Встречное пари

Глава 1. Мария

Я лежу на спине в миссионерской позе, а мой муж Димка усердно исполняет свой супружеский долг. Хотя долг, судя по его довольному, сосредоточенному сопению, исполняю, кажется, одна я. Я – удобный, тёплый тренажер с автоматической смазкой.

Интересно, сегодня это надолго?

Мозг, предательски отключившийся пять минут назад, теперь методично составляет список дел на завтра. А завтра ведь собеседование… Эх, Маша, Маша, где твоя романтика?

Она осталась там, в прошлом, где мы были готовы заниматься любовью двадцать четыре часа в сутки, не вылезая из постели, забывая про еду и лекции. Гормоны играли так, что на прелюдию было жалко тратить время – нужно было немедленно, сейчас, здесь, снова и снова. А теперь, спустя десять лет брака, где двое прекрасных детей и налаженная, как швейцарские часы, жизнь, мне отчаянно хочется… ласки. Не этого механического ритуала, а нежности. Чтобы он сначала поцеловал плечо. Или шепнул что-нибудь дурацкое на ухо. Или просто посмотрел в глаза.

… О, кажется, дело идёт к финалу – дыхание сбилось, движения стали резче, хаотичней. Я мысленно вздыхаю и вступаю в игру. Кладу ноги на его напряжённые ягодицы и мягко, но уверенно прижимаю его к себе, вызывая тихий, одобрительный стон. Надо же помочь, а то у меня скоро мозоль на копчике образуется…

Муж у меня – идеал. Сделав предложение, сразу предупредил: «У меня недостатков нет!» И это совершеннейшая правда – не курит, не пьет, не изменяет, деньги в дом. Да еще двух идеальных детей мне сделал. Ну, а то, что жена у него идеальная (то есть я), это, конечно, тоже его заслуга. Все вокруг так и считают.

… Ой, ну всё! Точно не высплюсь! Прижимаюсь к нему еще крепче, напрягаю и расслабляю мышцы, массируя его ненасытный орган внутри себя, вожу языком по вспотевшей шее, слегка покусываю мочку уха, нежно провожу ноготками по спине. Он ускоряется до предела, его тело содрогается и… фух! Наконец-то! Любимый откинулся на спину и через тридцать секунд я уже слушаю его ровное, победное сопение. Встаю с кровати, стараясь не скрипеть, и босиком иду в ванную.

За десять лет я так и не смогла привыкнуть к его запаху – смеси дезодоранта, чистого мужского пота и чего-то ещё, глубоко интимного и чуждого одновременно. И так не удалось настоять на том, чтобы бы перед постелью он принимал душ. «В кино так не делают! – обиженно заявлял мой романтик. – Посмотри, как они в страсти кидаются в объятия прямо с улицы!» Он забыл, как мы сами, десять лет назад, кидались друг на друга, пахнущие дождём, желанием и молодостью. «Так в кино не показывают и то, как герои потом идут мыться. Или справляют нужду в туалете, – парировала тогда я». Но нет. Его романтический сценарий оказался сильнее. В его идеальном мире жёны не просят идеальных мужей смыть с себя дневной город. Они ждут дома, задыхаясь от страсти.

Вода горячая, почти обжигающая. Я стою под сильными струями, закрыв глаза, и с наслаждением смываю с кожи его пот, его запах, ощущение липкости. Нет, наверное, так не должно быть. У любящей женщины должно сердце замирать от этого аромата, она должна прижиматься к простыне, пропитанной им, как к талисману.

Я вытираюсь мягким, пушистым полотенцем – единственная роскошь, которую я себе позволила в этом доме, где царит культ рациональной экономии. Подхожу к зеркалу, запотевшему по краям. Оттираю ладонью пятно и смотрю на своё отражение. Двадцать девять. Выгляжу, говорят, на двадцать два. Длинные русые волосы прилипли к влажной спине. Большие глаза, которые муж называет «невинными». Фигура… да, роды двух моих сокровищ прошли для неё почти незаметно. Талия есть, грудь округлилась, бёдра стали чуть шире – всё как в книжке «Как вернуть былую форму». Только вот «былая» душа куда-то подевалась. Её место заняла идеальная жена идеального мужа – любящая, немного уставшая Мария Полянская. Где ты, Машка Соболева?

Захожу в детскую, где сладко посапывают два самых чудесных на свете ребенка – Сашенька и Настюшка. «У тебя идеальные дети! – часто слышу я от соседей и подруг. – Как тебе удаётся их так воспитывать?». «Детей не надо воспитывать, с ними надо дружить», – отшучиваюсь я. Всё равно никто не поверит, что идеальные дети тоже болеют, шалят, капризничают и приносят двойки из школы.

Еще перед свадьбой мы с Димкой договорились, что никогда не будем выносить сор из избы: наши проблемы – это только наше. Мы обещали друг другу, что не будем обсуждать их ни с родителями, ни с друзьями-подругами, ни, тем более, с соседями. Как не будем и выяснять отношения при детях. Дети должны расти в любви. И за десять лет мы с мужем практически ни разу и не ссорились.

Возвращаюсь в спальню. Димка спит счастливым, умиротворённым сном человека, выполнившего все пункты плана на день. На моей половине кровати, аккуратно сложив лапы, дремлет Симон. Мой старенький, но всё ещё царственный кот. Он – живой мост между «тогда» и «сейчас», подарок на шестнадцатилетие от мальчика из школьного ансамбля – моей первой любви, яркой, как вспышка, и первой боли, которая научила дышать с осторожностью.

Жизнь развела нас по разным берегам, но не оборвала нить. Иногда встречаемся, пьём кофе, говорим ни о чём и обо всём сразу. Его дочку зовут Машенька. Не случайно. Как и моего сынишку.

Саша, следуя воле отца, покорил МГИМО. А я, чтобы быть ближе, через год, окончив школу, рванула в Москву и штурмовала экономфак МГУ. Больше не для себя или Сашки, а для папы – доктора экономических наук, мечтавшего, чтобы дочь продолжила его дело.

Столица поглотила, закрутила, разнесла по своим углам. Жалеем ли? Нет. Та любовь была чистой страницей, которую жизнь бережно сохранила.

Я осторожно ложусь на свой край кровати, обнимая пушистый комочек. Надо выспаться. А я ещё не решила, что надену завтра.

Мысль о собеседовании снова подползает, холодным червячком тревоги. После того как я в конце пятого курса, сдав экзамены досрочно, родила Сашку, успела поработать после окончания университета старшим экономистом всего полгода. Потом мы «планировали» Настю – Дмитрий любит это слово, оно такое ответственное, взрослое. Планировали, запланировали. И мой декрет, тихо и незаметно, растянулся на долгих семь лет – очень не хотелось отдавать малюток в садик. За это время весь мой «деловой» гардероб я благополучно раздала подругам или выкинула в приступе весенней уборки, решив, что он мне больше никогда не понадобится. Зачем хозяйке «идеального гнезда» пиджаки и юбки-карандаши? Ей нужны удобные джинсы, футболки, которые не жалко испачкать в твороге, и одно-единственное выходное платье для праздников.

