Встреча выпускников

Глава 1.

Желтое такси затормозило у обочины, едва не зацепив колесом край тротуара. Хунянь сидела на заднем сиденье, вцепившись в сумочку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она работала на почтовом складе, где каждый день превращался в бесконечный конвейер из коробок, скотча и пыли. Десять часов на ногах, сортируя чужие желания и дешевый пластик, чтобы в конце месяца получить сумму, которой едва хватает на аренду конурки в пригороде. Но сегодня склад остался в другой реальности.

Дверца распахнулась. Хунянь выставила ногу в туфле на тонком каблуке — аренда за эти шпильки стоила ей трех рабочих смен. На ней было платье от известного дома, взятое напрокат в сомнительном ателье, пахнущем нафталином и несбывшимися мечтами. Ткань сидела идеально, скрывая следы усталости и недосыпа, превращая сортировщицу в женщину, у которой всё под контролем.

Она вышла из машины с той медлительностью, которую могут позволить себе только по-настоящему богатые люди. Такси уехало, обдав её облаком выхлопных газов, но она даже не поморщилась. Чак Паланик бы заметил, что её уверенность была такой же подержанной, как и это платье, но со стороны это выглядело как триумф. Она приехала на такси не ради комфорта, а ради того короткого момента, когда одноклассники увидят её выходящей из авто, а не выныривающей из толпы у выхода из метро.

Ресторан «Золотой Феникс» не претендовал на звезды Мишлен, но его золоченая лепнина и тяжелые портьеры создавали нужную иллюзию статуса. Хунянь поправила воротник и шагнула к массивным дверям. Внутри было душно от смеси дорогих парфюмов и запаха жареной утки. Голоса сливались в гул — шум успеха, приправленный завистью.

Она вошла в зал, и ритм её шагов по мрамору чеканил: «Я здесь. Я не сломлена. Вы ошиблись». Короткий взгляд в сторону. Длинная пауза, чтобы её успели заметить. Она была готова лгать весь вечер, лишь бы стереть из их памяти образ той тихой девочки, которую они когда-то списали со счетов.

Хунянь замерла в дверях, впитывая этот воздух, тяжелый от фальши и аммиачного блеска ресторанных люстр. Перед ней были они. Те самые лица. Десять лет они превращали её жизнь в медленное удушье, а теперь улыбались друг другу, демонстрируя фарфоровые виниры.

Чанмин сидел в центре, развалившись в кресле с видом императора на отдыхе. Глядя на его лоснящуюся, самодовольную рожу, становилось ясно: жизнь всегда подстилала ему соломку. Такие, как он, не пробиваются — они просто занимают место по праву рождения или наглости. А вот и Мэй Синь. Первая красавица, чьи оценки когда-то вознесли её на стратосферную высоту. Каждый её высший балл был для Хунянь очередным пинком вниз, глубже в список неудачников. Пятидесятая с конца в параллели из четырехсот человек. Статистическая погрешность. Биологический мусор, предназначенный для того, чтобы оттенять сияние таких, как Мэй Синь.

Жизнь — это самоисполняющееся пророчество. Если тебе десять лет твердят, что ты ничтожество, ты пойдешь на почтовый склад сортировать посылки. Что и случилось.

Но сегодня на ней была броня. Костюм Вонг, туфли Вонг, сумка Вонг. Всё — винтаж (читай потертое старье), всё — из вторых рук, всё — арендовано за безумные 1200 юаней. Четверть её месячной зарплаты за один вечер иллюзии. Это была цена её мести. Она потратила эти деньги не на одежду, а на право смотреть им в глаза, не опуская головы. Паланик бы сказал, что она купила себе билет на маскарад, где главным призом было чужое замешательство.

Она сделала шаг вперед. Каблуки ударили по паркету с отчетливостью выстрела. Можно подумать, кого-то из этих людей действительно волновала её судьба. Они не видели Хунянь. Они видели бренд. Они видели ценник.

В этом мире ты существуешь только тогда, когда на тебе надето то, что они могут оценить.

Правда в том, что ты не можешь обмануть хищников. Ты можешь нацепить на себя шкуру льва, но твой запах — запах испуганной антилопы — выдаст тебя раньше, чем ты раскроешь рот. Для Чанмина и Мэй Синь она была невидима. Успех в современном Китае — это не одежда, это гуаньси, это связи, это невидимые нити, сплетающие элиту в один живой организм. На связях Хунянь поставили жирный крест еще в тот день, когда она получила аттестат.

Она потратила 1200 юаней на Вонг, но нищета — это не отсутствие денег в кошельке. Это состояние клеток.

Консилер Аsté лежал на её щеках, как штукатурка на разваливающемся фасаде старого переулка-хутуна. Под слоем дорогого пигмента проглядывала серая, как пергамент, кожа человека, который не знает, что такое восьмичасовой сон и свежий воздух. Она улыбнулась, и эта улыбка была её приговором. Её зубы были здоровы, спасибо природе, но они никогда не знали профессиональной чистки за две тысячи юаней или лазерного отбеливания. Они были просто зубами, а не аксессуаром.

