пропустив ночью за городские ворота, что считалось большим проступком и могло повлечь за собой строгое наказание, если бы стало известно начальнику стражи. Впрочем, надо заметить, что часовые согласились выполнить просьбу нашего героя, понимая, что мало рискуют, так как знали, что сегодняшний нчальник ночной стражи очень ленив, да к тому же весьма подвержен влиянию Морфея: поэтому вряд ли отправится проверять посты.

     Идя с мальчиками к выходу, Пифодор вдруг услышал за спиной удивленные, встревоженные возгласы:

Глава 4 (49)

49

     Проснулся Пифодор от лязга засова. В тот момент, когда приподнял голову, дверь распахнулась и в камеру хлынул яркий дневной свет, осветив каменные стены, пол, дощатый на бревенчатых перекрытиях потолок. В ослепительно сияющем проеме появилась рослая широкоплечая фигура гоплита. Бронзовые доспехи его в дневном свете были голубовато-серые. Воин пригнул голову, чтобы не задеть гребнем шлема притолоку, сказал кому-то, кто, по всей видимости, находился сзади него:

     – И правда, есть тут какой-то, – а затем бросил Пифодору пренебрежительно-грубым нетерпеливым тоном: –  Эй, давай-ка, вылазь отсюда. Да побыстрей. А то поторопим.

     «Кто это?» – удивленно и с некоторым возмущением подумал Пифодор. Тут надо сказать, что иные из его сослуживцев порой позволяли себе говорить с ним в грубоватой манере в присутствии Патекиска, желая угодить тому. В отсутствие же Патекиска, не упускали возможность лестью задобрить Пифодора, стараясь избежать ссоры с ним. Будучи незлопамятным, он не мстил им, чем, должно быть, поощрял на такие поступки.

     Наш герой решил наказать обидчика, как, впрочем, всегда в подобных случаях. Правда, тут же подумал, что момент вряд ли подходящий для этого и решил перенести выяснение отношений на другое время.

     Он встал и поспешил к выходу, не потому что торопился исполнить грубый приказ, а потому, что хотел поскорее увидеть кто это снова пользуется его дружеской снисходительностью, чтобы выслужиться перед начальником.

     Лицо воина, стоявшего в двери, было затемнено. Поэтому Пифодор не сразу разглядел его, а когда разглядел, то понял, что перед ним незнакомец.

     «Ах, вот оно что: у нас новый стражник. Ну, тогда понятно. Ему просто не успели сказать кто я. Ну что ж, ладно, пожалуй, прощу ему».

     Незнакомец отступил, давая Пифодору выйти из карцера. Выходя, тот увидел еще пятерых воинов в полном вооружении. Яркий дневной свет ослепил его после мрака камеры: фигуры, лица гоплитов показались ему неясными.

     – Новенький, значит? Когда прибыл к нам? Вчера? Меня не было здесь, а то бы я знал, – обратился Пифодор к стоявшему у двери воину.

     Только он это сказал, раздался дружный хохот. Наш герой с удивлением посмотрел на гоплитов. Глаза уже начинали привыкать к яркому свету и хорошо их видели. Между нащечниками гребнистых шлемов на него глядели совершенно незнакомые ему смеющиеся лица.

     «Это еще кто? – в полном недоумении подумал Пифодор. – Значит, не одного сюда прислали. Но почему я их никого не знаю? Всех наших коринфских наемников в лицо знаю. А их в первый раз вижу. Может, совсем недавно у нас на службе. Поэтому еще не видел их».

     – Да мы все здесь новенькие, – сказал один из воинов, и все расхохотались еще громче.

     «Что их так смешит, не пойму, – продолжал недоумевать Пифодор. – Может, они наемники-варвары, а у них юмор, говорят, совсем глупый».

     Вдруг воин, который выделялся среди остальных самыми дорогими красивыми доспехами, в позолоченном шлеме с гребнем, украшенном мохнатой, пушистой оторочкой, эффектно распадающейся на стороны, произнес удивленно-настороженно и даже испуганно:

     – Пифодор?.. Нет, не может быть… Но как похож!

     – Никамед? – не менее удивленно проговорил Пифодор, узнавший в нем своего друга юных лет, с которым обучался в военной школе коринфских изгнанников в Аргосе.

     – И правда, Пифодор! Раз узнал меня. Вот это да! Вот это встреча! А говорили, что тебя уже давно в живых нет. Вот уж не ожидал с тобой встретиться! Ну давай, давай же, с тобой обнимемся, товарищ мой! Если ты, и правда, не загробный выходец! – радостно воскликнул Никамед и обнял нашего героя своими сильными руками.