Глава 2. Александр

Октябрьское солнце бьёт в панорамное окно моего кабинета, превращая пол из полированного бетона в ослепительное зеркало. Я стою спиной к этому свету, лицом к двери. Пусть каждый, кто входит, первый долгий миг щурится, разглядывая силуэт. Это маленькая власть, но власть. Как и всё здесь, в «Apex Grand». От выбора ручки до лимита на корпоративной карте – всё здесь подчинено единственному закону: моему желанию. Ну, почти. Есть ещё Игорь.

Дверь открывается без стука – только у него есть такая привилегия. Он входит, не щурясь. Привыкший. В руках – два кофе в бумажных стаканах. Его утренний ритуал.

– Твой американо, без сахара, как печаль, – он ставит стакан на край стола, аккуратнее, чем я бы это сделал.

Я киваю, делаю глоток. Горячо, горько, правильно. Как и он. Куницын. Мозг этого места. Без него здесь давно бы уже торговали запчастями от «Жигулей». Но он знает своё место. А я – своё.

– Нужно поговорить по кадрам, – говорит он, усаживаясь в кожаное кресло напротив. Не в просительской позе у стола, а как равный. Потому что он и есть равный. Совладелец. Блондин с голубыми глазами за очками, в которых отражаются цифры, а не эмоции.

– Опять Эллочка зарплату прибавить просит? – я отставляю кофе. – Пусть сначала научится кофе делать, как надо, а не как помои. И перестанет смотреть на меня, будто я последний «Бугатти» в шоуруме.

Игорь усмехается, снимает очки, протирает линзы салфеткой. Его любимый театральный жест – «готовлюсь говорить разумные вещи».

– Хуже. Вакансия. Помощник финансового директора.

– Наконец-то, – я разворачиваюсь к окну, смотрю на город, раскинувшийся внизу как игрушечный. – Уже месяц отдел стонет. Бери кого хочешь. Только чтобы с опытом. И чтобы не дышал за спиной. Последний думал, что он гений, забывший оформить патент на лампочку.

– Нашёл, – говорит Игорь. Его голос ровный, но в нём слышится какая-то… подготовленность. – Без опыта.

Я медленно поворачиваюсь. Смотрю на него, стараясь понять, шутит ли он. Его лицо серьёзно.

– Повтори.

– Без опыта работы. Точнее, есть полгода после института, а потом почти семилетний перерыв.

В кабинете на секунду воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем вентиляции. Мой мозг отказывается складывать эти слова в осмысленную картину.

– Семь лет перерыва, – произношу я, наконец, растягивая слова. – То есть, этот… человек… последние семь лет что делал? Искал себя в Тибете? Сидел? Или, может, писал диссертацию по квантовой механике, которая нам так срочно нужна в отделе финансов?

– Она воспитывала детей, – говорит Игорь, и в его голосе пробивается что-то вроде уважения. Это сводит меня с ума. – Двое. Сейчас им шесть и девять.

Я отвожу взгляд, смотрю на стеллаж, где стоят модели наших самых дорогих машин. Каждый из этих кусочков смолы и металла стоит больше, чем эта… мать-одиночка, наверное, видела за всю жизнь.

– Поздравляю, – говорю я ледяным тоном. – Мы открываем детский сад? «Apex Grand. Люксовые автомобили и ясли при отеле». Блестящая диверсификация, Игорь. Просто гениально.

– Мария Полянская, – продолжает он, игнорируя мою саркастическую тираду. – Закончила экономический факультет МГУ. Красный диплом.

– Семь лет назад! – мой голос повышается, и я одергиваю себя. Я не кричу. Я констатирую. – За семь лет мир изменился. Программы, законы, стандарты. У неё в голове сейчас каша из детских смесей и мультиков про свинок. А ты хочешь посадить её рядом с тобой, чтобы она помогала тебе вести финансы холдинга с оборотом в… сколько там у нас? Я уже забыл, потому что цифры слишком большие, чтобы в них могла вникнуть домохозяйка!

– У неё острый ум, – упрямо говорит Игорь. – И ей нужен шанс.

– Шанс? – Я делаю шаг к нему, опираюсь ладонями о стол, нависаю. – Это не благотворительный фонд для одиноких матерей, Игорь Владимирович. Это компания, где решения измеряются нулями. Где один неверный шаг стоит миллионы. Где каждый, кто заходит в эту дверь, должен быть лучшим. А ты предлагаешь мне… реабилитационный центр.

– Её протежирует Николай Николаевич Полянский, – тихо говорит Игорь.

Это имя заставляет меня на секунду отступить. Старый Полянский. Не акула, нет. Скорее, старый, мудрый и очень зубастый сом. У него нет доли в нашем бизнесе, но есть связи. Очень тихие, очень старые, очень влиятельные. Он может ненароком перекрыть кислород в самом неожиданном месте.

– И что? – спрашиваю я, но уже менее уверенно. – Он что, её…?

– Свекор, – поясняет Игорь. – Его сын – её муж. Старик считает, что невестка просиживает дома штаны. И решил её… социализировать. Оказал давление. Дал нам понять, что будет признателен.

«Будет признателен». В нашем мире это не слова вежливости. Это вексель. Это разменная монета.

– Значит, это не про работу, – говорю я, отходя к окну. – Это про долг. Про услугу. Мы берём на работу обузу, чтобы старик был «признателен». У тебя не возникает ощущения, что нас используют как дешёвую няню?

– Я смотрел её университетские работы, – говорит Игорь, и я слышу, как он ставит свой стакан на стол. – В её решениях была… элегантность. Не шаблонность. Ей нужна лишь настройка. А свежесть взгляда может быть полезна. Мы с тобой иногда за деревьями леса не видим.

Я фыркаю. «Свежесть взгляда». После девяти лет прогулок с коляской.

– Ты влюбился? – поворачиваюсь я к нему, саркастически приподнимая бровь. – В красный диплом восьмилетней давности? Это ново даже для тебя.

Он не злится. Он никогда не злится первым. Это его сила и главная моя головная боль.

– Я вижу потенциал там, где ты видишь проблему, – спокойно говорит он. – Я беру её на испытательный срок. Три месяца. На моей ответственности. Если не справится – уйдёт, и Полянскому нечего будет сказать. Мы дали шанс.

Я молчу, смотрю на город. Мне не нравится это. Не нравится, когда в мою, отлаженную, как швейцарский хронометр, вселенную вносят посторонний, слабый элемент. Это как посадить голубя в мотор «Ламборгини». Ничего хорошего не выйдет.

Глава 3. Мария

Ох, и зачем я согласилась.

Холл «Apex Grand» встречает меня стерильной, ледяной тишиной. Не то чтобы здесь совсем тихо – где-то тихо шипит кофемашина, еле слышно звенят лифты, стучат каблуки по глянцевому, черному как смоль полу. Но звуки здесь не живые. Они технологичные, как в салоне дорогой иномарки. Даже воздух пахнет иначе – смесью холодного металла, дорогой кожи и чего-то обеззараживающего, словно в операционной. Мой привычный мир пахнет детским кремом, яблочным пирогом и теплым бельем с сушилки. А здесь… здесь пахнет чужими деньгами.