На её глазах не было пушистых вееров нарощенных ресниц, которые сейчас носила каждая уважающая себя секретарша в Шанхае. Её волосы — чистые, собранные в аккуратный пучок — кричали о том, что их мыли обычным супермаркетным шампунем, а не ламинировали в салоне на Ванфуцзин.

Ты можешь арендовать платье. Ты можешь арендовать сумку. Но ты не можешь арендовать блеск в глазах человека, который уверен в завтрашнем дне. От Хунянь за версту несло дешевой лапшой быстрого приготовления, пылью почтовых складов и отчаянием. Она стояла посреди зала, облаченная в легендарный твид, и была похожа на манекен, который украли со свалки истории и попытались выдать за антиквариат.

Глава 2.

Они даже не смотрели на её костюм. Они смотрели сквозь неё, как сквозь мутное стекло, за которым нет ничего, что стоило бы их драгоценного времени.
В юности они были жестоки, как стая молодых псов: они кусали, смеялись в лицо, пачкали тетради. Но взрослая жестокость куда изысканнее. Она тихая. Она стерильная. Это игнорирование на уровне физики — когда свет проходит сквозь тебя, не встречая препятствия. Ты не человек, ты — пустое пространство между их бокалами с импортным вином.

Хунянь набрала в легкие воздуха, готовясь выплеснуть первую порцию своей выдуманной жизни. Она репетировала её два дня, пока сканировала штрих-коды на коробках. История о консалтинговой фирме в Пудуне. О контрактах с Шэньчжэнем. О том, как трудно выбрать между Audi и BMW.

— Вы знаете, в моем отделе сейчас такие задержки с поставками из Европы… — начала она, пытаясь поймать взгляд Чанмина.

Слова упали на ковер и сдохли. Чанмин даже не повернул головы. Он продолжал обсуждать котировки лития, словно Хунянь была не женщиной в Вонг, а гулом кондиционера. Мэй Синь в этот момент поправляла безупречный локон, глядя в зеркальце, и её взгляд скользнул по лицу Хунянь, как по стене в общественном туалете — безразлично и быстро.

Она пыталась еще раз. И еще. Но каждый раз её фраза, начатая на высокой ноте, захлебывалась в их громком, уверенном смехе. Они не перебивали её — они просто не замечали, что она открыла рот. Это была высшая форма социальной кастрации.

Стоя на своих двенадцатисантиметровых шпильках, чувствуя, как накладной ноготь на указательном пальце начинает предательски отклеиваться от дешевого клея, Хунянь ощутила, как броня из твида дает трещину. Под дорогим жакетом Вонг её тело все еще помнило запах пота из тесных вагонов метро в час пик. Она приехала сюда воевать, но противник даже не явился на поле боя.

Она по-прежнему была той нищенкой, пятидесятой с конца. Девочкой, которая собирает объедки чужого внимания. Костюм был лишь упаковкой для пустоты. В этом зале, полном успешных теней, она была самым громким криком, который никто не хотел слышать.

Вечер издыхал. Он лежал на тарелках вместе с обглоданными утиными костями и ошметками соевого соуса. Хунянь чувствовала, как арендные туфли превращаются в испанские сапоги, медленно дробя кости стоп. Всё было зря. 1200 юаней за билет в партер на собственное унижение.

И тут двери распахнулись. Гул голосов не просто затих — он споткнулся, захлебнулся и вылетел в трубу.

В зал вошел Лао Сян.

Хунянь узнала его мгновенно, словно эти семь лет были просто помехой на линии связи. Паланик бы сказал, что некоторые люди не меняются, потому что они — это застывшая катастрофа. Чёрное худи, на котором психоделический неоновый рисунок пульсировал, как галлюцинация наркомана. Спортивные джоггеры, которые выглядели здесь, среди шелка и фальшивого золота, как плевок на алтаре. И лысая голова, блестящая под люстрами, — гладкая, как бильярдный шар, лишенная даже намека на суетливые мысли о карьере или статусе.

Он выглядел так, будто только что вышел из подпольного интернет-кафе или притона в темных закоулках Хуняня, где время измеряется не юанями, а дозами адреналина.

Глава 3.

Чанмин замер с бокалом у рта. Мэй Синь побледнела, и её идеальный макияж вдруг стал похож на погребальную маску. Лао Сян был напоминанием о том, что у их «элитного» класса есть грязное общее прошлое.

Хунянь смотрела на него, и внутри неё шевельнулось ядовитое, горькое узнавание. Мы все пытаемся вылезти из кожи, покупаем Вонг в кредит, отбеливаем зубы и врем о фирмах в Пудуне. Но Лао Сян… он даже не пытался. Он нес свое дно с гордостью штандарта.

Кому суждено утонуть, тот не взлетит. И судя по его виду, Лао Сян уже давно обосновался на самом глубоком и темном иле, где нет света, нет надежды и, самое главное, нет нужды притворяться кем-то другим. Он вошел в зал так, словно пришел за долгом, который никто из присутствующих не собирался отдавать.