     Пифодор хоть и ответил тоже радостно на его объятия, но сам растерянно подумал:

     «Как же быть?! Я все понял! Это коринфские изгнанники. Они нарочно устроились к нам на службу, чтобы в удобный момент перебить охрану у ворот и впустить в город врагов. Надо что-то делать! И поскорее. Прикинусь, что я, вроде, перешел на их сторону, а сам сообщу нашим».

     – Никамед, как ты здесь оказался? – спросил он.

     – Пифодор, Пифодор, дружище! – восторженно воскликнул Никамед. – Ты не поверишь! Сбылась, сбылась наша мечта! Как долго мы шли к этой цели! И дошли! И дошли – видишь! Мы здесь – видишь?! Уж мало кто верил, что это удастся. Как жаль, что многие не дожили до этого прекрасного дня. Да, не дожили… И Диодор не дожил. И Дионисий. И Гнатон. И Аристофан. И много других. Но мы не забудем о них. Мы будем чтить их жертвами. И наши дети будут. И дети детей наших… Ну, а ты, ты-то как здесь оказался? Надеюсь, ты не на службе у них, у наших врагов, коринфских простолюдинов? За что они тебя заточили?

     Пифодор совсем растерялся и не мог открыть рта, не зная, что ответить.

     – Ну, ладно, ладно, – нетерпеливо махнул рукой Никамед. – Потом расскажешь. А сейчас пойдем, пойдем со мною, – он взял Пифодора под руку и повлек за собой, говоря: – Пойдем, пойдем к нашим! И Никанор здесь, и Писистрат, и Ксенофонт, и Никандр. Они тоже рады будут тебя увидеть! Помнишь, как нами опытные вояки командовали тогда? Когда мы молодыми были? А сейчас мы командуем! Молодняком командуем. И наемниками. Теперь мы начальниками стали. Да, как время летит! Летит как птица. А главный начальник у нас, знаешь кто? Ты не поверишь! Никанор! Да, да, тот самый Никанор. Помнишь. Какой доходяга был. Дохляк. Помнишь, как все шпыняли его? А каким героем стал! И в гимнасии первый, и в боях – первый. А голова у него какая! Все наши заменит. Настоящий стратег из него получился. Если б не он, разве бы мы были сейчас здесь?!

     Из слов Никамеда Пифодор мог бы предположить, что пока он крепко спал в камере, за глухими толстыми стенами которой совершенно неслышно было, что происходит снаружи, Акрокоринф захватили враги, а именно коринфские изгнанники.

     Тут надо сказать, что любой типичный греческий город имел свой Акрополь. Это была крепость на возвышении. Поэтому она называлась Верхним Городом. Вместе с холмом, на котором стоял, он возвышался внутри основной части города, называвшейся Нижним Городом. 

Глава 5 (50)

50

     Наш герой снова очутился в кромешной темноте. Как только дверь закрылась за вышедшими воинами и звякнул запираемый засов, Пифодор почувствовал еще большее облегчение. Но лишь на мгновение. Когда его вели сюда, он подумал и даже подумал с надеждой и радостью, что там, где будет заключен, непременно покончит с собой, чтобы избежать невыносимых мучений и никому не дать насладиться его казнью. Теперь же при мысли, что должен  себя убить уже прямо сейчас, ощутил не меньший ужас, чем тот, который испытывал, когда находился в окружении разъяренных воинов, собиравшихся жестоко расправиться с ним.

     – Ну почему, почему я не погиб в бою?! – воскликнул он в отчаянии с протяжным стоном. Убитые в бою воины казались ему сейчас настоящими счастливцами.

     И тут он позволил себе то, что никогда не позволял себе и за что осуждал многих других, которые упрекали богов за нежелание уберечь их от невзгод и лишений или оказать помощь в достижении успеха, несмотря на принесенные им жертвы и дары.

