Врач-попаданка. Невольная жена генерала-дракона

Глава 1. Проснуться в теле обвинённой

Алина поняла, что умирает, не в тот миг, когда застонал под её руками чужой пациент, и не тогда, когда водитель скорой, выругавшись сквозь зубы, рванул руль в сторону, уходя от грузовика на скользком перекрёстке.

Она поняла это по странной, почти оскорбительной тишине.

Ещё секунду назад мир был из голосов, сирены, рваного света фонарей, запаха крови, мокрой ткани, дешёвого освежителя в салоне и пота, въевшегося в воротник формы. Молодой фельдшер у неё за спиной что-то кричал — кажется, про давление. Пациент хрипел. Машину трясло. У Алины ныли запястья и ломило поясницу после шестнадцатичасовой смены. В глазах то темнело, то вспыхивало белым.

А потом всё разом оборвалось.

Тишина пришла такой плотной, что у Алины заложило уши.

Она даже не сразу поняла, что больше не держит чужую грудную клетку, не отсчитывает компрессии, не думает о том, сколько ещё можно отыграть у смерти. Тело провалилось куда-то вниз, как будто вместе с машиной сорвалось под лёд, но страха не было. Только тяжесть, вязкая, как чёрная вода, и странное чувство, будто её наконец отпустили.

«Ну вот и всё», — устало подумала она без паники, без слёз, без громких последних мыслей.

И в ту же секунду кто-то ударил её по щеке.

Алина рвано вдохнула и закашлялась.

Воздух ворвался в лёгкие не привычной больничной прохладой, а густым, тёплым запахом воска, дыма и чего-то сладкого, приторного, почти удушающего. Её горло обожгло. Голова раскалывалась так, будто череп кто-то изнутри раздвигал пальцами. Она дёрнулась, пытаясь поднять руку, и не смогла.

На запястьях что-то звякнуло.

— Госпожа! — женский голос сорвался на шёпот и тут же на визг. — Госпожа, очнитесь, ради всех святых!

Алина открыла глаза.

Первое, что она увидела, — тяжёлый балдахин цвета старого вина, низко нависший над постелью. Ткань была настолько плотной и богатой, что взгляд сперва зацепился именно за неё, отказываясь принимать остальное. Потом проступили резные столбики кровати, золотистый отблеск канделябров, тёмное дерево, тени на стенах.

И женщина.

Совсем молодая, бледная до синевы, в чепце и сером платье, с руками, судорожно сжатыми у груди. Лицо у неё было не просто испуганное — искажённое настоящим животным ужасом.

Алина моргнула, ещё раз, медленно, пытаясь склеить расползающийся мир.

Не вышло.

Вместо белого потолка станции скорой помощи — какой-то чужой, почти театральный полумрак. Вместо жёсткого матраса — мягкая постель, слишком широкая, слишком дорогая. Вместо привычной тяжести собственного тела — ломота, которая была и знакомой, и совершенно чужой. Бёдра казались шире, грудь — выше, пальцы — длиннее. Даже волосы, прилипшие к шее, были другими: тяжёлыми, слишком длинными.

Она уставилась на свою руку.

Тонкая. Белая. На безымянном пальце тёмно-красный камень в массивной оправе. Ногти ухоженные, овальные, слишком красивые для человека, который полчаса назад — или вечность назад? — вдавливал ладони в грудную клетку умирающего мужика в облеванном свитере.

Алина резко села.

Голову тут же прошила боль. Перед глазами вспыхнули искры, желудок судорожно сжался. Она ухватилась за край постели, не давая себе упасть.

— Воды, — хрипло сказала она и осеклась.

Это был не совсем её голос.

Ниже. Мягче. С чужой грудной хрипотцой, будто до этого женщина долго кричала или плакала.

Служанка метнулась к столику так поспешно, будто ей велели бежать из горящего дома. Кубок звякнул о кувшин. Вода расплескалась на поднос.