Он вошел так, будто ресторан принадлежал его должнику. Не здороваясь, не глядя в глаза, Лао Сян просто пнул свободный стул, скрипнувший по паркету с громкостью умирающего зверя, и рухнул в него всем телом. В каждом его движении сквозила та специфическая, неистребимая грубость нашего сословия — развалившиеся плечи, локти на столе, тяжелый дух дешевого табака и улицы. Блестящая лысина под светом люстр выглядела как вызов всему этому фальшивому лоску.

Хунянь замерла. Он обвел взглядом зал, оценивая степень их омерзения, и его глаза остановились на ней. Пять секунд. Пять бесконечных секунд, в течение которых он словно снимал с нее этот арендованный твид Вонг, обнажая серую кожу и запах почтового склада. Лао Сян коротко, почти незаметно кивнул ей — так узнают друг друга те, кто делит одну камеру или одну безнадежную судьбу.

Затем он протянул руку к круглому стеклянному диску в центре стола. Он начал вращать его с такой скоростью, что тарелки с изысканными закусками превратились в размытое цветное пятно. Это напоминало безумное вращение барабана в шоу «Счастливый алфавит» (幸运52, Xìngyùn 52), где каждый ждет своего шанса, но Лао Сян не ждал. Он просто останавливал диск и сгребал еду в свою тарелку, горой наваливая утку по-пекински на димсамы.

— Что, аппетит пропал? — казалось, спрашивала его спина у застывшего Чанмина.

Тишина в зале стала осязаемой, как холодный цемент. Чанмин и Мэй Синь смотрели на него с плохо скрываемым ужасом, словно на стол запрыгнула крыса из канализации. Хунянь чувствовала, как её тщательно выстроенный фасад рушится. Своим коротким кивком Лао Сян пригвоздил её к тому же социальному дну, на котором сидел сам. Он был зеркалом, которое она боялась увидеть. И в этом зеркале её Вонг выглядела еще нелепее, чем его психоделическое худи.

Лао Сян ел так, словно завтрак отменили во всей Поднебесной. Он жевал медленно, демонстративно не смыкая губ, и каждый чавкающий звук разлетался по залу, как пощечины. С громким, утробным хлюпаньем он всасывал длинные нити лапши из супа, а затем, не делая пауз, закидывал в тарелку нежные розовые кружева обожженной мраморной говядины. Это была не трапеза — это была утилизация.

Чанмин, пытаясь спасти остатки своего достоинства и светской беседы, снова заговорил о логистических цепочках и инвестиционном климате. Его голос звучал ровно, пока Лао Сян внезапно не захлебнулся.

Звук был резким. Лао Сян выдал мощный залп, оросив стол и ближайших соседей спреем из недоеденного супа и мелких капель жира. Чанмин осекся на полуслове, глядя на пятно на своем шелковом галстуке. Лао Сян, не обращая внимания на повисшую мертвую тишину, пару раз с силой грохнул себя кулаком по груди, проталкивая застрявший ком. Проглотил. Закашлялся, вытирая рот рукавом своего неонового худи.

Следом в мясорубку его рта отправились куски утки по-пекински.

В приличном обществе каждый ломтик едят целиком, наслаждаясь единством мяса и карамелизированной корочки. Но Лао Сян действовал как патологоанатом. Он бесцеремонно сдирал хрустящую кожицу — самое ценное, что было в этой птице — и складывал её в тарелку отдельной жирной стопкой, оставляя сиротливое мясо сохнуть под светом ламп.

Паланик бы написал, что в этот момент он был единственным живым существом в комнате. Все остальные были манекенами из полиэстера, застывшими в позах фальшивого благополучия. Лао Сян разрушал их реальность каждым движением челюсти. Хунянь смотрела, как он расправляется с едой, и чувствовала тошноту — не от его манер, а от того, что она сама так сильно хотела быть частью тех, кого этот парень сейчас поливал супом.

В конце концов, он закончил. Мясорубка остановилась. Лао Сян с тяжелым вздохом отвалился на спинку стула, который жалобно хрустнул под его весом. Он сложил татуированные руки на животе — и это было почти физически больно видеть: его живот остался невероятно плоским, словно всё съеденное провалилось в черную дыру или сгорело в топке его бешеного метаболизма. У людей нашего сословия желудки работают на износ, переваривая яд и дешевый крахмал быстрее, чем элита успевает прочесть винную карту.

Он не смотрел на Чанмина. Он не смотрел на Мэй Синь, которая, казалось, была в шаге от обморока из-за нарушения всех санитарных и этических норм. Игнорируя само существование присутствующих, Лао Сян полез в карман джоггеров, достал потертую зажигалку Zippo и щелкнул крышкой. Звук был как затвор винтовки.

Он закурил прямо здесь, под знаком «Курение запрещено» и датчиками пожарной сигнализации. Густой, сизый дым дешевого табака — того самого, что продается в красных пачках на каждом углу за гроши — поплыл над столом, окутывая ароматы трюфельного масла и утки.

Это была дичь. Это было социальное самоубийство. Это было прекрасно.