Я чувствую себя инопланетянкой, забредшей на космический корабль. Моя «мышиная» блузка и юбка-карандаш из далекого прошлого, которые я с таким трудом отыскала на дне шкафа, кажутся тут жалким маскарадом. Все проносящиеся мимо женщины – это отточенные создания в идеальных, словно отлитых из пластика, костюмах. Их каблуки – оружие. Их взгляды – быстрые, сканирующие радары. Меня пропускают на ресепшн.

– Мария Полянская. На собеседование к Игорю Владимировичу, – говорю я, и мой голос звучит подозрительно тихо в этом пространстве.

Девушка за стойкой, похожая на фарфоровую куклу с безупречным макияжем, бросает на меня беглый, оценивающий взгляд. От него по спине пробегают мурашки.

– Третий этаж. Вам направо. Секретарь проводит.

«Секретарь». На третьем этаже меня встречает экспонат с кукольной наружностью, с искусственными не только ногтями, но и всем, что только можно нафантазировать. Идеальная строгая юбка, безупречная блузка, открывающая ровно нужный сантиметр декольте, и взгляд… Взгляд, в котором холодная вежливость даже не пытается прикрыть презрение.

– А, Полянская, – говорит она, растягивая слова. Её улыбка не дотягивается до глаз. – Та самая. Проходите. Игорь Владимирович вас ждет.

«Та самая». Два слова, в которые вложен целый мир: по блату, без опыта, наша обуза. Я чувствую, как по щекам разливается жар. Но я лишь киваю, следуя за ней по длинному коридору, стены которого – сплошное стекло. За ними кипит жизнь офиса: люди у мониторов, дизайнерские светильники, какие-то схемы на экранах. Мой мир ограничен стенами квартиры, детской и кухни. Их мир – вот этот стеклянный лабиринт. Я делаю глубокий вдох. Спокойно, Маша. Ты просто сыграй свою роль. Скоро всё закончится.

Кабинет Игоря Владимировича оказывается не таким, как я ожидала. Никакой показной роскоши. Минимум хрома и стекла. Большой деревянный стол, стеллажи с книгами и папками, диван у стены. И запах – не холодный, а теплый, пахнет деревом и хорошим кофе. За столом сидит мужчина. Он поднимает на меня глаза и улыбается. И эта улыбка – совершенно иная. Она не расчетливая, не оценивающая. Она… спокойная. И ободряющая.

– Мария? Проходите, садитесь, пожалуйста. Я Игорь Куницын, - представляется он без отчества.

Встает, чтобы пожать руку. Движение естественное, без напыщенности. Он не «финансовый директор люксового холдинга». Он просто человек. В очках, за стеклами которых – умные, внимательные глаза без и тени высокомерия. Мой внутренний комок страха немного размягчается.

– Очень приятно. Спасибо, что нашли время, – говорю я, садясь в кожаное кресло напротив.

– Время всегда найдется для умного человека, – отвечает он, и я понимаю, что это не лесть. Он просмотрел моё резюме, мои университетские работы. – Не переживайте. Давайте просто поговорим. Расскажите, что вас привело к нам?

Я начинаю свой заученный, скромный монолог: экономический факультет, красный диплом, небольшой опыт, затем семья, дети… Говорю, чувствуя, как каждое слово звучит всё более нелепо в этих стенах. Я – артефакт из прошлого, диковинка. Но Игорь слушает внимательно, не перебивая.

– Понимаю, – кивает он, когда я замолкаю. – Семь лет – серьезный перерыв. Многое изменилось. Но знаете, я всегда считал, что главное – не опыт, а голова на плечах. И желание им пользоваться. Никто не рождается с опытом, его нарабатывают. Было бы желание.

В его словах нет снисхождения. Есть констатация факта. И вера. Вера в ту самую «голову на плечах». От этого становится и легче, и в десять раз страшнее. А вдруг я её не оправдаю? Загорается интерес к нерешенной задаче.

– Я готова учиться, – говорю я, и это чистая правда. Привычка всё делать на отлично, въевшаяся с золотой медалью и красным дипломом, уже шевелится внутри. Вызов принят. – Я быстро усваиваю информацию.

– В этом я не сомневаюсь, – он улыбается. – Вот, скажите, как вы думаете… – И он задает вопрос. Не про МСФО или налоговые кодексы. А про логику анализа, про выявление неочевидных связей в данных. Вопрос, который требует не знания формул, а мышления. Я замираю на секунду, а потом начинаю говорить. Сначала неуверенно, потом всё быстрее, выстраивая цепочку рассуждений. Говорю так, как когда-то спорила на семинарах. И забываю, где я. Забываю про страх.

Игорь слушает, его глаза за очками загораются интересом. Он кивает. Задает уточняющий вопрос. Мы говорим уже пять минут, когда дверь в кабинет с грохотом распахивается.

Врывается мужчина. Ураган в дорогом костюме. Он даже не стучит. Он просто входит, заполняя собой всё пространство. Энергия, исходящая от него, почти физически отталкивает воздух. Я инстинктивно вжимаюсь в кресло.

– Игорь, насчет вчерашних цифр по предзаказам… – начинает он и резко обрывается, заметив меня. Его взгляд – карие, острые лезвия – скользит по мне с ног до головы. Оценивающий. Холодный. Без малейшей искры человеческого интереса. Я чувствую себя раздетой, просканированной и отложенной в сторону как негодный товар.

Он поворачивается к Игорю, брезгливо морща верхнюю губу.

– Это и есть наш новый… гуманитарный груз? – его голос низкий, бархатный и насквозь пропитанный цинизмом. Он не удостаивает меня прямым обращением. Я для него – не человек, а «это».

Игорь Владимирович сохраняет ледяное спокойствие. Похоже, для него проявление бестактности коллеги – самое обычное дело.

– Александр, знакомься. Мария Полянская. Наш новый помощник.

Глава 4. Александр

Грязь. Вот что это. Грязь в отлаженном механизме моей компании.

Я влетаю в кабинет Игоря, даже не стуча. У меня в руках сводка по предзаказам за ноябрь, цифры вызывают ярость. Кто-то из идиотов в отделе продаж снова напутал с логистикой, и три «Ламборгини» застряли на таможне. Моё настроение – как напильник, и я готов им воспользоваться.

– Игорь, насчёт вчерашних цифр, тут… – начинаю я и обрываюсь.

В кабинете сидит женщина. Не сотрудница. Чужак. Она вжалась в кресло, как мышь, застигнутая светом фар. Бледное лицо, большие глаза, в которых застыла смесь страха и какого-то упрямого достоинства. Одежда – серая, немодная, из прошлого десятилетия. «Мышиный» цвет, «мышиный» вид. Идеальный кандидат в уборщицы. Или в няни.

Мысль проносится молнией, злая и точная. Это она. Та самая. «Протеже» старого Полянского. Та, ради которой Игорь решил поиграть в благотворительность.

Я поворачиваюсь к Игорю, намеренно игнорируя её присутствие. Пусть знает своё место с первой секунды. Никаких иллюзий.

