Все ради семьи.

Глава 1. Лица из прошлого.

Рафаэль сидел на жесткой металлической скамье, склонив голову, словно под тяжестью невидимого груза. Камера была холодной и влажной: стены, выкрашенные серой краской, казались давящими, а тусклый свет из единственной лампы под потолком резал глаза и делал тени длинными, будто живыми. Он провел пальцами по холодному металлу перстня на своей руке — семейного, с гербом Манчини.

«Все, что я делал, я делал для семьи…» — пронеслось в голове, но слова казались пустыми, почти чужими.

Он закрыл глаза и увидел лицо отца. Витторио Манчини стоял перед ним, гордый, строгий, с той самой ухмылкой, в которой всегда скрывалась смесь любви и разочарования.

— «Ты должен быть сильным, Рафаэль. Настоящий Манчини не сдается.» — будто шептал он из глубины памяти.

Рафаэль стиснул зубы, почувствовав, как злость и бессилие сплетаются внутри в один узел. Он сжал перстень так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Проклятье… — прошептал он в пустоту камеры, его голос глухо отразился от стен.

Он вспомнил Марию: ее заплаканные глаза в день похорон Витторио. Педро, верный до конца. Даже Кристофера — единственного, кто понимал его без слов. И… Елену. Ее лицо всплыло перед глазами ярче других: её игра на рояле, её мягкая улыбка, её взгляд, в котором он теперь видел то, чего раньше не замечал — холодный расчет.

«Она предала меня… или я сам позволил ей это сделать?» — думал он, и внутри разгорался огонь.

Он поднял голову и посмотрел на решетку, за которой стоял охранник. Лицо его было спокойным, безразличным, как у всех, кто видел таких, как он, каждый день. Рафаэль тихо усмехнулся.

— Это не конец, — произнес он вполголоса, — Манчини не заканчивают вот так.

Он снова опустил взгляд на перстень и провел большим пальцем по выгравированному на нем гербу. В этом жесте была клятва: выжить, вернуться и доказать, что даже из тьмы он способен выйти победителем.

Рафаэль сидел на холодной металлической скамье, сжимая в пальцах семейный перстень, словно пытаясь выжать из него тепло прошлого. Металл был тяжёлым, как его мысли. Он закрыл глаза, и воспоминания нахлынули волной.

Перед ним снова стоял отец — высокий, строгий, с голосом, который не терпел возражений.

"Рафаэль, семья — это святое. Но наследником станет Джулиано. Он старший, ему и вести наш дом."

Тогда юный Рафаэль только кивнул. Он уважал решение, понимал, что именно так должно быть. Но всё изменилось в тот день, когда Джулиано отказался.

"Это не моё," — сказал брат, глядя отцу прямо в глаза. Его голос звучал тихо, но твёрдо. — "Я не хочу этой жизни. Пусть Рафаэль займёт моё место. Он сильнее. Он готов."

Рафаэль вспомнил, как мать всплеснула руками, пытаясь возразить, а Мария, тогда ещё девочка с косичками, испуганно смотрела на них, не понимая, почему в доме такой холод.

"Ты серьёзен?" — тогда спросил отец, в голосе которого впервые за долгое время прозвучала не злость, а растерянность.

Джулиано лишь кивнул, отвернувшись, словно уже переступил через что-то внутри себя.

Рафаэль в тот день не сказал ничего. Он просто стоял в тени, ощущая, как на его плечи опускается тяжесть, которой он не просил, но которую теперь должен был нести.

В камере он горько усмехнулся. "Я всегда был тем, кто делает то, что должен. А чем это закончилось? Джулиано живёт своей тихой жизнью, Мария пьёт свой чай в особняке, а я... я здесь."

Он провёл большим пальцем по выгравированному гербу на перстне и выдохнул:

— Значит, это моя судьба. Я никогда не мог уйти... как Джулиано.

Дежурный подошёл к камере, постучал по решётке металлической дубинкой.

— К вам гости, — сказал он сухо, как будто это было обыденным делом.

Рафаэль медленно поднял голову. Он сидел на узкой койке, облокотившись локтями на колени, сжимая в руке семейный перстень. Лицо было напряжено, губа ещё не до конца зажила после удара Виктора, но глаза горели холодным огнём.

— Кто? — его голос прозвучал глухо, словно доносился из глубины самого себя.

— Ваш адвокат, — отрезал дежурный и открыл камеру, давая знак следовать за ним.

Рафаэль поднялся. Внутри у него всё сжалось. Он ненавидел эту тюрьму: запах сырости, металлический звон дверей, гулкий стук ботинок по бетонному полу. Каждый шаг отдавался эхом в коридоре, как будто здание само напоминало ему, что теперь он здесь никто.

«Адвокат… значит, Мария успела позвонить. Или Джулиано подключился? Или это кто-то из старых партнёров?» — мысленно перебирал он варианты, пока дежурный вёл его по длинному коридору.

Они остановились у комнаты для встреч с посетителями. Дежурный открыл дверь и слегка подтолкнул его.

— Давай, Манчини. У тебя двадцать минут.

Рафаэль вошёл. Комната была убогой: металлический стол, два стула и тусклая лампа под потолком, отбрасывающая резкие тени на стены. Но его внимание сразу приковало к себе лицо человека, который ждал его за столом.

— Рад, что ты всё-таки жив, — спокойно сказал адвокат, поправляя манжету своего дорогого пиджака, будто и не замечая тюремной обстановки. — Ну что, Рафаэль, будем вытаскивать тебя из этой ямы?

Рафаэль сел напротив, его взгляд был жёстким, но в глубине глаз мелькнула искра надежды.

— Рассказывай. Что у них на меня есть?

Это был их семейный адвокат — человек, которому Манчини доверяли долгие годы. Алехандро Росселли, высокий мужчина с проседью в аккуратно зачёсанных назад волосах, выглядел так же безупречно, как всегда: дорогой тёмно-серый костюм, идеально выглаженная рубашка, серебряные запонки. Его возраст выдавали лишь глубокие морщины у глаз и лёгкая дрожь в руках, когда он доставал из портфеля папку с бумагами.

Рафаэль сел напротив, наблюдая за ним. В этой убогой комнате для встреч, где тусклый свет выхватывал каждую складку на лице адвоката, Росселли казался чем-то чуждым, словно гость из мира, который остался по ту сторону решётки.

— Рад видеть, что ты держишься, — произнёс Алехандро спокойным, чуть хрипловатым голосом. — Хотя, признаюсь, не думал, что увижу тебя в таком месте.

Глава 2. Тот вечер.

Рафаэль провел пальцами по краю старой фотографии, будто боялся, что изображение может стереться от времени. Бумага немного выцвела, края пожелтели, но лица… лица все еще были отчетливыми. Там он — маленький мальчик, с растрепанной челкой, в аккуратной рубашке и с огромным букетом гладиолусов в руках. Рядом — мать, молодая, красивая, с гордой улыбкой, держащая его за плечо. Отец — в строгом костюме, с чуть суровым, но теплым взглядом, положивший ладонь на его голову. Позади — дядя Джулиано, высокий, уверенный, слегка насмешливый, как всегда, а рядом с ним — Мария, такая живая, смеющаяся, с косичками, держащая в руках бантик от школьного портфеля брата.

Рафаэль вздохнул. В его памяти ожил тот день — солнечный, шумный, пахнущий школьным асфальтом и яблоками из корзины, которую тащила тетя. Он вспомнил, как тогда жаловался, что портфель слишком тяжелый.

– «Ну, ты же теперь ученик, маленький uomo d’onore!» – сказал отец, с улыбкой поправив ему галстук.