Алина поймала своё отражение в высоком зеркале напротив кровати — и перестала дышать.

Из сумрака на неё смотрела незнакомка.

Слишком белая кожа, словно подсвеченная изнутри свечным огнём. Высокие скулы. тёмные, почти чёрные волосы, спутанные после сна или борьбы. И глаза — не её. Большие, вытянутые к вискам, серо-зелёные, с золотыми искрами у зрачка. Красивое лицо, породистое, холодное, из тех, на которые люди сначала смотрят с восхищением, а потом с опаской.

Лицо женщины, привыкшей приказывать. Или ненавидеть.

— Где я? — тихо спросила Алина.

Служанка замерла с кубком в руках и уставилась на неё так, будто это был не вопрос, а новое безумие.

— В ваших покоях, госпожа, — пробормотала она. — В западном крыле… во дворце генерала. Вы… вы не помните?

Дворце.

Генерала.

Алина взяла кубок, хотя пальцы дрожали. Вода оказалась ледяной, с металлическим привкусом. Она выпила жадно, пролив несколько капель на подбородок.

Память пришла не сразу. Не как плавное возвращение, а как удар в висок.

Чужой смех.

Запах духов.

Кольцо на пальце.

Чьи-то злые шепоты за дверью.

Имя — Элирия.

Ещё удар.

Свадьба. Зал, полный света и презрения. Мужчина в чёрном мундире с серебряным шитьём, высокий, неподвижный, красивый так, что на него больно смотреть. Холод в золотых глазах. Чужая ладонь в его руке. Ни слова. Ни улыбки.

Ещё.

Чей-то голос прямо в ухо: «Сегодня ночью. Иначе будет поздно».

Нож.

Кровь.

Алина согнулась пополам, выронив кубок. Металл глухо ударился о ковёр. Служанка вскрикнула и бросилась к ней, но Алина выставила ладонь, останавливая.

— Не трогай.

Сказано было резко, почти автоматически. Девушка отшатнулась.

Алина зажмурилась и медленно втянула воздух. Паника подкатила к горлу, острая и ледяная, но за годы на скорой она научилась главному: истерика не лечит, не спасает, не помогает думать. И если сейчас она сорвётся, лучше не станет.

Она умерла.

Или почти умерла.

Или…

Нет. Варианты про кому, галлюцинации, кислородное голодание и остаточные вспышки умирающего мозга выглядели бы убедительнее, если бы простыня под пальцами не была такой шершавой, если бы боль в висках не пульсировала так реально, если бы в груди не жило это невозможное, чужое знание.

Элирия.

Леди Элирия Вархейм.

Жена генерала.

Глава 2. Пациент, который должен был умереть

— Смотря в каком смысле, — сказала Алина и почти сразу мысленно выругалась.

Не потому, что ответ был плох. Наоборот — слишком живой для женщины, которую прижали к стене чужим именем, чужой кровью и чужим браком. Она услышала, как в тишине спальни эти слова прозвучали почти дерзко, и увидела, как в золотых глазах Рейнара мелькнуло нечто острое, похожее на мимолётное одобрение. Или интерес.

Это было ещё опаснее недоверия.

Он продолжал смотреть на неё, не моргая, будто на самом деле ждал не отговорки, а правды. Лицо у него оставалось бледным, под скулами залегли тени, дыхание было слишком тяжёлым для человека, который несколько минут назад едва не истёк кровью. И всё же даже сейчас, полусидя на сбитых подушках, он казался тем, кто задаёт вопросы, а не тем, кого допрашивают.

Таких мужчин, подумала Алина, лучше не обманывать вовсе.

Жаль, что у неё не было другой возможности.

— Я — та, кто только что не дала вам умереть, — сказала она уже ровнее. — Для этой ночи разве мало?