– Это и есть наш новый… гуманитарный груз? – выдавливаю я. Слова падают, как камни. Пусть Игорь слышит мое презрение. Пусть она его чувствует кожей.

Игорь, вечный спокойный остров в моём урагане, парирует:

– Александр, знакомься. Мария Полянская. Наш новый помощник.

Помощник. В моём холдинге. Смехотворно. Я бросаю на неё ещё один взгляд, короткий, уничтожающий. Пусть сдохнет надежда, если она вдруг зародилась.

– Поздравляю, – цежу в сторону Игоря. – Надеюсь, у неё хоть с пеленками опыт есть. Может, пригодится.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Задача выполнена. Посыл передан. Пусть трепещет.

И тут происходит сбой.

Проходя мимо неё, я улавливаю запах. Не духи. Не парфюм от кутюр, которым пахнет Эллочка и все остальные, пытающиеся примазаться. Нет. Это запах… молока? Тёплого хлеба? Детского шампуня с ромашкой? Что-то дико домашнее, уютное и абсолютно чуждое этому стерильному миру стекла и стали. Он режет мне ноздри, как пощёчина. Он не отсюда. Он – из другого измерения, где есть мягкие диваны, детский смех и глупая, ненужная нежность.

И тело моё, предательское тело, на которое я всегда могу положиться, отвечает на этот вызов мгновенной, животной реакцией. Не просто взглядом. Не просто оценкой. А резким, до боли знакомым спазмом желания внизу живота. Чисто физическим. Грубым. Примитивным. Как будто какой-то тумблер внутри щёлкнул, услышав запах самки, и всё, конец – мозг отключён, команды отдаёт плоть.

Что за чёрт?

Я замираю на полшага. Сердце, чёрт побери, стучит чаще. Кровь приливает к вискам. Это не просто красивая женщина, их вокруг – легион. Это что-то другое. Это вызов на каком-то базовом, первобытном уровне. Этот её «мышиный» вид, эти большие глаза, в которых мелькнуло не только испуганное достоинство, но и… да, ярость. Она посмела разозлиться. На меня. Эта домашняя, пахнущая молоком мышь посмела внутри себя на меня огрызнуться.

И это… возбуждает. Бешено. Дико. Абсолютно не к месту.

Я оборачиваюсь и смотрю на неё уже по-другому. Не как на обузу. А как на добычу. Красива? Да, чертовски. Но не той выхолощенной, гламурной красотой, к которой привык. Её красота естественная, живая, без прикрас. Та, которую не наносят кисточкой, а с которой рождаются. И она здесь, в моей власти. Сидит, стараясь дышать ровно, а внутри у неё, я чувствую, бушует ураган. Мне вдруг дико, до боли захотелось сорвать с неё эту серую, немодную одежду и посмотреть, как выглядит эта домашняя, пахнущая молоком ярость без всех этих дурацких покровов. Захотелось прикусить эту пухлую нижнюю губу, которую она сейчас закусывает. Захотелось увидеть, как этот ледяной, испуганно-возмущённый взгляд потемнеет от совсем других эмоций.

Это желание накатывает такой волной, что я едва не теряю контроль над лицом. Оно настолько сильное и неожиданное, что вышибает из головы все мысли о предзаказах и таможне. Я просто стою и смотрю на неё.

А потом мозг, опоздав на три секунды, включает сарказм. Защитную реакцию.

Наш новый кадр пахнет молоком и печеньем. Идеально для яслей. И для… других целей.

Я фыркаю – резко, почти злорадно, себе самому, и выхожу из кабинета, нарочито громко хлопнув дверью.

В коридоре я останавливаюсь. Дышу. Руки сжаты в кулаки. Что это, к чёрту, было? С какого перепуга? Она же… никто. Домохозяйка. Протеже. Потенциальная проблема. Красивая – да, ладно, признаю. Но не настолько же, чтобы организм взбунтовался, как пацан в переходном возрасте.

Это бесит. Бесит неконтролируемость реакции. Я привык владеть собой всегда. А тут какая-то… Полянская. С первого взгляда. С первого вздоха.

Возвращаюсь в свой кабинет. Ставлю сводку на стол. Смотрю на город за окном, но вижу не его, а её лицо. Эти глаза. В них не было подобострастия. Была злость. Меня это зацепило. Задело. Как заноза.

Сажусь в кресло. Пытаюсь вернуться к цифрам, но они плывут перед глазами. Вместо них – образ: как она вжалась в кресло. Как сжалась. Как пыталась сохранить лицо. Хрупкая. Но не сломленная.

Нет. Это недопустимо. Я не позволю какому-то «гуманитарному грузу», пахнущему детской присыпкой, выбивать меня из колеи. Игорь может играть в свои игры, но здесь правила диктую я.

Я нажимаю на кнопку селектора.

– Эллочка.

– Да, Александр Валентинович? – её голос, сладкий как сироп, льётся из динамика.

– Эта новая… Полянская. В понедельник выходит. Я не хочу видеть её расслабленной. Первое же задание – самое сложное из того, что есть в отделе. Невыполнимое. Поняла?

– Поняла, – в её голосе слышится плохо скрываемая радость. – Будет сделано.

Откидываюсь на спинку кресла. Вот так. Порядок. Я не мягкотелый Игорь. Я не буду её опекать. Я её сломаю. Пусть прибежит с плачем или сдастся и уйдёт сама. Чем быстрее, тем лучше.

Но даже формулируя этот план, я ловлю себя на мысли, которая ползёт, как гадюка, из самого тёмного уголка сознания: а что, если она не сломается? Что, если у этой домашней мыши окажутся стальные зубы?

Глава 5. Мария

Понедельник. День сурка, только адский. Мой новый перманентный кошмар начинается в шесть утра, когда я пытаюсь вытащить из кровати девятилетнего сына, который внезапно превратился в тяжёлого, сонного моллюска.

– Саш, вставай. В школу.

– Уммяя… – он зарывается головой в подушку. – Мам, можно не пойду? У нас сегодня контрольная по математике.

– Именно поэтому и нужно идти, – говорю я, стаскивая с него одеяло. Внутри всё сжимается. Контрольная. А я даже не спросила, готовился ли он. Не проверила домашку в субботу, потому что сама сидела над своими отчётами. Едкое чувство вины заползает в горло.

В дверях детской появляется Дима, уже бодрый и собранный. Он смотрит на нашу возню с видом стороннего наблюдателя.

– Ну что, Марья, развлекаешься? – в его голосе лёгкая насмешка. Мы договорились распределить обязанности: я отвожу Сашу в школу, он – Настю к маме. Всё выглядит справедливо.

– Мама, а папа отвезёт? – Саша хватается за соломинку.

– Не, сынок, у меня совещание в девять, – Дима бьёт его по плечу, якобы по-дружески. – Ты же мужчина. Мама тебя довезёт. Всё по расписанию.

Расписанию. Его священному графику, в который мои новые рабочие реалии вписаны кривыми, неудобными буквами.

На кухне другая проблема. Настя, моя шестилетняя принцесса, сидит в пижаме с единорогами и упрямо складывает губы бантиком.