Мать присела перед ним на корточки, заглянула в глаза и шепнула:

– «Главное — будь умным и честным. Тогда все получится».

Рафаэль сжал губы, глядя на изображение. В тот момент он был всего лишь мальчишкой, для которого школа казалась целым миром, а за спиной стояла крепкая семья, готовая защищать его от любого ветра.

Теперь же… он был один, с кольцом на пальце, с тенью прошлого и с обвинениями, висящими над ним.

– Как же все изменилось, – пробормотал он вполголоса, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Он снова провел пальцем по лицу матери на фото, как будто надеялся, что прикосновение оживит её улыбку.

Рафаэль невольно улыбнулся, вспоминая тот день. Перед глазами встала картинка: просторная гостиная их дома, запах свежего дерева от шкафа, звонкий смех сестры, и он — маленький мальчик, стоящий на табурете, пока портной на коленях отмечает булавками длину брюк.

Мама, ее звали Лючия, хлопала в ладоши, не скрывая восторга:

– «Посмотрите на него! Просто маленький джентльмен! Мой Рафаэль!» – её глаза блестели гордостью, а в голосе звучала такая нежность, что мальчик расправлял плечи, стараясь выглядеть взрослее, чем был.

Отец, Витторио Манчини — легенда, глава итальянского мафиозного клана, сейчас сдержанный, но явно довольный, подошёл ближе, обошёл его кругом, будто оценивал лошадь на ярмарке, и наконец, произнёс:

– «Ну что ж, теперь в нашем доме два мужчины». – Он крепко похлопал сына по плечу, и в этом жесте чувствовалась гордость и признание.

В тот момент Рафаэль впервые ощутил — он часть чего-то большего, чем просто семья. Он принадлежал роду, у которого была честь, сила и традиции.

Сидя сейчас в холодной камере, он закрыл глаза и будто услышал тот смех, слова отца, материнский голос. В груди кольнуло — ведь именно тогда, в том первом костюме, он впервые по-настоящему поверил, что сможет стать достойным своего имени.

Он шепнул сам себе:

– «И я все еще мужчина… даже здесь. Даже сейчас».

Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, но взгляд оставался тяжелым, устремленным куда-то в прошлое.

Рафаэль прикрыл глаза, и память сама повела его дальше по коридорам прошлого.

… Он увидел себя мальчиком — маленькие ботинки блестят после вчерашней чистки, узел галстука чуть кривой, и мама в последний момент поправляет воротник рубашки. Они выходят из комнаты, внизу уже пахнет свежим хлебом и кофе, доносится звон посуды — утро перед школой.

Они спустились по широкой лестнице. Перила гладкие, отполированные до блеска, и маленькие руки Рафаэля крепко держались за них — он боялся споткнуться в новом костюме. Внизу, у подножия лестницы, их ждали дядя Джулиано и тётя Мария.

Джулиано, высокий, с темными густыми волосами и прямой осанкой, в тот день выглядел особенно торжественно. Он прищурился, осмотрел племянника с ног до головы и ухмыльнулся:

— «Ну что, племяш, теперь точно не мальчик, а маленький сеньор. Осталось только сигару в зубы и — в дело».

Лючия тут же возмущённо шикнула на него, а Рафаэль смутился и покраснел, но где-то глубоко внутри почувствовал гордость.

Тётя Мария, в своём неизменном жемчужном ожерелье, всплеснула руками и наклонилась к мальчику:

— «Ах, какой красавец! Посмотрите на этого джентльмена! Девочки в школе с ума по тебе сойдут».

— «Тётя, перестань!» — буркнул он, пряча глаза в пол, но от этих слов сердце стучало быстрее.

Отец, стоявший рядом, улыбнулся краем губ и бросил:

— «Ну, теперь можно показывать нашего наследника всему свету».

И в тот миг Рафаэль почувствовал, что на него смотрят не просто как на ребёнка, а как на продолжение семьи. Ему словно вручали невидимый факел — ту самую ответственность, которую он потом понесёт всю жизнь.

… Сидя сейчас на холодной скамье камеры, он тихо вздохнул. Перед глазами вновь мелькнула улыбка матери, строгий взгляд отца, смешки Марии, добродушный тон дяди Джулиано.

— «И как всё изменилось…» — прошептал он в пустоту, сжимая в пальцах фотографию.

Рафаэль будто снова оказался в том далёком дне. Он видел, как массивная дверь дома распахнулась, и на улицу вышла вся семья — красивая, ухоженная, собранная. Утро было солнечным, в воздухе витал запах свежескошенной травы и ещё тёплого хлеба от булочной на углу. Соседи, стоявшие у своих ворот, провожали их взглядами — семья Манчини всегда привлекала внимание, в их осанке и походке было что-то от аристократии.

Они направились к припаркованным у дома машинам. Чёрный «Альфа Ромео» отца блестел на солнце, рядом стояла машина дяди — серебристый «Мазерати». Шофёры уже держали двери открытыми.

— «Сегодня особенный день», — сказал отец, кладя руку на плечо маленькому Рафаэлю. Его ладонь была тяжёлой и тёплой, от неё веяло уверенностью. — «Помни, сын, школа — это не только про книги. Там ты научишься жить среди других. Держи голову выше».

— «Он ещё ребёнок, не перегружай его», — мягко улыбнулась мать и поправила Рафаэлю волосы.

Глава 3. Холодные стены, тёплые воспоминания.

