Возьми меня.

То чего я желаю.

Ночной город пах дождём, металлом и чемто запретным — будто сам воздух пропитался тайнами, которые здесь предпочитали не раскрывать. Узкие улицы, залитые тусклым светом неоновых вывесок, казались коридорами между мирами: один — привычный, дневной, с его размеренной суетой, другой — этот, ночной, где правила диктовали тени.

В этом районе никто не гулял просто так — сюда приходили за риском, за острым ощущением границы, за тем мигом, когда сердце замирает, а потом бьётся вдвое быстрее. Здесь заключались сделки, о которых не говорили вслух, здесь исчезали и появлялись люди, словно фигуры в калейдоскопе, здесь время текло иначе — медленнее, тягучее, словно сироп.
Она знала это. Знала каждую трещину в асфальте, каждый глухой переулок, каждый едва уловимый знак, выдававший присутствие «своих». Знала, что за любой дверью может ждать и удача, и ловушка. И всё же пришла осознанно, с холодной решимостью в глазах и с лёгким трепетом гдето в глубине души. Потому что только здесь, в этом сумрачном лабиринте, она чувствовала себя понастоящему живой.

Первый раз она попала сюда несколько лет назад — и это было как удар током. Страх скрутил внутренности, ладони взмокли, а в висках стучало так, что казалось, голова вотвот взорвётся. Но даже тогда, сквозь панику, она поняла: это её место.
Обычные мужчины с их инстаграмэтикетом и «правильными» свиданиями давно не вызывали ничего, кроме скуки и тоски. Их осторожные комплименты, предсказуемые жесты, боязнь сказать или сделать чтото «не так» — всё это выглядело фальшиво, будто сценарий из второсортного ромкома. Их желания были упакованы в обёртку соцнорм: аккуратно, безопасно, безлико.
Она знала, как всё будет происходить. И от этой предсказуемости ей становилось тошно. Ресторан. Вино. Разговоры ни о чём. Потом — квартира, неловкие объятия, его руки, которые не знают, куда себя деть.
«Опять будет как всегда», — думала она, наблюдая, как он пытается казаться уверенным.
Его пальцы коснулись её груди, но это не прикосновение любовника — а проба пера. Он будто изучает анатомию, а не женщину. Он будет действовать по шаблону. Сначала — неуклюжие ласки, робкие поглаживания, будто он впервые в жизни видит женское тело. Его пальцы будут блуждать вслепую, словно он забыл, где находится клитор.
Она закрыла глаза, пытаясь представить кого то другого, когото, кто знал бы, как заставить её тело кричать от удовольствия.
— Тебе нравится? — спросил он, прерывая её мысли.
— Да, — ответила она, не открывая глаз. Ложь.
Когда он вошёл в неё, она почувствовала лишь давление, но не страсть. Его движения были размеренными, будто он выполнял упражнение. Она пыталась подстроиться, но внутри всё кричало: «Это не то! Это не так!»
— Ты близка? — спросил он через несколько минут.​
— Почти, — снова ложь.
И вот он уже отстраняется, тяжело дыша, с самодовольной улыбкой. Она смотрела на него и думала: «Ты даже не понял, что ничего не было».
Потом — его рука на своём члене, несколько резких движений, и вот он уже удовлетворённо выдыхает. Она лежала, чувствуя, как его семя стекает по её животу, и думала: «Это всё? Это конец?»
Иногда он предлагал «продолжение». Она знала, что это будет: пара ленивых движений языком, будто он делает одолжение. Она закрывала глаза, представляя, как другой мужчина — сильный, уверенный, знающий — целует её, ласкает, заставляет её стонать от наслаждения.
Но реальность была иной. Реальность была скучной. Реальность была пустой.
Она встала, пошла в ванную, смыла с себя следы его «любви» и посмотрела в зеркало. В её глазах горел огонь — огонь, который никто не мог погасить. Огонь, который ждал настоящего мужчины. Ждал настоящей страсти. Ждал настоящего огня.