Рейнар чуть прищурился. В его взгляде не было ни усталой благодарности, ни мягкости спасённого человека. Только внимательность хищника, который ранен, но всё равно сильнее любого в комнате.

— Для этой ночи, — медленно повторил он. — Возможно.

Голос его ослабел к концу фразы. Алина уловила это сразу, как улавливала когда-то у пациентов на выездах: тот момент, когда человек из упрямства ещё держит спину прямо, а организм уже начинает требовать своё. Она шагнула к постели и упёрлась ладонью в край матраса.

— Ложитесь.

— Вы всегда так распоряжаетесь мужчинами, леди Вархейм?

— Только теми, кто слишком упрям, чтобы заметить, что снова лезет в могилу.

На этот раз тень улыбки не привиделась — действительно дрогнула у его губ и исчезла. Но он всё же послушался: медленно опустился на подушки, не спуская с неё глаз. Когда движение потянуло зашитый бок, по его лицу прошла короткая судорога боли. Он не застонал, не выругался, даже дыхание не сбил, но Алина увидела, как побелели пальцы на краю одеяла.

И увидела кое-что ещё.

Жар.

Не тот обычный жар тяжелораненого, которого трясёт после потери крови. Не лихорадку, что растёт исподволь. Здесь было другое: кожа у него словно дышала горячим светом. На висках выступили капли пота, слишком быстро, почти мгновенно. Под ключицами, вдоль шеи, под прозрачной бледностью кожи будто проступали едва заметные золотистые тени, похожие на узор раскалённого металла под пеплом.

Алина нахмурилась.

— Что? — сразу спросил он.

— Молчите.

— Это не ответ.

— А это не приглашение к беседе.

Она наклонилась ближе, коснулась тыльной стороной пальцев его лба и тут же одёрнула руку: жар и правда был неестественным. Не просто сильным — неправильным. Как будто температура поднималась не в теле, а где-то глубже, под самой человеческой оболочкой.

Рейнар следил за ней с таким выражением, будто она только что полезла не к нему, а в запертую сокровищницу.

— Не нравится? — спросил он.

— Мне очень многое не нравится, — отрезала Алина. — Например, что после кровопотери вы не должны быть настолько горячим.

— Вы странная женщина, — тихо сказал он.

— А вы должны были уже спать, а не разговаривать.

Она потянулась к кувшину с водой на столике, налила в кубок и, не спрашивая, протянула ему. Он взял, но не отпил.

— Вы не ответили.

— На какой из вопросов? Их у вас сегодня слишком много.

— На главный.

Алина выдержала его взгляд. За окном темнела чужая ночь, на стенах плясали тени от свечей, за дверью шуршали шаги и глухо звякало оружие — дом не спал, дом ждал. А здесь, в центре этой тревоги, лежал мужчина, чья жизнь теперь была связана с её судьбой опаснее, чем любая клятва.

Сказать «я не ваша жена, я врач со скорой из другого мира» было бы честно.

И безумно.

Сказать «не знаю» — ещё хуже.

Поэтому она выбрала единственное, что не было ни признанием, ни прямой ложью.

— Я помню меньше, чем должна, — произнесла она. — И сейчас важнее не это.

Он молчал, будто примерял её слова на вес.

— Вы помните, кто ударил вас? — спросила она.

На секунду в его глазах проступила настороженность другого рода — уже не к ней, а к самой памяти.

— Нет.

— Совсем?

— Запах свечного дыма. Шаги за спиной. Боль. — Он поморщился, с трудом переводя дыхание. — И вас.

Это было плохо.

И то, как он это сказал, тоже было плохо. Без обвинения. Без оправдания. Просто как факт, от которого нельзя отвернуться.

— Вы уверены, что видели меня до удара? — быстро спросила Алина.

— После.

— Тогда вы не можете знать, кто именно…

Она осеклась.