     – О Зевс, Аполлон, Арес, Афродита, Гермес, Гера, Посейдон, разве мало я приносил вам жертв и в храмах ваших, и дома?! А сколько приношений сделал дорогих в ваши храмы! А уж возлияний не счесть – и в храмах ваших, и дома делал! И за это, за все это вы уготовили мне такой конец! – произнес наш герой, устремив вверх взор, полный отчаяния и негодования. Но затем опустил взгляд и подумал: «Да это не они уготовили… Это какое-то завистливое, зловредное божество  продолжает преследовать меня! Все старается извести меня, сжить со свету… И это божество вряд ли из тех, к кому я воззвал сейчас: тех же я больше остальных ублажал. И разве я один такой, кто стал жертвой зависти и зловредности богов?! Таких очень, очень много… Но,… но ведь и много таких, кому боги помогли выстоять в борьбе с зловредными богами, спасли, помогая выжить в тяжелых невзгодах… Да. А мне не помогли… Но почему?! Я же столько ублажал их! Да, просто мне, видимо, не повезло. Может, то божество, которое преследует меня, в дружеских отношениях с теми богами, которых я ублажал чаще остальных, которые и должны бы мне помочь. Может, они на пирах встречались, как знать? А на пирах крепкая дружба заводиться. Поэтому они и не мешают ему изводить меня… А может, а может, – Пифодор устрашился догадке, – может, меня преследует какое-то из тех божеств, которых я как раз и ублажал больше остальных! Ведь этих богов не понять. Как часто люди усердно и щедро ублажают то или иное божество, а оно все остается неумолимым. Так, купец, не скупясь, ублажал Гермеса, а потерпел убытки, корабельщики хорошие жертвы приносили Посейдону, а попали в бурю и погибли, стратег щедро то и дело ублажает Ареса, а все терпит поражения, кто-нибудь умирает от любви и щедрые жертвы приносит Афродите, чтобы помогла склонить возлюбленную к его уговорам, а та все также холодна к нему. Эти боги неумолимы, ненасытны, жестоки, завистливы, злы. Неужели я, и правда, стал жертвой божества, которое так часто ублажал?!.. Но что это я?.. Как я могу упрекать богов?! Нет, нет: все-таки они, наверное, не виноваты. Мне даже кажется, что они сделали все возможное, чтобы мне помочь. Просто, видимо, Атропос решила прервать нить моей жизни, а против решений мойр бессильны даже боги. (Примечание: выше уже говорилось, что, согласно верованьям древних греков, мойры были богинями судьбы. Добавим, что их было три – Клото пряла нить жизни, Лахесис сматывала нить, наделяя людей судьбами, Атропос разрывала нить, вызывая смерть).  Тем не менее божеству, которое мне помогает, или божествам, удалось заставить Атропос немного отдалить мой конец – на целую ночь и начало дня. А главное, боги уберегли меня от жесточайшей изуверской казни тогда, на кладбище, и только что сейчас от такой же страшной. Они дают мне возможность покончить с собой. А такая смерть по доблести считается близкой к смерти в бою».

     Наш герой стал истово молиться, прося прощения у богов за обращенные к ним упреки и, благодаря за помощь. Но тут же мысль, что он должен убить себя, причем уже сейчас, так ужаснула его, что он прервал молитву и застыл, потрясенный.

     «Ну что ты стоишь, чего ждешь?! Боги дали тебе шанс. Так воспользуйся же им», – услышал он внутренний голос.

     – Да, да, я сделаю это, – проговорил он вслух, но мысленно воскликнул: – О, я не могу! Я не смогу! Как,.. уже сейчас?! Нет, я не могу!

     «Неужели ты хочешь, чтобы тебя кромсали живьем, тянули жилы из тебя, живого?» – опять сказал внутренний голос.

     – Да, да, я сделаю это, – прошептал, стиснув зубы Пифодор. Он начал думать, как убить себя и вдруг понял, что не сможет осуществить свое решение не только потому, что не хватает силы духа, но и потому, что не имеет ни меча, ни ножа, ни яда, ни какого другого средства, которым можно было бы покончить с собой, и руки вдобавок связаны за спиной.

     Он взвыл от ужаса, отчаяния и горького сожаления, что жестоко обманулся в надежде на помощь богов. Нет, они и не думали ему помогать! Напротив, они стараются усугубить его мучения, издеваются над ним – подразнили надеждой покончить с собой, чтобы избежать слишком лютой казни, но не дали возможности это сделать!

     «Как же быть, как быть?! – лихорадочно-напряженно, все более цепенея от ужаса, – думал Пифодор. – Неужели мне придется пройти через этот кошмар?!»

     И тут он вспомнил, что некоторые пойманные беглые рабы, устрашась жесточайшей казни за побег, убивают себя, разбив голову о стену.

     – Так вот же выход, вот выход! – воскликнул Пифодор, воспрянув духом. В первый момент он даже обрадовался, впрочем, так, как может обрадоваться обреченный смерти человек, узнав, что она будет более легкой, чем ожидал, хотя все равно очень близка и неминуема. Но тут же ужас вернулся к нему, такой же сильный, как и тот, который только что владел им. Страх от сознания необходимости покончить с собой, причем, как можно скорее, страх смерти, подавил все его существо. «Как, неужели уже сейчас?!... Уже сейчас?! Нет, только не сейчас!» – кричал внутренний голос. Ощущая холод и дрожь во всем теле, Пифодор начал настраиваться на самоубийство. И тут он снова почувствовал, что совершенно не способен сделать это, что такое выше его сил.