– Не хочу к бабушке! – заявляет она, и её голубые глаза наполняются крупными, искренними слезами. – Хочу дома с тобой!

Сердце разрывается на части. Я опускаюсь перед ней на колени, беру её маленькие ручки в свои.

– Солнышко, мама теперь работает. Помнишь, мы говорили? Это как у папы. Вечером я приеду, и мы всё тебе прочитаем, поиграем…

– Но ты раньше всегда была дома! – всхлипывает она, обвивая мою шею. Её запах, детский, сладкий, врезается в сознание. Тот самый запах, который был со мной на протяжении всех шести лет.

Дима, наливая себе кофе, бросает через плечо:

– Насть, хватит ныть. Маме надо работать, понимаешь? Надо. – Его тон не оставляет пространства для дискуссии. – Ты и так их избаловала до невозможности, – переводит он взгляд на меня. – Пора привыкать.

Последняя фраза – как пощёчина. «Избаловала». Любовью, вниманием, присутствием? Я резко поднимаюсь, но глотаю ответ. Не сейчас. Не перед детьми. Я просто крепче обнимаю Настю.

– Бабушка испечёт твои любимые пирожки с вишней, – шепчу я ей на ушко. – А вечером мы с тобой нарисуем самого волшебного единорога. Обещаю.

Обещаю. И чувствую себя дерьмово, потому что знаю – вечером я буду выжата как лимон, и на единорога сил может не хватить.

Час спустя я выхожу из метро у башни «Apex Grand». Ветер треплет полы моего старого пальто. Я чувствую себя не просто «мышью». Я чувствую себя провалившейся матерью, которая бросила плачущего ребёнка и везёт в школу сына, который не готов к контрольной. И всё это ради чего? Чтобы вписаться в чьё-то идиотское представление об «идеальной семье»?

В офисе меня встречает стерильная тишина. И знакомый взгляд Эллочки в приемной. Сегодня он ещё слаще и ядовитее.

– О, Мария Сергеевна! С первым рабочим днём! – она протягивает мне толстую папку. – Игорь Владимирович просил вас ознакомиться с этим и подготовить предварительный отчёт к обеду. Это приоритетная задача.

Я беру папку. Она тяжёлая. Открываю первую страницу – сплошные цифры, графики, непонятные аббревиатуры. Это не «ознакомиться». Это засада. Чистой воды. Я поднимаю глаза на Эллочку. Она улыбается во весь рот. В её глазах – предвкушение.

– К обеду? – переспрашиваю я, и мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.

– Да-да! Очень срочно! Удачи! – она уже отворачивается от меня, демонстративно начиная что-то печатать.

Я иду к своему рабочему месту – маленькому столу в общем пространстве недалеко от кабинета Игоря Владимировича. Отдельный кабинет мне не положен по статусу. Рядом сидят ещё несколько сотрудников. Они бросают на меня косые взгляды, быстро отводят глаза. Слухи, пущенные Эллочкой, уже сделали своё дело. Я – «та самая». По блату. Недотепа.

Сажусь. Открываю папку. В глазах рябит. Я ничего не понимаю. Абсолютно. Десять лет декрета вычеркнули из памяти даже базовые вещи. Паника, холодная и липкая, подползает к горлу. Я хватаюсь за стакан с водой, делаю глоток. Дыши, Маша. Дыши. Ты не дура.

Я начинаю с самого начала. Беру блокнот, разноцветные ручки – мой старый приём визуализации. Выписываю каждую незнакомую аббревиатуру. Открываю корпоративную базу знаний. Ищу. Методично, как когда-то искала в интернете симптомы детских болезней в три часа ночи.

Время летит незаметно. Я забываю про контрольную Саши, про слезы Насти. Весь мир сужается до экрана монитора, исписанного листа и этой чудовищной, непонятной задачи. Я задаю вопросы коллегам – осторожно, вежливо. Большинство отвечает сдержанно, но без открытой неприязни. Расхрабрившись, иду в кабинет главного бухгалтера за помощью. Чувствую на спине насмешливые взгляды – протеже явно не справляется с поставленной задачей. Унизительно. Но я не сдаюсь. Готовлюсь к очередному стыду в бухгалтерии.

Но фортуна неожиданно поворачивается ко мне лицом: главный бухгалтер – Галина Николаевна, женщина постарше, подсказывает, в каком разделе искать нужный регламент. В её взгляде нет ни слащавости, ни злорадства. Есть профессиональная оценка. И капля… жалости? Нет, скорее, понимания.

К обеду я не сделала и четверти. Но у меня есть структура. Понимание, что к чему. И яростное, жгучее желание эту папку победить.

Игорь Владимирович появляется около двух. Он заглядывает ко мне.

– Как продвигается, Мария? Не кидайтесь с места в карьер.

– Спасибо, разбираюсь, – говорю я, и это почти правда.

Он кивает и уходит. Я снова погружаюсь в цифры.

В шесть вечера офис пустеет. Я остаюсь одна. Нужно ещё хотя бы час. Я звоню маме.

– Мам, как Настя?

– Уснула, бедняжка, уставшая совсем. А ты где?

Глава 6. Александр

Она здесь уже три дня. Три дня я чувствую её присутствие, как щепку под кожей. Эллочка докладывает: сидит, уткнувшись в монитор, задаёт вопросы тихо, не лезет. Ни одной жалобы. Ни одной просьбы о помощи. Это начинает бесить. Она должна была сломаться в первый же день. А она нет. Она просто… работает.

Игорь, чёрт его побери, смотрит на меня с той своей спокойной, всё понимающей усмешкой. Он видит, что я слежу. Видит мое раздражение. И молчит. Это бесит ещё больше.

Надо закручивать гайки. Не просто сложное задание. Надо такое, чтобы у любого профессионала волосы дыбом встали. А у этой домохозяйки – чтобы мозг вообще отключился.

Я вызываю к себе Эллочку. Она влетает, как на крыльях, предвкушая зрелище.

– Задание для Полянской, – говорю я, не глядя на неё, уставившись в экран. – Архивные данные по безнадёжной дебиторке за 2020-2021 годы. Смешать с текущими договорами, убрать ключевые поля, оставить одни цифры и старые коды контрагентов. Дать ей «для ознакомления и подготовки сводного отчёта о динамике». Срок – до конца сегодняшнего дня.

Эллочка замирает. Даже она понимает: это не задание. Это саботаж. Чистой воды. Невозможный пазл из устаревших и намеренно искажённых данных.

– Александр Валентинович, это же… – она начинает.

Я медленно поднимаю на неё взгляд. Один только взгляд. Холодный, как лезвие.

– Что «это же»? – мой голос тихий, почти ласковый. Опасно ласковый.

Она бледнеет, сразу понимая свою ошибку. Никаких вопросов. Никаких «но».

– Ничего. Будет сделано, – она выдыхает и почти бегом выскальзывает из кабинета.

Отлично. Теперь ждём. Я даю ей час. Максимум – два. Потом она либо приползёт сюда с глазами, полными слёз, либо побежит жаловаться Игорю. В любом случае – капитуляция. И я смогу с чистой совестью сказать Игорю: «Видел? Не тянет. Гони её».