Здесь всё работало по другим законам.
Эти мужчины не играли в вежливые игры. От них разило первобытной энергией — запахом пота, табака и чистого тестостерона. Их взгляды не спрашивали — требовали. Движения — резкие, уверенные, без намёка на сомнения. Голоса — низкие, с хрипотцой, от которой внутри всё сжималось.
И она хотела этого. Хотела до дрожи, до перехваченного горла, до безумного стука сердца. Готова была бросить в топку этого безумия всё:сдержанность, свои правила, даже кусочек души — лишь бы почувствовать это. То самое ощущение, когда мир сужается до точки, когда время останавливается, когда каждый нерв кричит от перенапряжения, а потом взрывается ослепительным оргазмом чувств.
Здесь не было места притворству. Только правда плоти. Только чистый, необработанный кайф от того, что ты существуешь на грани. И она возвращалась сюда снова и снова — потому что нигде больше не могла почувствовать себя настолько… настоящей.
Выглядела она под стать этому месту: чёрная кожаная куртка, потрёпанная в боях с ветрами и предрассудками, тяжёлые ботинки, в которых можно и бежать, и ударить, если понадобится. Шаг — уверенный, без тени сомнения. Не жертва. Охотница за ощущениями.
Он заметил её сразу — не потому что она была вызывающе одета, а потому что шла так, будто ничего не боялась. Будто весь этот мрачный, шипящий электричеством мир был ей по колено. Их взгляды сцепились, и между ними возникло то редкое, опасное напряжение, когда слова почти не нужны, когда кожа сама чувствует разряд, а воздух становится густым, как смола.
— Ты понимаешь, куда пришла? — спросил он тихо, без угрозы, но с нажимом, проверяя границу. Его голос звучал низко, почти утробно, будто из глубины тёмного колодца.
Она усмехнулась, чуть склонив голову. В глазах — ни тени смущения, только холодный огонь.
— Именно поэтому я здесь. Думаешь, я не знаю, что тут творится? Знаю. И хочу.
Он не приблизился сразу. Это было важно. Он дал ей пространство, дал выбор. Она сама сократила расстояние, положив ладонь ему на грудь — уверенно, без дрожи, чувствуя, как под кожей перекачиваются стальные мышцы.
— Если скажешь «стоп» — я остановлюсь, — произнёс он, глядя прямо в глаза. В его взгляде не было мягкости, но была чёткость: правило, которое он не нарушит.
— Не скажу, — ответила она, приподнимаясь на цыпочках, чтобы быть ближе. — Но если скажу — ты услышишь. И остановишься. Понял?
Он усмехнулся — коротко, почти незаметно.
— Понял. Но ты не скажешь.
Её ладонь скользнула выше, к шее, пальцы впились в жёсткие волосы на затылке.
Он резко втянул воздух, но не отступил. Вместо этого сжал её запястье, не больно, но ощутимо — как напоминание: здесь играют покрупному. Их поцелуй был жёстким, голодным, как схватка, но в нём не было боли — только взаимное желание, обнажённое, без прикрас. Он схватил меня за волосы — резко, без предупреждения, — и с силой прижал лицом к холодной кирпичной стене. Я ощутила шершавую поверхность щекой, вдохнула запах сырости и металла. Не отпуская моих волос, он рванул вниз джинсы — до колен, так, что ткань врезалась в кожу, сковывая движения. Я попыталась чуть сдвинуться, но он уже раздвинул мои ноги мощным, уверенным движением. Его дыхание — горячее, прерывистое — коснулось моей шеи, и по спине пробежала волна дрожи.
Он смочил пальцы у меня во рту — грубо, без прелюдий, почти насильно заставляя обхватить их губами. Я почувствовала вкус соли и другой женщины, услышала свой собственный сдавленный стон, который он тут же заглушил новым рывком за волосы. А потом — резкое вторжение. Его пальцы вошли в меня без предупреждения, без попытки смягчить удар. Они двигались жёстко, ритмично, безжалостно, будто он хотел не ласкать, а наказывать.
Он долбил меня неистово, с такой силой, что колени подкашивались. Я пыталась удержаться, цепляясь за шершавую стену, но он не давал мне опоры — только боль. Каждый толчок отзывался в теле, как электрический разряд, поднимаясь от низу живота к груди, к горлу, к самому мозгу.
