Вспомнить всех

Глава 1. Печь, снег и мое, наверное, имя

Я проснулась от тепла.

Оно касалось щеки так бережно, словно кто-то заботливый всю ночь сидел рядом и следил, чтобы я не замерзла. Левая сторона лица была теплой, правая уже успела остыть, нос зябко пощипывало, и от этой простой, очень понятной неприятности я открыла глаза раньше, чем успела понять главное: где я вообще.

Надо мной был низкий потолок из темных досок, кое-где с пятнами сажи. Сбоку светлело окно, маленькое, с тонкой занавеской. За ней лежало зимнее утро, белое и тихое, как будто весь мир укрыли снегом и велели ему пока помолчать.

Я полежала еще немного, глядя в потолок.

Обычно в такие минуты человек вспоминает хотя бы что-то. Кто он. Где заснул. Почему у него ломит плечо и откуда на руке синяк. Хоть обрывок сна, хоть вчерашний вечер, хоть имя.

Я честно подождала.

Ничего.

В голове была странная пустота. Не боль, не туман, не звон, от которого хочется зажмуриться. Просто пусто. Как в доме после переезда: стены стоят, пол на месте, окна целы, а жить внутри пока некому.

Я резко села, и мир тут же качнулся. Кровать подо мной скрипнула. С груди упало тяжелое одеяло из грубой шерсти. Я замерла, пережидая слабую тошноту, потом оглядела себя.

Рубаха льняная, просторная и светлая, с какой-то несложной строчкой вышивки по краю длинных рукавов и вороту. Ниже – я откинула одеяло - теплая юбка, аккуратные чулки. Все сухое, чистое, добротное. Никакой крови, никакой рваной ткани, никакого очевидного ответа на вопрос, почему я проснулась в незнакомой избушке с пустой головой.

Прекрасно.

Неизвестно кто, неизвестно где, зато одета по погоде.

Я осторожно провела ладонями по вискам, затылку, шее – все в порядке. Потом по груди, ребрам, животу, бедрам, коленям - тело отзывалось вполне внятно. Ну да, спина затекла, ступни ледяные, во рту пересохло. На левой ладони обнаружилась старая царапина, а на правом запястье - бледный непонятный след, как шрам, узкий, почти сошедший. Вот и все богатство.

Значит, жива. Уже неплохо.

Я спустила ноги на пол и села ровно, стараясь дышать глубже. Паника стояла где-то рядом, за плечом, терпеливо ждала, когда я на нее посмотрю. Я решила пока не оборачиваться.

Сначала рассмотрю комнату. Если уж память решила устроить мне забастовку, придется уделить внимание тому, что пока есть.

Избушка была маленькая, теплая и явно вполне жилая. Печь занимала почти полстены. На приступке лежала береста, рядом стояли кочерга и ухват. У стены тянулись полки: глиняные миски, кружки, мешочки, банки, пучки сушеных трав. Под окном стоял стол, чисто выскобленный, светлый. На нем лежали нож в простых ножнах, огниво, кремень и хлеб, прикрытый полотенцем.

Я уставилась на этот хлеб как на личное оскорбление.

То есть кто-то меня сюда принес, уложил спать, оставил еду, нож и теплую печь, а записку с объяснениями не оставил. Очень предусмотрительно. Очень по-человечески.

Я встала. Медленно, чтобы снова не повело. Подобрала одеяло, машинально сложила его и только потом поняла, что сделала это не задумываясь, словно всегда так делала, словно привыкла складывать именно так – сначала длинной колбасой, а уже потом перегнуть пополам и повесить на спинку. Почему так, почему не расправить по кровати – непонятно. Но понятно, что привычки у меня есть. Уже хоть что-то.

У печи я присела на корточки, открыла дверку, пошевелила угли кочергой и замерла.

Руки знали, что делать.

Вот так расшевелить угли и чуть подуть. Вот так сложить шалашиком нащипанные лучинки из небольшой корзины на полу, потом бересту оттуда же, потом пару поленьев потоньше крест-накрест, чтобы появившемуся огоньку было за что уцепиться. Поленья сначала березовые, а вот те, сосновые и смолистые – эти позже и вперемешку с березовыми. Сейчас нужно, чтобы огонь взялся ровно и без копоти.

Я смотрела на свои пальцы и чувствовала очень странную смесь облегчения и тревоги.

Тело помнит.

Голова молчит, а тело помнит.

Огонь вспыхнул быстро, как будто тоже был со мной согласен. В печи мягко загудело, по заслонке прошла теплая дрожь. Я сидела перед огнем и грела руки, хотя в комнате и так было сносно. Просто нужно было немного времени. И что-то живое перед глазами. Пламя подходило.

Ладно, сказала я себе. Хорошо. Имени нет. Прошлого нет. Зато ты умеешь растапливать печь. Уже почти биография.

От этого внутри стало чуть легче.

Я поднялась и пошла дальше по комнате. Проверила дверь - крепкая, на засове, закрыта изнутри. Окна тоже, разумеется, заперты, щели тщательно проконопачены. Значит, тот, кто меня сюда уложил, не хотел, чтобы я ночью вышла. Или чтобы ко мне кто-то вошел. Обе версии бодрили одинаково плохо. И не объясняли того, куда делся этот кто-то – ведь заперто все изнутри. В трубу вылетел? Но в печке еще теплились угли, когда я проснулась.