Час проходит. Тишина. Я поднимаюсь, делаю вид, что иду к кулеру. Прохожу мимо её стола. Она сидит, сгорбившись над распечатками. На столе – не просто листы. Это какая-то психоделическая карта. Она взяла разноцветные маркеры и… разрисовала всё. Жёлтым выделила одни типы контрактов, зелёным – другие, розовым обвела явные нестыковки в нумерации. Рядом лежит исписанный лист, где она вывела свою систему обозначений. Это не работа экономиста. Это работа… стратега. Или сумасшедшего.

Но это не хаос. В этом есть своя, чёртова, логика. Она систематизирует хаос. Как мать систематизирует детское расписание на неделю: красным – бассейн, синим – музыкалка. Та же примитивная, но до жути эффективная методика.

Раздражение клокочет во мне. Она не паникует. Она не бегает. Она методично, как термит, грызёт эту невыполнимую задачу. И, кажется, продвигается. Это невозможно. Это нарушает все мои расчёты.

Проходит ещё час. Я не выдерживаю. Мне нужно видеть её лицо. Нужно услышать дрожь в голосе. Что-то, что подтвердит: она на грани.

Я выхожу из кабинета и направляюсь прямо к её столу. Она не замечает моего приближения, уткнувшись носом в свои цветные схемы. Я останавливаюсь прямо перед ней, отбрасывая тень на её бумаги.

Она вздрагивает и поднимает голову. Её лицо… сосредоточенное. Усталое, да. Но не сломленное. В её больших глазах я читаю не страх, а глубинное, жгучее раздражение. На ситуацию. На задание. Возможно, на меня.

И это – бензин в костёр моей ярости.

– Проблемы? – выдыхаю я. Слово звучит как обвинение. Признавайся. Сдавайся.

Она смотрит на меня несколько секунд. Молчание тянется невыносимо долго. Потом её взгляд падает на её же цветные пометки, и в уголках её губ появляется что-то вроде… усмешки? Нет, не усмешки. Горького понимания.

– Решаются, спасибо, – говорит она. Её голос тихий, но на удивление твёрдый. Не дрожит. Ни капли. – Хотя источник данных, мягко говоря… архаичен.

Тихо. Чётко. Попадание прямо в яблочко.

Воздух выходит из меня. Я стою, совершенно ошарашенный. Она не просто поняла, что задание – подвох. Она нашла в себе наглость указать на это. Вежливо, но недвусмысленно. «Архаичен». Чёрт возьми.

Мой мозг лихорадочно ищет ответный удар, но находит только пустоту. Я привык к страху, к лести, к подобострастию. К этому – нет. К этой спокойной, вежливой дерзости.

Я не могу просто так уйти. Это будет похоже на отступление.

– Смотрите не заиграйтесь в свою систематизацию, – говорю я, и мои слова звучат глупо даже для меня. – Здесь нужны результаты, не цветочки-лепесточки.

Она снова смотрит на меня. Прямо в глаза. И я вижу в её взгляде искру. Острую, живую, опасную.

– Цветочки-лепесточки, Александр Валентинович, как раз и помогают отличить сорняки от полезных растений. Чтобы не потратить время компании впустую. – Она вежливо улыбается. Это не улыбка. Это оскал в мягкой перчатке.

Я проиграл этот раунд. По всем статьям. Она не сломалась. Она дала сдачи. И её ответ был в десять раз умнее моей дешёвой провокации.

Я резко разворачиваюсь и ухожу. Чувствую, как уши горят от ярости и… чего-то ещё. Какого-то дикого, неконтролируемого азарта. Она ответила. Маленькая, серая мышка оскалила стальные зубки.

Вернувшись в кабинет, я захлопываю дверь. Мне нужно выместить эту бешеную энергию куда-то. Я с силой бью кулаком по столешнице. Глухой удар отдаётся в тишине.

Через пять минут вызываю Эллочку. Она входит, сияя в предвкушении хороших новостей.

– Ну как, Александр Валентинович? Она уже… – начинает она.

– Закрой рот, – прерываю я её ледяным шёпотом. Мой взгляд приковывает её к месту. Я вижу, как кровь отливает от её лица. – Задание было составлено идиотски. Кто давал тебе право так бездарно путать данные?

Она открывает рот, чтобы возразить, что это же я сам… Но встречается с моим взглядом и замирает. Страх сквозит в каждом её мускуле. Идеально.

– Больше – никогда, – говорю я, отчеканивая каждое слово. – Никаких самодеятельностей. Поняла?

– Поняла, – выдыхает она, едва слышно.

– Выйди.

Она выскальзывает, как ошпаренная. Хорошо. Пусть боится. Кто-то должен бояться в этом офисе. Раз уж эта… Полянская решила, что может не бояться.

Глава 7. Мария

Суббота. День, который должен быть спасением, а ощущается как продолжение пытки. Только пытка другая – семейно-дружеская, приправленная фальшивым радушием и взглядами, которые колют кожу, как иголки.

Мы идем по торговому центру. Осенний свет льётся через стеклянный купол, детишки носятся вокруг, а я чувствую себя актрисой в очень плохой пьесе. В главной роли – «идеальная семья Полянских». Сценарий пишет Дима. А я забыла свои реплики.

Рядом – Лешка с Ленкой и их дочка Дашенька. Леха, давний друг моего мужа времён университета, громкий, щедрый душой и кошельком. Он сейчас на корточках рядом с Настей и своей Дашкой, объясняет что-то про конструктор с таким энтузиазмом, будто это последнее изобретение человечества.

– Видишь, Настенька, тут шестерёнка должна сюда, а потом ВЖУХ! И всё поедет!

Настя смотрит на него, раскрыв рот, а потом одаряет его сияющей улыбкой. Леха в ответ смеётся, и его смех – такой громкий, искренний – разливается по залу. Он подхватывает Настюшку, сажает себе на плечи и берет свою дочурку за ручку. – Теперь Настина очередь покататься.

Я смотрю на них и чувствую тёплую волну благодарности. Леха – как глоток свежего воздуха. Мои дети его обожают.

А потом мой взгляд скользит назад.

В пяти шагах от нас плетутся Дима и Елена. Ветерок доносит обрывок их разговора. Низкий, ворчливый голос Димы:

– …лишь бы деньги тратить. Игрушки, кафе… Поход в магазин как стратегическая операция по опустошению кошелька.

Ленка тихо смеётся. Не осуждающе, а… солидарно. Сочувственно.

– Ну, Дим, не переживай. Зато дети рады, – говорит она, и в её голосе сквозит та же едва уловимая снисходительность, что и у него.

Стыд. Горячий, всепоглощающий, унизительный стыд накрывает меня с головой. Мне стыдно за него. Перед Лешкой. Перед детьми, которые этого не слышат, к счастью. Перед самой собой. Потому что я позволяю это. Позволяю, чтобы моего мужа жалели из-за его скупости. Чтобы нашу жизнь, наши скромные семейные радости обсуждали как дурной тон.