— Нравится? — прохрипел он, на миг ослабив хватку, чтобы тут же сжать мои волосы ещё сильнее.
Я не ответила — не смогла. Мои губы дрожали, из груди рвались рваные, неконтролируемые всхлипы. Он воспринял это как согласие — или просто не нуждался в нём.
— Смотри на меня, — приказал он, разворачивая мою голову так, чтобы я видела его глаза.
В них не было ни капли нежности — только голод и жажда обладать. И это заводило ещё сильнее. Я смотрела на него, не отрываясь, пока его пальцы продолжали терзать мое тело.
— Теперь твоя очередь, — прошептал он, намотав волосы на кулак и потянув вниз.
Я покорно опустилась на колени, расстегивая его джинсы. Меня обдало терпким запахом пота и уже спермы после прошлого раза . Когда я взяла его в руку, он резко выдохнул.
— Возьми его в рот, тупая сука, — рыкнул он, и его голос дрогнул от напряжения.
Я подчинилась. Тёплая плоть коснулась моих губ, и я медленно начала движения. Его пальцы всё ещё сжимали мои волосы, направляя, задавая темп. Каждый вдох отдавался пульсацией внизу живота, а его прерывистые вздохи лишь усиливали возбуждение.
Он двигался резко, загоняя свой член до самого конца. Каждый толчок вбивал воздух из моих лёгких, и я не могла вдохнуть, пока он не замедлялся на миг, достигая упора. Только тогда, услышав мои сдавленные хрипы, он чуть ослаблял напор — ровно настолько, чтобы позволить глотнуть воздуха.
Моё лицо пылало: кожа горела от его резких пощёчин, слёзы струились по щекам, размывая остатки макияжа. Но это было именно то, чего я желала.
Он схватил меня за плечи, рывком поднял на ноги. Его пальцы впились в кожу, оставляя красные следы. На мгновение он замер, глядя в мои заплаканные глаза, проверяя, выдерживаю ли я. Потом резко развернул меня впившись пальцами в плечи так, что наверняка останутся синяки. Одним движением поставил на четвереньки, заставляя прогнуться до предела. Я едва успела упереться ладонями в пол — и тут же вскрикнула, не сумев сдержать рвущийся наружу вопль: он вошёл резко, без предупреждения, до самого упора.
— Заткнись и раздвинь ноги, — прошипел он, зажимая мой рот широкой ладонью. Пальцы впились в щёки, почти разжимая челюсти.
Начинал медленно. Выходил почти полностью, оставляя лишь кончик внутри, а затем вгонял обратно с глухим ударом бёдер о мои ягодицы. Каждый толчок отдавался болью, заставлял пальцы скрючиваться на холодном полу.
Потом ритм сорвался в бешеный темп. Он уже не растягивал движения — вбивался резко, безжалостно, я слышала громкие хлюпающие звуки, от которых становилось стыдно и одновременно невыносимо хотелось продолжения. Его яйца с влажными ударами бились о мою промежность, а ладонь на моём лице не давала даже вздохнуть полноценно. Моя задница горела. Он не щадил: ладони оставляли красные отпечатки на бледной коже, пальцы сжимали ягодицы до боли, раздвигали их, демонстрируя всю глубину проникновения. Он схватил меня за горло, и начал двигаться ещё яростнее. Толчки стали короткими, рваными, почти судорожными. Я вскрикнула снова, но он лишь усмехнулся, усиливая хватку.
— Вот так. Принимай всё, — выдохнул он, и его голос дрогнул.
На последнем рывке он замер. Я ощутила, как его член пульсирует внутри, как горячая струя спермы полностью заполняет меня. Я обернулась. Он стоял напротив, тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом и диким взглядом. Ни слова. Только холодное движение — застёгивание ширинки, все что произошло не имело никакого значения.

Я осталась одна в темноте.Сперма стекала по внутренним сторонам бёдер, оставляя липкие следы. Я одела джинсы, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Да, я была именно тем, кем казалась в этот момент: последней шлюхой, которую использовали и выбросили.Но внутри разрасталось странное, почти безумное удовлетворение. Я закрыла глаза, чувствуя, как последние судороги удовольствия прокатываются по телу, и улыбнулась.
Всё было идеально.