Лючия тихо опустилась на мягкий стул у пианино. Это был её самый любимый уголок в доме — рядом с высоким окном, за которым закат уже окрасил небо в розово-золотые тона.
Она провела ладонью по отполированной крышке инструмента, словно приветствуя старого друга.
— «Ну что, начнём, мой верный спутник?» — шепнула она, и кончики её пальцев дрогнули в нетерпении.
Первый аккорд прозвучал робко, словно проверяя настроение хозяйки. Лючия глубоко вздохнула и закрыла глаза. В её голове мелькали мысли:
«Каждый раз, когда я играю, мне кажется, что я возвращаюсь в детство… Когда мама сидела рядом и слушала улыбаясь. Ах, мама, если бы ты знала, как мне не хватает твоего голоса сейчас…»
Она ударила по клавишам чуть сильнее, и мелодия ожила. Ноты переливались то мягкой грустью, то вспыхивающей радостью. Все заворожено слушали ее игру.
— «Лючия, ты опять играешь ту же самую пьесу?» — спросил с ленивой усмешкой, облокотившись о дверной косяк, Джулиано.
Девушка не обернулась, но уголки её губ дрогнули.
— «Может быть. А может, это уже другая история. Ты ведь никогда не слушаешь до конца».
— «Ошибаешься», — неожиданно серьёзно ответил он. — «Я всегда слушаю. Просто делаю вид, что не понимаю».
Лючия открыла глаза, пальцы её всё ещё бегали по клавишам. В её груди разлилось тепло.
— «Значит, ты слышишь то, что я пытаюсь сказать музыкой?»
Джулиано пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое.
— «Может быть, слышу. А может, просто узнаю тебя в каждой ноте».
Музыка продолжала звучать, словно живая. И в этот вечер пианино стало не просто инструментом, а голосом самой Лючии — её радости, тоски и надежд.
Лючия продолжала играть, и казалось, что её пальцы уже не прикасались к клавишам, а просто разговаривали с ними на каком-то особом, только им двоим понятном языке.
Каждая нота вытягивала из глубины её души воспоминания: запах маминого парфюма, шелест тяжёлых юбок, отцовский смех, доносящийся из кабинета, и тихий голос тёти Марии, напевавшей колыбельные. Всё это сливалось в музыку, которая заполняла комнату, делала её живой.
Лючия слегка наклонила голову и прошептала:
— «Если бы вы все сейчас сидели рядом, вы бы поняли, как сильно я вас люблю…»
В коридоре послышался осторожный шорох. Это были слуги. Они остановились у двери, не заходя, но не уходя.
Витторио наблюдал, как играет его жена. Его суровое лицо, привыкшее скрывать чувства, на миг стало мягким. Он вслушивался в мелодию, и сердце его сжималось от чего-то щемящего.
«Она прекрасна… Такая светлая, такая живая. Ради этого стоит терпеть все наши бури», — подумал он и тяжело вздохнул, чтобы дочь его не услышала.
В это время Джулиано тихо встал из-за стола и присел в кресло напротив.
— «Лючия, играй громче. Пусть весь дом услышит», — сказал он с неожиданной серьёзностью.
Девушка улыбнулась, и в её игре появилась новая сила. Музыка поднялась выше, словно хотела вырваться за стены дома и улететь в вечернее небо.
Рафаэль, сидел и слушал. Он бросил взгляд на родителей. И вдруг понял, что это — редкий момент, когда их семья дышит в унисон, когда слова не нужны. Всё сказала музыка.
Даже сейчас, сидя в холодной камере с облупившимися стенами и ржавыми прутьями, Рафаэль слышал её игру. Не просто звуки фортепиано — он слышал дыхание матери, ту нежность, с которой она касалась клавиш, словно разговаривала с ними, как с живым существом.
Он закрыл глаза. Тусклая лампа под потолком исчезла, гулкие шаги надзирателя растворились, и перед ним вспыхнула та комната — просторная, полная мягкого золотистого света. Лючия сидела за своим пианино, чуть наклонив голову, и музыка лилась из её рук, как река, уносящая прочь все тревоги.
«Мама… твоя музыка была моей первой молитвой», — подумал он, стиснув пальцы.
И именно это чувство он однажды вновь пережил — там, в филармонии дяди Джулиано.
В тот вечер зал был переполнен. Хрустальные люстры сияли, как звёзды, шёлковые платья женщин шуршали при каждом движении, а мужчины переговаривались вполголоса, ожидая начала концерта. Рафаэль сидел в первых рядах, по привычке чуть откинувшись в кресле, будто равнодушный наблюдатель. Но как только вышла она — Елена, — всё изменилось.
Девушка села за рояль, и, когда её пальцы коснулись клавиш, сердце Рафаэля ударило сильнее. Музыка была не просто искусной — она была живой. В каждом аккорде слышалось дыхание, в каждой паузе — тайна.
— «Смотри, как играет…» — тихо сказал Джулиано, наклонившись к нему. — «Таких мало. Она не просто исполняет — она разговаривает с залом».
Рафаэль кивнул, но слов найти не смог. Он чувствовал, как будто Елена открывает перед ним дверь в прошлое. Каждая её нота отзывалась эхом в памяти: мама за пианино, её мягкая улыбка, тот редкий вечер, когда весь дом слушал музыку и был един.
«Вот оно… то же самое тепло. Та же правда», — шептал он себе, чувствуя, как в груди рождается странная, непривычная дрожь.
Когда концерт закончился, зал взорвался аплодисментами. Джулиано встал, аплодировал громче всех, что-то восторженно говорил соседям. А Рафаэль сидел неподвижно, только тихо шепнул:
— «Мама…»
Он знал: именно эта музыка — мост между прошлым и настоящим, между его детством и новым чувством, которое он ещё не смел назвать.
И вот теперь, сидя в камере, он снова слышал её игру. Но звуки становились всё тише, глуше — словно пытались пробиться сквозь решётки и бетон.
Рафаэль прижал ладонь к сердцу и с горечью прошептал:
— «Елена… ты для меня теперь как свет сквозь тьму».
Елена…
Он вспомнил её. Как она сидела за роялем в филармонии дяди Джулиано, как свет ламп отражался в её волосах, как пальцы скользили по клавишам так мягко и уверенно, будто она всегда знала, что музыка — её судьба.
Рафаэль закрыл глаза и стиснул зубы. Даже теперь, в камере, с запахом сырости и железа, с тяжестью наручников на душе, он видел перед собой её образ.
— «Елена…» — выдохнул он почти беззвучно.
Он чувствовал, как внутри всё переворачивается. Неужели это из-за неё он оказался здесь? Неужели то, что начиналось с музыки и восхищения, закончилось цепями и решётками?
«Нет… не из-за неё. Это был мой выбор. Но именно она стала точкой, где всё изменилось», — спорил он сам с собой, глядя в пустоту.
Перед внутренним взором всплыла их первая встреча за кулисами, её лёгкая улыбка, чуть смущённый взгляд.
— «Вы… слушали?» — спросила она тогда, поправляя выбившуюся прядь.
— «Слушал», — ответил он сухо, слишком сдержанно, хотя внутри его разрывала буря.
А теперь — каменные стены и чужие голоса за дверью.
Он ударил кулаком по матрасу, почувствовав, как сердце колотится.
— «Если бы не она… может, я никогда бы не пошёл туда, куда пошёл. Не оказался бы втянут в ту игру, из которой нет выхода».
Но в ту же секунду мысль обожгла его:
«Я уверен это не она меня сдала. Это кто-то другой! Разве можно винить её? Она ведь только играла. Она не знала, что её музыка станет для меня ловушкой. Она была светом, … а я сам выбрал шагнуть в тень».
Рафаэль опустил голову, прижал ладонь к виску. Ему казалось, будто Елена снова играет где-то рядом, за тонкой стеной. Каждая нота ударяла по сердцу, заставляя то сжиматься от боли, то замирать от сладкой тоски.
— «Елена… если бы ты знала, где я теперь… услышала бы меня? Простила бы?» — прошептал он.
Ответа, конечно, не было. Только тишина камеры, в которой продолжала звучать её музыка — как напоминание и как приговор.