Мы заходим в кафе – уютное, пахнущее корицей и кофе. Леха, не глядя в меню, заказывает детям огромные молочные коктейли с пирожными. Дима, изучая прайс, демонстративно вздыхает.

– Саша, Настя, сок будете? Яблочный. Он полезнее.

Я вижу, как лица детей немного падают. Они видели розовый коктейль с зонтиком у Дашки. Но протестовать не смеют. Просто кивают.

Лешка пытается возразить:

– Да ладно, Дима, давай уж…

– У них и так сахара много в рационе, – отрезает Дима, даже не взглянув на друга. – Маша слишком их балует.

Я сжимаю пальцы под столом. Я балую. А он – блюдёт здоровье. Идеальный отец. Я опускаю глаза в чашку с чаем, который внезапно кажется мне полным желчи.

– Ну, как там твой новый ад, Маш? – спрашивает Леха, пытаясь сменить тему. Его глаза по-доброму лукавят. – Говорят, у вас там зверинец, а не офис.

Я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.

– Зверинец – это точно. Но интересно. Очень многому приходится учиться заново.

– Горностаев там, да? – Леха присвистывает. – Это ж легенда. Знакомый моего брата с ним на яхтах отдыхал, говорит, характер – огонь. Но дело своё знает.

– Знает, – подтверждаю я. И чувствую, как на щеках появляется румянец. К чёрту, я краснею? От упоминания его фамилии?

Елена поднимает на меня взгляд. Её глаза – светлые, холодные – медленно скользят по моему лицу, будто читая что-то между строк.

– Да уж, должность-то солидная, помощник финансового директора в таком холдинге, – говорит она, помешивая ложечкой свой латте. Голос сладковатый, как детский коктейль. – Как бы голова от такого восторга не закружилась. Ты же, Маш, к такому-то не привыкла. Из декрета сразу в топ – резко.

Удар. Искусно замаскированный под заботу. Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, но Дима опережает меня.

– Абсолютно с тобой согласен, Лен, – говорит он, и его поддержка жены нашего друга звучит так естественно, так привычно, что у меня перехватывает дыхание. – Я сам об этом говорю. Папа, может, и хотел как лучше, но… Там же своя атмосфера, свои правила. Легко не туда пойти, не то сказать.

Он говорит это, глядя на меня. И в его взгляде нет поддержки. Есть… предостережение. И раздражение. Раздражение тем, что я оказалась в месте, которое он считает «не своим» для меня. Тем, что я нарушила иерархию. Его иерархию.

Лешка хмурится.

– Что вы, как сговорились! Машка всегда была умнейшей! Золотые медали и красные дипломы просто так не раздают. Втянется – и всех построит, вот увидите. – Он подмигивает мне.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Я чувствую себя на стуле голой. Меня обсуждают. Оценивают. Муж и… подруга? Союзница? Ставят мне оценки. И мой муж – в жюри, которое вынесло вердикт: «не дотягивает, слишком высоко забралась».

– Спасибо, Леш, – тихо говорю я. И в этот момент ловлю себя на дикой, предательской мысли: уж лучше бы скорей наступил понедельник.

Мысль настолько чудовищная, что я едва не роняю чашку. Понедельник. Офис. Стеклянные стены. Задания-ловушки. Эллочка с её ядовитой улыбкой. И… Александр с его карими, режущими лезвиями глазами. И его грубые и циничные вопросы, на которые нужно находить остроумные ответы.

И это – предпочтительнее. Чем вот это. Чем этот фарс идеальной семьи. Чем этот взгляд мужа, полный не веры, а сомнения. Чем эта слащавая «забота» Ленки, от которой тошнит.

Потому что там, в офисе, со мной хотя бы честно. Там не надевают масок. Там нападают в открытую. А здесь… Здесь всё пропитано ложью. И самая горькая ложь в том, что я до сих пор сижу за этим столом и делаю вид, что всё в порядке.

Мы доедаем в почти полном молчании. Дети, почуяв напряжённость, притихли. Леха смотрит то на меня, то на Диму, понимая, что что-то не то, но не понимая до конца – что именно.

Я забираю у Лехи спящую на руках Настю. Прижимаю дочку к себе, вдыхая её детский запах. Это – реально. Это – моё.

Глава 8. Александр

Она избегает меня. Я это вижу. Три дня подряд, как только я появляюсь в общем пространстве, её голова опускается ниже к монитору, плечи напрягаются, будто она пытается стать невидимкой. Это должно было бы меня радовать. Значит, страх всё-таки есть. Значит, она осознаёт иерархию.

Но меня это не радует. Это бесит. Это какое-то дешёвое, трусливое поведение. После её «архаичных данных» я ждал продолжения. Ждал новых вывернутых наизнанку отчётов, новых колкостей, скрытых под вежливой улыбкой. А она… прячется. Как обычная мышка. Разочарование острое, как зубная боль.

Сегодня я в особенно скверном расположении духа. Бывшая прислала фото Алисы с какого-то школьного бала. Дочь, в чёрном платье, смотрит в камеру без улыбки. Её глаза – мои глаза. Но в них пустота и какая-то отстранённая враждебность. Я смотрю на снимок и чувствую приступ ярости и полнейшего бессилия. Две с половиной тысячи километров. Чужая жизнь. Чужая школа. Чужие правила.

Я выхожу из кабинета, мне нужен кофе. Крепкий и горький, как мои мысли.

Кофейня на этаже пуста, кроме барменши. Я уже почти у стойки, когда из-за угла, не глядя по сторонам, вылетает она. С грудой папок, которые угрожающе перекошены в её тонких руках. Мы сталкиваемся почти лоб в лоб. Она вскрикивает, папки вываливаются из её рук, бумаги веером рассыпаются по полу.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Моя рука выстреливает вперёд, хватает её за руку, чтобы она не упала. Но это не просто хватка за локоть. Моя ладонь обхватывает её предплечье целиком. Полностью. Кожа под моими пальцами – тёплая, неожиданно мягкая. И я чувствую это чётко, как удар тока: пульс. Частый, отрывистый, бешеный пульс, бьющийся прямо под тонкой кожей у неё на запястье. Это её сердцебиение. Оно стучит так, будто она только что пробежала стометровку. От испуга? От… чего-то ещё?

Эта мысль, дикая и неуместная, заставляет меня почти грубо отдернуть руку. Как будто обжёгся. Её кожа оказалась слишком… живой. Слишком отзывчивой. Это нарушает все мои представления. Она должна была замёрзнуть, окаменеть от моего прикосновения. А её кровь… бешено стучит.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Испуг в них есть. Но сквозь испуг пробивается что-то другое. То самое раздражение, которое я видел раньше. И, чёрт побери, смущение. Яркое, жгучее смущение, от которого её щёки заливает густой румянец.

Злость от собственной реакции находит выход. Я цежу сквозь зубы:

– Сотрудникам «Apex Grand» полагается смотреть под ноги. Или у нас тут детская площадка, и я что-то пропустил?

Я жду, что она пробормочет извинение, покраснеет ещё сильнее и бросится собирать бумаги. Но она не делает этого. Она замирает. Дышит, глядя на меня. И вдруг – её губы, эти пухлые, некрашеные губы, складываются в подобие улыбки. Не испуганной. Саркастической.