Под её пальцами, всё ещё лежавшими на краю постели, ткань вдруг дрогнула. Рейнар выгнулся едва заметно, но этого хватило, чтобы Алина снова повернулась к нему. Губы у него побледнели. На шее и у виска, как тонкая сеть под кожей, снова вспыхнул тот же золотистый рисунок — теперь чуть ярче, заметнее.

— Что с вами? — спросила она уже другим тоном.

— Ничего нового, — коротко бросил он.

Это был тот ответ, который мужчины дают врачам, когда собираются рухнуть через три минуты.

Алина поставила кубок обратно и резко распахнула верх повязки, не спрашивая разрешения. Рейнар втянул воздух сквозь зубы, но не остановил её. Края раны были чище, чем раньше, кровь почти не сочилась. И всё же кожа вокруг стежков странно покраснела — не равномерно, а тонкими, ломанными полосами, будто по живой ткани прошли невидимым раскалённым пером.

Она наклонилась ещё ближе.

От раны шёл слабый, едва уловимый запах. Не гнили, не обычного воспаления, не крови.

Что-то пряное. Терпкое. Слишком чужое для человеческого тела.

Алина замерла, вспоминая.

На скорой не раз попадались отравления бытовой химией, тяжёлые аллергические реакции, инфекции, странные ожоги, на которые никто не обратил внимания вовремя. Она знала, как пахнет заражение, как ведёт себя воспалённая ткань, как меняется дыхание и цвет кожи. Но здесь всё не сходилось. Будто по ране ударили не только лезвием, а чем-то ещё — чем-то, что теперь разгоняло по телу этот ненормальный жар.

Глава 3. Невольная жена

Слова Рейнара ещё висели в комнате, когда Алина вдруг остро почувствовала, насколько хрупким оказалось её положение.

Не свобода — её у неё не было с той минуты, как она открыла глаза в чужой спальне.

Не оправдание — до него было далеко.

А именно положение: тонкая, почти невидимая грань между женщиной, которую уже можно тащить в подземелье, и женщиной, к которой пока ещё опасно прикасаться без приказа хозяина дома.

И сейчас эта грань проходила через постель раненого генерала.

Кайден смотрел так, словно хотел спорить и понимал, что не может. Арден — так, будто мысленно переставлял фигуры на доске, где Алина только что из пешки стала чем-то менее удобным и более непредсказуемым. Орвин прятал глаза. А Рейнар, откинувшись на подушки, был бледен, ослаблен, но всё равно держал комнату одним взглядом.

Даже раненый, он оставался человеком, вокруг которого строились чужие решения.

— Это неразумно, — первым нарушил тишину Арден.

Голос у него был мягким, но Алина уже успела понять: мягкость у таких мужчин — не доброта, а дорогая обивка на двери, за которой лежит железо.

— Она под подозрением, — продолжил он, не сводя глаз с Рейнара. — И как минимум половина дома убеждена, что именно её нашли рядом с тобой не случайно.

— Половина дома, — устало сказал Рейнар, — слишком часто думает вместо того, чтобы видеть.

— А ты сейчас видишь недостаточно ясно, — отрезал Арден. — Ты потерял много крови.

Кайден дёрнулся, будто собрался поддержать, но промолчал.

Рейнар медленно повернул голову к дяде. В этом движении уже чувствовалась цена — короткая тень боли прошла по его лицу, и Алина заметила, как напряжённо дрогнули мышцы шеи. Но когда он заговорил, голос всё равно остался ровным:

— Поэтому я и не доверяю дому. Только тому, что можно держать перед собой.

Его взгляд скользнул к Алине.

Не обвиняюще.

Не защищающе.

Просто жёстко и прямо.

Будто он и впрямь предпочитал опасность на расстоянии вытянутой руки опасности, которую не видно.

Арден это понял тоже. На скулах у него проступила едва заметная тень раздражения.

— Тогда хотя бы объясни, — сказал он. — Зачем тебе держать здесь её, если уже сегодня утром весь дворец заговорит, что ты спрятал собственную жену после покушения?