Вдруг тишину камеры разорвал тяжёлый лязг ключей и скрежет замка. Рафаэль вздрогнул, словно его вырвали из собственных мыслей. Он торопливо сжал в ладони фотографию, ещё раз взглянул на лицо с неё — на улыбку, которая казалась живой, почти осязаемой. Сердце болезненно кольнуло. Он спрятал снимок в карман рубашки, будто это был его последний оберег, и поднял голову.
Дверь камеры распахнулась, и на пороге показался сержант. Его шаги звучали гулко, уверенно, будто он шёл не к человеку, а к делу, которое нужно просто завершить.
— Вставай, — произнёс он сухим, усталым голосом, — тебя вызывают на допрос.
Рафаэль задержал дыхание. Внутри всё сжалось. Он понимал, что за этой дверью — новые вопросы, новые угрозы, новые игры с его судьбой. И всё же он не хотел показывать слабости.
— А что, без меня там скучно? — усмехнулся он, стараясь звучать так, будто допрос для него — пустяк. Но в голосе дрогнула нотка, выдавшая напряжение.
Сержант посмотрел на него холодным взглядом.
— Шутки оставь для друзей. Здесь они неуместны.
Рафаэль поднялся медленно, словно проверяя каждое движение. Он провёл рукой по волосам, поправил воротник, будто собирался не на допрос, а на встречу с кем-то важным. В груди глухо билось сердце, но снаружи он оставался почти спокойным.
«Не сломаться. Не показать… Они ждут этого. Но я должен держаться», — говорил он, себе мысленно, чувствуя, как пальцы невольно ищут в кармане уголок фотографии.
Сержант сделал шаг в сторону, пропуская его.
— Давай, шагай. И без фокусов.
Рафаэль прошёл мимо, ощущая на себе тяжёлый взгляд. Его шаги эхом раздавались в коридоре тюрьмы, где стены пахли холодом и железом. В голове всё ещё звучала музыка Елены, как призрак, который не отпускал его даже в этот момент.
— Ну что, Елена… — прошептал он едва слышно самому себе. — Теперь посмотрим, к чему приведёт эта партия.
И шагнул навстречу допросу.
Рафаэль вошёл в комнату, и сразу же его накрыла тяжёлая, вязкая тишина. Стены были серыми, лишёнными какой-либо жизни, единственная лампа под потолком била в глаза ярким светом, отчего помещение казалось ещё более мрачным. Воздух пах холодным металлом и чем-то прелым — словно сама атмосфера пропиталась отчаянием тех, кто здесь бывал до него.
За столом сидели двое. Мужчина — высокий, с густыми бровями и усталым лицом, словно он видел слишком много грязи этого мира и давно перестал удивляться человеческим слабостям. Женщина — холодная, собранная, с цепким взглядом тёмных глаз, которые изучали Рафаэля так, будто пытались прочитать каждую его мысль до того, как он её произнесёт.
Он узнал их сразу. Те самые, что ворвались в его особняк той ночью. Те, чьи шаги гулко раздавались по мраморным полам, когда его жизнь рушилась на глазах.
— Садись, — сухо бросил мужчина, указав на металлический стул напротив.
Рафаэль не спешил. Он сделал несколько медленных шагов, выдерживая паузу, будто играл роль на сцене. Его глаза блеснули вызовом.
— Вы умеете устраивать встречи, господа. Почти как у нас дома… Только сервировки не хватает.
Женщина едва заметно усмехнулась, но взгляд её остался холодным, как лезвие ножа.
— Здесь нет места для остроумия. Ты прекрасно понимаешь, зачем мы тебя позвали.
Рафаэль сел, облокотился на стол, скрестил руки. Его пальцы нервно нащупали в кармане фотографию — ту самую, которую он спрятал в камере. Это придавало сил, хотя сердце билось всё быстрее.
— Нет, не понимаю, — ответил он нарочито спокойно. — Ворвались в мой дом, перевернули всё вверх дном, увезли меня… и даже не объяснили, в чём, собственно, моя вина. Разве что в том, что я слишком богат?
Мужчина наклонился вперёд, его глаза сверкнули.
— Твоя вина в том, что кровь течёт по твоим улицам. В том, что люди гибнут, пока ты сидишь в своём дворце. Ты думаешь, мы ничего не знаем? У нас есть свидетели. Есть документы. Есть всё, что нужно, чтобы тебе не выйти отсюда.
В груди Рафаэля что-то дрогнуло, но на лице он сохранил лёгкую усмешку.
— Свидетели? Документы? — он качнул головой. — Я слышал это столько раз, что мог бы сам читать ваши допросы. Но знаете, что меня удивляет? Вы говорите о моей вине… а сами вторглись в мой дом, словно воры. Кто после этого преступник — вы или я?
Женщина резко перебила его, наклонившись ближе.
— Хватит игры, Рафаэль. Мы знаем про Елену.
Его сердце словно ухнуло вниз. Пальцы крепче сжали фотографию в кармане. Он поднял взгляд, стараясь, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, но в глубине глаз на миг мелькнула боль.
— Елена? — тихо произнёс он. — Оставьте её в покое. Она не имеет к этому никакого отношения.
Мужчина и женщина переглянулись. Они уловили реакцию.
В этот момент Рафаэль понял: допрос только начинается. И главное — теперь всё будет не про бизнес, не про власть… а про тех, кого он любил.
Елена сидела в соседней комнате, за длинным узким столом, уставленным мониторами. Экранов было несколько, и на каждом из них отражался разный угол комнаты для допросов: общий план, крупные планы лиц, руки, детали движений. Свет от мониторов холодно освещал её лицо, подчеркивая резкость скул и напряжённость взгляда.
На первый взгляд она выглядела безупречно спокойной — ровная осанка, скрещённые руки, тонкая линия губ. Но внутри буря рвалась наружу. Она слышала его голос, эти знакомые интонации — чуть насмешливые, чуть усталые, с тенью боли, — и сердце предательски сжималось.
“Рафаэль… если бы ты знал, что всё это — моя работа. Если бы ты понял, что именно я принесла те документы, что привели тебя сюда… Ты бы меня возненавидел. А может, и уже ненавидишь, сам того не осознавая.”
На одном из мониторов Рафаэль поднял взгляд, в его глазах блеснул вызов, и Елена на секунду забыла, что сидит в роли наблюдателя. Перед глазами вспыхнула память — тот вечер в филармонии дяди Джулиано, где всё началось. Его взгляд тогда был похожим: внимательным, прожигающим, будто он хотел увидеть её насквозь. Именно это и пугало её больше всего.
— Он держится, — вполголоса сказала Елена, обращаясь к коллеге, который сидел рядом и делал заметки. — Но смотрите на его руки. Он нервничает. Прячет что-то в кармане.
— Фотографию, — хмыкнул коллега, не отрываясь от клавиатуры. — Думаете, там мать? Или… вы?
Елена резко повернулась к нему, взгляд её стал острым как лезвие.
— Не ваше дело.
Коллега усмехнулся, но спорить не стал. Она снова вернулась к мониторам. На экране Рафаэль разговаривал с мужчинами-детективами, парируя, бросая вызовы, и всё же его голос дрожал едва уловимо.
“Ты сильный, Рафаэль. Слишком сильный. И потому опасный. А я… я должна довести это до конца.”
Но внутри нарастал конфликт: долг детектива и чувства женщины сталкивались друг с другом, словно два мира, которые никогда не смогут стать единым целым.
Она прижала пальцы к губам, стараясь унять дыхание.
— Прости меня… но выбора у меня не было.
Её голос прозвучал еле слышно, так тихо, что даже сосед не обратил внимания. Но в этот миг ей казалось: Рафаэль услышал её. Будто через все стены, камеры и микрофоны, он уловил её невысказанное признание.
Инга придвинулась к столу, и металлические ножки противно заскрипели по полу, словно подчеркивая её напор. Она положила ладонь на папку с документами и чуть наклонилась вперёд, её холодный, безжалостный взгляд вонзался в Рафаэля как иглы.

Глава 4. Цена первого шага.

Вскоре веки Рафаэля стали тяжелеть. Мысли путались, одна перебивала другую, пока не начали растворяться в темноте. Он боролся со сном, но усталость взяла верх.

Холодная скамья, казалось, больше не давила на тело, тюрьма отступала, а сознание медленно ускользало туда, где он снова был свободен.

Он провалился в полусон, и перед глазами возник знакомый образ — мягкий свет ламп, звук пианино. Ему показалось, что он снова в большом зале особняка, и мать сидит у рояля. Она повернулась к нему и сказала тихо, почти шёпотом:

— Рафаэль, не бойся. Мы всегда рядом.

Его губы дрогнули во сне, будто он хотел ответить, но слова застряли в горле.

Следом пришёл другой образ — Елена. Она играла ту же мелодию, что и его мать, но её глаза смотрели прямо на него. И голос прозвучал — ясный, нежный, но с оттенком боли:

— Ты всё равно не поймёшь…

— Нет… — прошептал Рафаэль сквозь сон и чуть заметно дёрнул рукой, будто хотел протянуть её к ней. — Я понимаю. Я всё понимаю.

В уголке камеры сержант, заглянувший на обход, услышал его бормотание и усмехнулся, качнув головой.

— Все вы тут одинаковые… Сначала сильные, потом во сне начинаете разговаривать сами с собой, — пробормотал он, закрывая дверной глазок.

Рафаэль же погрузился глубже. Его дыхание стало ровным, лицо — спокойнее, но внутри сна всё было тревожно и светло одновременно. Там жили его призраки, его любовь, его семья. Всё, что он боялся потерять окончательно.

«Если это сон… не хочу просыпаться», — пронеслось у него в голове, прежде чем тьма накрыла остатки сознания.

Сон постепенно окутал его, и тёмные стены камеры растворились, уступая место свету, запахам и звукам давно минувших лет.

Он снова был мальчиком. За окном ярко светило солнце, в воздухе пахло горячим хлебом из булочной на углу, а двор наполнялся звонкими детскими голосами. Рафаэль бежал по школьному коридору, туго застёгнутый галстук натирал шею, но ему было всё равно — он опаздывал на урок.

— Рафаэль! Подожди! — крикнул знакомый голос позади.

Он обернулся и увидел Антонио — тогда ещё ребенка, задиристого, с вечной ухмылкой. Тот догнал его и хлопнул по плечу.

— Ты опять краснеешь, когда учительница смотрит на тебя! Не притворяйся, я видел!

Рафаэль замялся, покраснел ещё сильнее.

— Глупости. Мне просто… она кажется доброй.

— Доброй? — Антонио расхохотался. — Она тебя завтра же в угол поставит, если забудешь тетрадь. Вот увидишь!

Они вдвоём вбежали в класс. Дети уже сидели за партами, а у доски строгая синьора Россини поправляла очки. Её глаза тут же уставились на запыхавшегося Рафаэля.

— Сеньор Манчини, — протянула она ледяным голосом, — и снова опоздание. Что на этот раз?

Рафаэль сглотнул и попытался выпрямиться.

— Прошу прощения, синьора. Я… помогал маме. Она сказала, что я должен быть сильным мужчиной.

На лицах детей пробежала улыбка, кое-кто тихо прыснул. Учительница приподняла бровь и задержала на нём взгляд чуть дольше, чем обычно. В её строгих глазах промелькнула тень тепла, но она тут же спрятала её за холодной маской.

— Садись. Но учти: сила мужчины — в дисциплине, а не в опозданиях.

Рафаэль опустился за парту, стараясь спрятать улыбку. В душе его переполняла гордость — не за то, что сказал, а за то, что вспомнил слова матери.

Во сне он снова услышал её голос, мягкий и тёплый, будто доносившийся откуда-то издалека:

— Ты наш мальчик, Рафаэль. Никогда не забывай, кто ты есть.

Он повернул голову к окну и увидел себя самого — маленького, с сияющими глазами, полными надежд. И в тот момент сердце взрослого Рафаэля, спящего на холодной скамье камеры, болезненно сжалось.

— Я помню… мама… — прошептал он во сне, его губы чуть дрогнули, и на мгновение суровое лицо смягчилось.

Сон вдруг стал иным — светлый школьный класс потемнел, словно за окнами внезапно опустился густой вечер. Солнечные лучи, только что игравшие на партах, погасли, и лампы под потолком мерцали, как больничные.

Рафаэль сидел за партой, ощущая странный холод в воздухе. Вдруг сосед по парте — Антонио, мальчик с чёрными кудрями и серьёзным взглядом — медленно повернулся к нему. Его лицо было бледным, словно маска, а голос прозвучал низко, слишком взрослым для ребёнка:

— Нужно отвечать за то, что сделал.

Рафаэль замер. В груди что-то сжалось, он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли.

И тут Антонио встал. Его шаги по деревянному полу отдавались гулким эхом, будто они звучали не в классе, а в пустом коридоре тюрьмы.

Учительница Россини тоже повернулась к нему. В её глазах не было уже ни строгости, ни мягкости — только пустота.

— Отвечай… — произнесла она, и её голос подхватили остальные.

— Нужно отвечать… — эхом загудели дети, один за другим вставая со своих мест.

Они двигались медленно, шаг за шагом, и их глаза не моргали. Рафаэль почувствовал, как страх сжимает его изнутри.

— Нет… Я ничего… — он попытался подняться, но ноги будто приросли к полу. Его сердце билось так громко, что он слышал его стук в висках.

— Отвечать… отвечать… — всё громче повторяли они, подходя ближе. Их голоса сливались в зловещий хор.

Учительница протянула к нему руку, её пальцы стали длиннее, тоньше, словно когти.

— Ты должен…

— Нет! Я не виноват! — выкрикнул Рафаэль, отчаянно закрывая голову руками.

Но хор гудел всё громче, и дети обступили его тесным кругом, их лица искажались, вытягивались, словно превращались в маски. Их глаза светились бледным светом.

— Отвечай…

Рафаэль резко дёрнулся на своей жёсткой скамье в камере и вскрикнул пробуждаясь. Лоб был мокрым от пота, сердце колотилось, дыхание сбивалось. Он обхватил голову руками, пытаясь осознать, что это был сон.

— Чёрт… — выдохнул он хрипло. — Это всего лишь сон…

Но слова Антонио всё ещё звенели у него в ушах как приговор:

«Нужно отвечать за то, что сделал».

Глава 5. Когда судьба слышит.