— Не спрятал, — сухо поправил Рейнар. — Оставил при себе.

— Разница не сделает историю менее дурной.

— Зато сделает её полезной.

Теперь уже Алина повернулась к нему резко.

Полезной?

Она успела привыкнуть к мысли, что её тут ненавидят, боятся, подозревают. Но не к тому, что её могут ещё и использовать вслух, у всех на глазах, так спокойно, будто речь идёт о печати на документе или передислокации стражи.

Кайден тоже уловил это слово.

— Рейнар, — сказал он глухо, — не смей.

Впервые за всё время в его голосе прозвучала не только злость. Ещё и предупреждение. Почти просьба.

Рейнар чуть прикрыл глаза.

— Выйдите все, — приказал он.

— Нет, — отрезал Кайден мгновенно.

Алина бы даже удивилась, если бы в комнате не стало так тихо. Слово прозвучало резко, почти грубо, но не как бунт вассала против господина. Скорее как срыв человека, который слишком много лет стоял рядом и слишком часто видел, чем заканчиваются подобные упрямства.

Кайден шагнул ближе к постели.

— Я уже оставил вас наедине один раз, — произнёс он. — И этого более чем достаточно.

— Ты оставил меня наедине с той, кто зашил мне бок и не дала сгореть заживо, — спокойно сказал Рейнар. — Мог бы быть признательнее.

— Мог бы, — сквозь зубы согласился Кайден. — Если бы не видел, как она смотрит, говорит и двигается так, словно её подменили прямо у меня на глазах.

У Алины похолодели пальцы.

Арден не вмешивался. Только переводил взгляд с одного на другого, и именно это было хуже всего: он не тратил сил на спор, он собирал факты.

— Кайден, — тихо сказал Рейнар.

В этом тоне не было ни крика, ни угрозы. Но после него друг генерала застыл.

— Вон.

На этот раз Кайден не спорил сразу. Только посмотрел сначала на Алину, потом на Рейнара. Во взгляде было столько недоверия, злости и чего-то почти личного, что Алине на секунду стало не по себе. Не потому, что он её ненавидел — к этому она уже начала привыкать. А потому, что в этой ненависти слишком ясно слышалось: он боится за Рейнара так, как боятся только очень близкие люди.

Арден поклонился едва заметно.

— Если тебе станет хуже, я буду в соседней гостиной.

— Если мне станет хуже, — отозвался Рейнар, — она скажет об этом раньше вас.

Это был не комплимент. Не защита.

Просто очередной факт, который всем здесь приходилось проглотить.

Они вышли. Орвин — последним, почти боком, как человек, который мечтает исчезнуть из чужой беды до того, как беда вспомнит его имя. Дверь закрылась. Щёлкнул замок или показалось — Алина не поняла.

Они снова остались вдвоём.

Ночь за окном успела стать глубже. Сад за распахнутой створкой тёмным пятном уходил в холодную черноту, и сырой воздух понемногу вытеснял запах крови, свечей и лекарств. В комнате стало легче дышать. Или, может, просто тише.

Алина не шевелилась.

Она устала так, что ноги подрагивали, а в висках звенело. Но садиться без приглашения не стала. И подходить ближе — тоже.

— Полезной? — переспросила она наконец.

Рейнар смотрел на неё пристально, как смотрят на то, что всё ещё не решили — оружие это, ловушка или неожиданная удача.

— Вы слышали.

— Услышала. Но не уверена, что мне понравился смысл.

— А вам обязательно должно нравиться?

— Желательно, если речь идёт о моей шее.

Уголок его губ чуть дрогнул. Почти незаметно. Но после этой ночи Алина уже начала различать у него такие вещи: мимолётную насмешку, вспышку раздражения, тень боли, которые другой человек пропустил бы.

— Ваша шея, — сказал Рейнар, — останется на месте, пока вы мне нужны.