Рафаэль уже собирался пройти мимо барной стойки, как вдруг его взгляд зацепился за фигуру в форме охранника. Мужчина выглядел лет на тридцать пять, но в его облике было что-то неуловимо чужое.
Он стоял не так, как остальные охранники: не с расправленными плечами и внимательным взглядом, а чуть ссутулившись, словно пытался слиться со стеной. Его глаза постоянно метались по сторонам — от игроков к официанткам, от бармена к дверям.
«Странный он… остальные держатся уверенно, а этот будто чего-то ждёт. Или кого-то», — подумал Рафаэль, напрягшись.
Мужчина поправил кобуру на поясе, потом быстро сунул руку в карман и достал маленький сложенный клочок бумаги. Он оглянулся, убедился, что никто не смотрит, и незаметно скользнул ближе к посетителю у барной стойки — тому самому в сером костюме, который до этого нервничал под взглядом Рафаэля.
Рафаэль сжал зубы и сделал вид, что просто интересуется винной картой, висящей на стене. Но взгляд его был прикован к рукам охранника.
— «Тсс… держи, только не здесь», — услышал он приглушённый шёпот.
Посетитель кивнул и принял записку так ловко, что любой посторонний мог бы не заметить. Но Рафаэль заметил.
В груди у него всё похолодело.
«Это он. Крыса. Отец был прав — кто-то из своих. Нужно проследить за ним. Но… а если меня вычислят?»
Внутри спорили два голоса. Один шептал: «Не вмешивайся, скажи отцу». Другой кричал:
«Сейчас твой шанс доказать, что ты достоин имени Манчини».
Рафаэль сделал шаг вперёд. В это время Педро незаметно оказался рядом, словно почувствовал его намерение.
— Молодой синьор, — прошептал он негромко, — осторожнее. Если решите действовать, то делайте это умно.
Рафаэль стиснул кулаки, не сводя глаз с охранника.
— Я не позволю крысе уйти, — произнёс он тихо, но решительно.
В этот момент охранник и мужчина в костюме двинулись к выходу из зала.
«Сейчас или никогда», — мелькнуло у него в голове.
Рафаэль замер, стараясь не выдать себя, но его взгляд цепко держался за фигуру охранника. В движениях того было что-то неестественное: каждый шаг выглядел слишком осторожным, будто он шёл по тонкому льду.
«Обычный охранник так не двигается. Настоящие уверены в себе — они глядят прямо, не боясь встречных взглядов. А этот словно вор, пробравшийся в собственный дом», — подумал Рафаэль, напрягаясь.
Охранник оглянулся. На мгновение их глаза встретились. Рафаэль почувствовал, как внутри всё похолодело. Но он тут же отвернулся, схватив с подноса бокал воды, будто был обычным гостем.
— Чёрт… — прошептал он себе под нос. — Чуть не спалился.
Официантка, проходившая мимо, удивлённо посмотрела на него.
— Синьор, всё в порядке?
Рафаэль натянуто улыбнулся.
— Конечно, всё прекрасно. Просто… задумался.
Он сделал вид, что отвлёкся, но краем глаза продолжал следить. Охранник обменялся коротким взглядом с мужчиной в сером костюме. В этом взгляде было слишком много смысла: тайное понимание, скрытая договорённость.
«Они связаны. Но чем? И зачем записка? Если я подойду слишком близко — они поймут. Нужно действовать умнее».
Рафаэль сделал несколько шагов в другую сторону, притворившись, что рассматривает картины на стене. Внутри его раздирала смесь азарта и страха.
«Отец сказал: наблюдай и докладывай. Но что, если я смогу раскрыть всё сам? Тогда он наконец-то признает, что я готов к делу».
Он глубоко вдохнул и прошептал:
— Ладно, крыса… посмотрим, куда ты меня выведешь.
Охранник снова двинулся к выходу из зала. Рафаэль тихо, почти неслышно для остальных, пошёл следом, стараясь держаться в тени и не привлекать внимание.
Мужчина в форме охранника двинулся прочь от зала — не торопясь, но и не слишком уверенно. Каждый его шаг выдавал нервозность: то он поправлял кобуру, то по привычке касался кармана, где недавно пряталась записка. Взгляд его постоянно метался — по сторонам, в потолок, к зеркалам.
Рафаэль, стараясь держаться на расстоянии, шагал следом. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, словно в ушах звенит тревожный колокол.
«Он знает, что за ним могут следить. Он привык оглядываться. Но не привык, что за ним идёт я», — сжимал мысли Рафаэль, стараясь не спугнуть добычу.
Проходя мимо, официантка едва не задела его подносом.
— Осторожнее, синьор, — мягко улыбнулась она.
— Простите, — прошептал Рафаэль, но взгляд не отрывался от охранника.
Мужчина свернул в узкий коридор. Там было темнее, лишь редкие лампы бросали блеклый свет на ковёр. Коридор пах табаком и дорогим воском для мебели.
Рафаэль замедлил шаги, чтобы не звучать громче. В груди всё сильнее нарастало напряжение.
«Если он меня заметит — конец. Но если я его упущу, отец никогда мне не простит. Я должен идти до конца».
Охранник резко остановился и снова оглянулся. Рафаэль тут же пригнулся, сделав вид, что поправляет шнурок. Его сердце едва не выпрыгнуло из груди.
— Чёрт… ещё чуть-чуть, и он меня увидел бы, — прошептал он сквозь зубы.
Охранник постоял секунду, нахмурившись, а затем продолжил путь, ускорив шаг. Рафаэль выдохнул и снова двинулся за ним.
Впереди показалась массивная дверь с золотой табличкой «Служебное помещение». Мужчина толкнул её плечом, обернулся в последний раз и скрылся за ней.
Рафаэль замер в нескольких шагах. В ушах стучала кровь.
«Там. За этой дверью. Ответы… или смерть. Что теперь, Рафаэль? Ты сын Манчини или испуганный мальчишка?»
Он провёл рукой по волосам, выпрямился и шагнул ближе.
— Ладно, посмотрим, крыса, — прошептал он. — Теперь мы один на один.
Рафаэль, затаив дыхание, осторожно приоткрыл дверь. Скрип петель показался ему оглушительным, и сердце болезненно дернулось в груди. Он выглянул наружу: узкий тёмный переулок, влажный асфальт поблёскивал в свете фонарей, откуда-то с крыши капала вода.
Из тени вышел тот самый охранник — молодой мужчина, на вид уверенный, но его движения выдавали напряжение. Он обернулся по сторонам, будто проверяя, нет ли свидетелей.
— Что он задумал?.. — подумал Рафаэль, стараясь не шевелиться.
И тут к черному ходу плавно подкатила тёмная машина с тонированными стёклами. Фары едва осветили стены, отбрасывая зловещие блики. Двигатель тихо урчал, словно зверь, готовый сорваться с цепи.
Охранник сделал шаг вперёд. Дверь машины приоткрылась, и оттуда высунулась мужская рука в дорогом кожаном перчатке.
— Ну что? — донёсся глухой голос из салона.
Рафаэль напрягся, прислушиваясь к каждому слову.
Охранник вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумажку. Та самая записка, которую он незаметно получил в зале казино!
— Вот, — произнёс он тихо, с каким-то облегчением. — Передали как договаривались.
Рука в перчатке взяла записку, пальцы на секунду задержались, будто проверяя её толщину, не спрятано ли внутри что-то ещё.
— Хорошо. — Голос из машины стал холодным и сухим. — Продолжай так же, и скоро получишь своё. Но запомни: ошибка нам не нужна.
Охранник нервно сглотнул кивая.
— Понял. Я осторожен.
Рафаэль сжал кулаки. Внутри всё кипело.
«Значит, это он… крыса. Но кто сидит в машине? Что в записке? Нужно узнать больше, иначе отец не поверит мне на слово».
Машина тихо тронулась и, не включая фар, скрылась в темноте переулка. Охранник ещё мгновение стоял, переводя дух, затем, оглянувшись, быстрым шагом вернулся внутрь казино.
Рафаэль сделал шаг назад, стараясь переварить увиденное. В груди всё горело: азарт, страх и решимость смешались в один вихрь.
— Теперь у меня есть зацепка, — прошептал он. — Осталось только довести дело до конца.
Рафаэль осторожно прикрыл дверь черного хода, задержал дыхание, чтобы шум не выдал его присутствия, и тихо вернулся внутрь. В казино всё было по-прежнему: звон монет, смех игроков, шелест карт, приглушённые голоса. Но для Рафаэля теперь всё вокруг изменилось — он видел только одну цель.
«Теперь я знаю, кто крыса. Но рано показывать отцу. Нужно доказательство. Нужно понять, с кем он связан…» — мысли роились в голове, пока он пробирался через толпу.
Он держался на расстоянии, но не сводил глаз с охранника. Тот вернулся на своё место, пытаясь выглядеть спокойным и занятым. На его лице застыла привычная маска равнодушия, но Рафаэль видел — в глазах мелькала тень беспокойства.
— Спокойнее, Рафаэль, — шептал он сам себе, делая вид, что просто гуляет по залу. — Если он почувствует слежку, всё пропало.
Охранник обошёл зал, проверяя столы и автоматику, останавливался возле игроков, делал замечания дилерам. Всё выглядело естественно, но теперь каждое его движение Рафаэль воспринимал иначе. Каждое короткое «всё нормально» или «следи внимательнее» звучало как ложь.
В какой-то момент мужчина остановился у бара, заказал себе стакан виски и сделал вид, что пьёт спокойно. Но пальцы, обхватившие стакан, выдавали его — они слегка дрожали.
Рафаэль, устроившись за соседним игровым автоматом, притворялся, будто увлечён игрой. Монеты в руках казались тяжёлыми, а экран с яркими огнями — пустым. На самом деле он внимательно следил за каждым взглядом охранника, за каждым его шагом.
«Он знает, что рискует. Но всё равно играет в свою игру. Что же в этой записке? И кому он её передал?» — размышлял Рафаэль, сдерживая желание прямо сейчас подойти и вцепиться ему в горло.
Охранник вдруг поднял глаза и на миг задержал взгляд в его сторону. Сердце Рафаэля ухнуло вниз.
— Чёрт… заметил? — губы сами прошептали.
Но мужчина тут же отвёл глаза, сделал глоток виски и вернулся к своим делам. Рафаэль тихо выдохнул, но внутри всё ещё дрожало.
Он понимал: игра становится опасной. Нужно действовать осторожнее, чем когда-либо.
Рафаэль следил — неотрывно, напряжённо, словно каждая клетка его тела превратилась в глаза. Он старался не привлекать внимания: то делал вид, что интересуется игрой за рулеткой, то задерживался возле бара, будто выбирая напиток, то якобы лениво прохаживался по ковровым дорожкам казино. Но взгляд его постоянно возвращался к одному человеку — к охраннику.
«Ты что-то скрываешь… Я это вижу. И рано или поздно ты себя выдашь», — думал он, сжимая кулаки в карманах.
Мужчина в форме ходил по залу, как и положено, но Рафаэль чувствовал: в каждом его движении было слишком много напряжения, словно он боялся, что его разоблачат. Он часто оглядывался, мельком косился на двери и явно пытался убедиться, что его никто не преследует.
Рафаэль шёл за ним на расстоянии, выбирая такую траекторию, чтобы не пересекаться с его прямым взглядом. Иногда он притормаживал у игрового стола, наклонился к картам и будто слушал объяснения дилера, но на самом деле украдкой следил, как охранник разговаривает с барменом или останавливается рядом с другими сотрудниками.
— Улыбайся, Рафаэль, — прошептал он сам себе, пытаясь натянуть на лицо спокойное выражение. — Ты просто ещё один игрок, ещё один сын богатого папочки, которому скучно.
Охранник вдруг остановился у входа в VIP-зал. Взгляд его стал сосредоточенным, губы шевельнулись — будто он тихо что-то пробормотал. Рафаэль сделал вид, что его внимание привлекла витрина с дорогим вином, но сердце билось так сильно, что казалось, его стук вот-вот услышат все вокруг.
«Что он задумал? Почему стоит там так долго? Ждёт кого-то?»
Секунда. Другая. Третья. И вдруг мужчина резко развернулся. Его глаза скользнули по залу, задержались на мгновение на Рафаэле.
В этот момент Рафаэль почувствовал, как по его спине пробежал холодок.
«Неужели понял, что я за ним слежу?…»
Но охранник тут же отвернулся, шагнул в сторону служебного коридора и исчез.
Рафаэль выругался себе под нос и поспешил за ним, стараясь идти так же небрежно, как и раньше, хотя внутри всё сжималось от напряжения.
Рафаэль пошёл за ним, стараясь держать ровный шаг, чтобы не выдать спешки. Его глаза напряжённо следили за каждым движением охранника, а сердце стучало так, будто отбивало тревожный сигнал.
Коридор был тускло освещён: редкие лампы под потолком разливали жёлтый, почти больничный свет. Шум и блеск казино остались позади, здесь царила совсем иная атмосфера — тишина, прерываемая лишь далёким жужжанием вентиляции и шагами по каменному полу.
Рафаэль держался на расстоянии. Он шёл осторожно, стараясь ступать мягко, словно хищник на охоте.
«Нельзя, чтобы он меня заметил… хотя, возможно, уже заметил. Если это крыса, он будет начеку», — думал он, напряжённо вглядываясь в широкую спину мужчины в форме.
Охранник то и дело оборачивался, будто проверяя, один ли он здесь. Рафаэль едва успевал прятаться за выступы стен или двери подсобных помещений, делая вид, что он просто заблудившийся посетитель.
— Давай же, — шепнул он сам себе сквозь зубы. — Покажи, что скрываешь.
И вот, охранник остановился возле тяжёлой металлической двери. Он достал из кармана ключ, оглянулся по сторонам — на этот раз особенно внимательно, — и начал открывать замок.
Рафаэль затаил дыхание. Он прижался к стене, чувствуя, как холодный бетон впивается в спину, и приготовился.
«Сейчас я узнаю правду…»
Рафаэль вошёл в полутёмную комнату и замер, словно налетел на невидимую стену. Его взгляд сразу упал на массивное кресло из красного бархата, в котором, развалившись с величественным спокойствием, сидел его отец, Витторио Манчини. Свет от лампы падал на его лицо, выделяя суровые скулы и тяжёлый взгляд.
Рядом, прямо у подлокотника кресла, стоял тот самый охранник, за которым Рафаэль следил всё это время. Его форма сидела идеально, взгляд был твёрдым, но на губах появилась лёгкая, почти издевательская улыбка.
— Поздравляю, сын мой, — медленно произнёс Витторио, откинувшись назад и сцепив пальцы в замок. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась скрытая сила, от которой по спине пробегал холодок. — Ты прошёл испытание.
Рафаэль растерянно моргнул, не веря своим ушам. Его дыхание сбилось, а мысли путались.
— Испытание?.. — выдохнул он, переводя взгляд то на отца, то на охранника. — Но… крыса?.. Он...
Витторио усмехнулся, уголки губ чуть дрогнули, но в глазах оставалась суровая серьёзность.
— Знакомься, — он сделал жест рукой, — это Кристофер. Один из моих самых верных людей. Сегодня он играл роль крысы.
Охранник слегка поклонился, его глаза блеснули ироничным огоньком.
— Приятно познакомиться, синьор младший Манчини, — сказал он с лёгким акцентом, и в голосе его звучала сдержанная насмешка, будто он прекрасно понимал, как запутал Рафаэля.
Рафаэль ощутил, как в груди всё сжалось. Он то ли выдохнул, то ли усмехнулся от облегчения, но больше всего его захлестнула смесь злости и гордости.
— Так это... всё было постановкой? — спросил он, с трудом сдерживая дрожь в голосе.
— Да, сын, — твёрдо сказал Витторио, вставая из кресла. Его высокий силуэт навис над обоими мужчинами. — Я должен был проверить тебя. В этом мире не бывает доверия без проверки. Ты должен учиться видеть то, что скрыто, и отличать правду от игры.
Отец подошёл ближе, положил тяжёлую руку на плечо Рафаэля и заглянул ему прямо в глаза:
— Сегодня ты сделал первый шаг. Запомни: в семье Манчини доверие — это высшая ценность. Но оно стоит крови и испытаний.
Рафаэль кивнул, чувствуя, как слова отца будто впечатываются в его сознание.
«Испытание... Значит, всё только начинается», — подумал он, глядя на Кристофера, который всё ещё стоял рядом, холодно и внимательно, словно напоминая, что урок окончен, но экзамен только начинается.
— Очень рад знакомству, — с лёгкой, но уверенной улыбкой произнёс Кристофер, протягивая крепкую ладонь. Его голос звучал спокойно, в нём не чувствовалось ни капли напряжения, словно вся эта игра с «крысой» и погоней была для него обычной частью работы.
Рафаэль, всё ещё чувствуя остатки адреналина в крови, секунду колебался. Его взгляд упал на протянутую руку: широкая ладонь, мозоли на пальцах — человек, который привык не только стоять у дверей, но и действовать.
— Я тоже… — тихо произнёс Рафаэль, и пожал руку.
Рукопожатие оказалось крепким, даже испытующим. Кристофер смотрел прямо в глаза, будто хотел проверить, не дрогнет ли юноша, не отведёт ли взгляд. Рафаэль сжал пальцы сильнее, отвечая тем же. В груди у него вспыхнула искра гордости: «Я больше не мальчик, я Манчини. И я выдержу».
Кристофер едва заметно кивнул, угол его губ дрогнул в тени ухмылки.
— Хорошая хватка. Витторио, похоже, твой сын растёт настоящим мужчиной.
Отец усмехнулся, скрестив руки на груди. Его глаза блеснули удовлетворением.
— Я никогда в этом не сомневался. В нём течёт кровь Манчини.
Рафаэль почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — смесь гордости и странного волнения. Он понимал, что только что сделал первый шаг в мир, из которого пути назад уже не будет.
— Спасибо, — произнёс он, слегка кивнув. — Я не подведу.
Витторио сделал шаг вперёд и положил руку сыну на плечо.
— Запомни этот день, Рафаэль. Сегодня ты вошёл в круг доверенных. С этого момента на тебе не только честь, но и ответственность семьи.
Слова отца прозвучали как присяга. Рафаэль кивнул, чувствуя, что его сердце бьётся уже не так быстро, но сильнее, чем прежде.
«Я должен доказать им, что достоин. Достоин быть Манчини».
Вот так и началось их знакомство и дружба — с рукопожатия, которое стало символом доверия и будущего пути. Тогда, юный и полный азарта, Рафаэль ещё не знал, что этот момент останется в его памяти навсегда, отпечатается в сознании так ясно, будто произошло вчера.
Теперь же, сидя в камере за толстыми железными дверями, он возвращался к этому мгновению снова и снова. Тусклый свет лампы, запах сырости и холодный бетон стен будто исчезали, уступая место той комнате, где отец с лёгкой усмешкой представлял ему Кристофера.
Рафаэль сидел на жёсткой скамье, опершись локтями о колени, и смотрел в пол. Его губы чуть заметно шевелились, словно он разговаривал с самим собой:
— Вот так всё началось…
В его голове оживали голоса. Тёплый, но суровый голос отца: «Запомни этот день, Рафаэль. Сегодня ты вошёл в круг доверенных».
И спокойный, уверенный голос Кристофера: «Хорошая хватка. Витторио, твой сын растёт настоящим мужчиной».
Рафаэль усмехнулся, почти горько.
— А теперь этот «мужчина» сидит за решёткой, — пробормотал он вполголоса, и эхо тихо разнесло его слова по камере.
Но в груди что-то дрогнуло. Воспоминание о том моменте — о том, как началась его дружба с Кристофером — не только согревало, но и мучило.
«Ты помнишь, Рафаэль? — словно спрашивал голос внутри. — Ты тогда клялся, что не подведёшь. Ты тогда верил, что достоин быть Манчини. Что же теперь?»
Он глубоко вдохнул, провёл рукой по лицу и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыл отец — величественный, спокойный, всесильный. И рядом Кристофер, крепкий и надёжный, тот, кто стал для него не просто другом, но и тенью, спутником в делах семьи.
— Всё помню, — прошептал Рафаэль в темноту. — Каждое слово, каждый взгляд. Даже сейчас… спустя столько лет.
И тишина камеры будто откликнулась ему, замыкая его мысли в замкнутый круг воспоминаний.
Тишина камеры, в которой Рафаэль блуждал по собственным воспоминаниям, вдруг начала рассеиваться. Сначала он уловил лёгкий скрип — словно где-то в коридоре открыли дверь. Потом послышались приглушённые голоса, короткие команды, а вскоре — размеренный стук сапог по каменному полу.
Участок постепенно оживал. Сменялась ночь, и с рассветом дежурные начали выходить на свои посты. Металлические замки звякали, где-то щёлкнула решётка, заскрипела дверь.
Рафаэль поднял голову. В сердце что-то ёкнуло: привычный утренний ритуал напоминал ему, что свобода — в каких-то шагах отсюда, но недостижима.
Он уловил шаги — уверенные, неспешные. Это был тот самый сержант, дежурный, которого Рафаэль уже знал по голосу и походке. Шаги отдавались эхом по пустому коридору, всё ближе и ближе.
— *«Ну вот, начинается новый день в аду»*, — мрачно усмехнулся Рафаэль про себя.
Ключи звякнули на связке, послышался кашель и хрипловатый голос:
— Подъём, Манчини…
Рафаэль медленно сел, опираясь руками о жёсткую скамью. Лицо его оставалось спокойным, почти равнодушным, но внутри он чувствовал, как снова наваливается груз неизвестности.
— Уж не ждали? — произнёс он устало, но с лёгкой иронией, глядя на решётку.
Сержант подошёл ближе, его силуэт заслонил тусклую лампу в коридоре.
— Сегодня у тебя снова допрос. Надеюсь, в этот раз будешь по сговорчивее.
Рафаэль усмехнулся, качнув головой.
— Я всегда разговорчив, сержант. Только не уверен, что вы умеете слушать.
Сержант хмыкнул, покачал связкой ключей, а затем громко щёлкнул замок.
Рафаэль поднялся, расправил плечи и сделал шаг к выходу. Его лицо оставалось холодным, но в глазах мелькнул огонёк:
*«Ещё один раунд. Посмотрим, кто кого».*
Скрип шагов остановился прямо у его камеры. Рафаэль поднял взгляд — за решёткой стоял тот же сержант, крепкий мужчина лет сорока, с усталым лицом и тяжёлым взглядом человека, который слишком давно работает среди чужих грехов. В руках он держал алюминиевый поднос, на котором стояла пластиковая миска с кашей, кружка и кусок хлеба.
— Завтрак, — коротко бросил сержант, заглянув внутрь.
Рафаэль медленно поднялся с узкой койки. Его движения были ленивыми, но точными, словно он экономил каждое усилие. Подошёл ближе к решётке, прищурился, глядя на еду.
— Пахнет... как всегда, — усмехнулся он. — Металл, пыль и тоска.
Сержант фыркнул, скривив губы.
— Не нравится — не ешь. Не ресторан тут.
— Да уж, — Рафаэль взял поднос, осторожно, чтобы не задеть пальцы о прутья. — Ресторанов у меня теперь нет. Только клетка и утренние деликатесы от шеф-повара тюрьмы.
Он поставил поднос на табурет, провёл пальцем по краю миски. Каша была густая, почти холодная. Пар едва заметно поднимался, растворяясь в затхлом воздухе камеры.
Сержант не уходил. Стоял, глядя на него с лёгкой насмешкой.
— Ты, говорят, когда-то в дорогих казино ел лобстеров и пил шампанское, а теперь смотри — всё то же, ложка да миска.
Рафаэль замер, ложка зависла над кашей. Взгляд стал твёрже.
— Жизнь любит иронию, сержант. Сегодня ты мне подаёшь еду, завтра — кто знает, может, я подам тебе руку помощи.
Сержант усмехнулся, но без злобы.
— Ха. Сомневаюсь.
Рафаэль поднял глаза, в них блеснуло что-то ледяное.
— Никогда не сомневайся слишком громко. Судьба может услышать.
Между ними на секунду повисла тишина. Где-то вдалеке хлопнула дверь, раздался чей-то крик. Сержант вздохнул, отступил от решётки.
— Ешь. Потом тебя вызовут.
— Конечно, — ответил Рафаэль спокойно. — У меня всё равно других дел нет.
Он остался один. Долго смотрел на миску, будто пытаясь вспомнить вкус нормальной еды. Потом тихо произнёс, обращаясь то ли к себе, то ли к призракам прошлого:
— И всё-таки… когда-нибудь я снова буду есть не из железной миски.