– Простите, – говорит она, и её голос не дрожит. – Видимо, гравитационное поле некоторых начальников сильнее земного. Тянет, знаете ли.

Тихо. Чётко. Идеально прицельно.

Я замираю. Совершенно. Всё внутри меня обрывается. Гнев, раздражение, ярость – всё стихает, смывается одной этой фразой. Гравитационное поле начальников.

Это гениально. Это нагло. Это смешно. Это чертовски умно.

Никто. Никто так со мной не разговаривал. Никто не смел. Не смел перевести физическое столкновение в шутку, да ещё и с таким намёком на мою… что? Всепоглощающую значимость? Давящую мощь? Она посмела пошутить. Над ситуацией. Над моей колкостью. Надо мной, в конце концов.

Я смотрю на неё. Она уже не смотрит на меня, а присела, собирая бумаги. Её руки слегка дрожат – адреналин, не иначе. Но спина прямая. Она только что выиграла дуэль. И знает об этом.

Я не могу просто так уйти. Это будет бегством. Но и ответить мне нечем. Её парирование было настолько совершенным, что любой мой ответ будет выглядеть глупо. Я фыркаю – небрежно, будто её слова ничего не стоят, – разворачиваюсь и ухожу, оставив её одну с её бумагами и её «гравитационными полями».

Весь день фраза звенит у меня в голове. «Гравитационное поле». Чёрт возьми. Каждая мысль о ней, о её пульсе под моими пальцами, теперь сопровождается этим эхом. Она не просто умная. Она острая. Как бритва. И эта острота режет куда больнее, чем любая покорность.

Вечером я задерживаюсь. Не потому что нужно, а потому что не хочу ехать в пустую квартиру, где единственный звук – это тиканье дорогих часов. Вижу, что свет в её новом кабинете, рядом с кабинетом Игоря, горит. Разумеется. Мать-героиня, вкалывающая до ночи.

Я толкаю дверь без стука. Она вздрагивает и поднимает голову. На её лице – усталость, как тень. И опять это раздражение, которое сменяется настороженностью. Рядом с клавиатурой лежит детская раскраска. Домик, солнце, зелёная трава. И на полях – каракули: «Мамочке».

– Я… документы забыл, – говорю я, и звучит это нелепо. Какие документы? Я ничего здесь не забывал.

Она молча кивает, давая понять, что верит в эту чушь, но не собирается это комментировать.

Мне нужно что-то сделать. Сказать. Но слова не приходят. Вместо этого я подхожу к её столу. Сажусь напротив в гостевое кресло. Беру с её стола карандаш – простой, деревянный, заточенный детской точилкой. Она смотрит на меня, не понимая.

Я протягиваю руку и беру её раскраску. Она делает движение, чтобы отобрать, но замирает. Её взгляд прикован к моим рукам.

Я смотрю на этот дурацкий домик с кривыми окошками. И провожу линию. Потом ещё. Небрежно, уверенно. Через тридцать секунд рядом с домиком, на «траве», стоит контур спортивного автомобиля. Угловатый, стремительный, совершенно чужеродный в этом уютном детском мире. Я не умею рисовать. Но я могу схематично изобразить то, что знаю наизусть. Силуэт «Макларена».

Ставлю карандаш в стаканчик. Поднимаю на неё взгляд.

– Баланс, – говорю я, и моё слово повисает в тишине. Не объясняя, что я имею в виду: баланс между домом и скоростью? Между детьми и работой? Между её миром и моим?

Я встаю и ухожу. Не оглядываюсь. Не жду реакции.

Глава 9. Мария

Трещина превращается в пропасть. И она не где-то там, в отношениях с Димой. Она – прямо в моём расписании, которое разрывается на части, как дешёвая ткань.

Всё началось с безобидного, казалось бы, вопроса утром:

– Дима, у Саши сегодня бассейн в шесть. Ты сможешь его забрать из школы и отвезти? У меня в пять – еженедельный отчёт у Игоря Владимировича.

Он, не отрываясь от тоста с авокадо (новое увлечение – «здоровое питание», которое я, разумеется, должна обеспечивать), бросает:

– Не, не смогу. У меня рабочий процесс. Перенеси тренировку.

Как будто это так просто. Как будто тренер по плаванию ждёт моего звонка, чтобы перекроить своё расписание под капризы папаши. В голове всплывает картина: Сашино разочарованное лицо. Он ждал эту тренировку всю неделю. Он только-только начал получать удовольствие от воды, перестал бояться.

– Я не могу её перенести, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от нарастающей паники. – Это не так работает.

– Ну, тогда пусть пропустит один раз, не велика беда, – пожимает плечами Дима. Его телефон вибрирует, он тут же погружается в сообщение. Проблема решена. С его точки зрения.

Для меня – нет. Это не «один раз». Это принцип. Это вопрос: кто в этой семье в приоритете? Ответ, как всегда, очевиден. Его работа – священная корова. Моя – досадная помеха. И уж тем более дети – это моя зона ответственности, в которую он снисходит в редкие моменты хорошего настроения.

В офисе меня колотит от внутренней дрожи. Я проваливаю еженедельный отчёт. Цифры путаются, я дважды теряю нить повествования. Игорь смотрит на меня внимательно, но не давит.

– Мария, всё хорошо? Вы выглядите уставшей.

– Всё… всё в порядке, просто небольшие сложности с графиком, – бормочу я, ненавидя себя за эту слабость.

Он кивает, понимающе.

– Семья – это всегда сложно. Если вам нужно уйти пораньше по важному вопросу – без проблем. Договоримся.

Спасительный круг. Я готова расплакаться от благодарности. И от стыда. Потому что «важный вопрос» – это не срочная операция у ребёнка, а поездка в бассейн. В мире мужчин, где правят Игорь и Александр, это, наверное, звучит смехотворно.

– Спасибо, Игорь Владимирович. Мне действительно нужно… отлучиться на час, чтобы отвезти сына на тренировку. Я всё доделаю вечером.

Дверь кабинета в этот момент открывается. Входит Александр Валентинович. Как всегда – без стука, как ураган, врывающийся в затишье. Он слышит последнюю фразу. Я вижу, как его брови медленно ползут вверх. В его взгляде – не интерес, а холодное, нарастающее недовольство.

– Опять? – одно слово, но в нём целая буря презрения. Он обращается к Игорю, будто меня здесь нет. – Я же предупреждал. У нас тут не социальная служба. Либо работа, либо детские утренники. Компания не спонсор вашего семейного расписания.

Его слова падают, как удары молота. Ультиматум. Озвученный громко, чётко, на грани хамства. «Спонсор вашего семейного расписания». Я чувствую, как кровь приливает к лицу. От стыда. От ярости. От беспомощности.

Игорь пытается сгладить:

– Саш, да всё в порядке, Мария…

Но я не даю ему договорить. Что-то во мне, какое-то долго копившееся, терпеливое, ломается. Я поднимаю голову и смотрю не на Игоря, а прямо на Александра. На его карие, холодные, самоуверенные глаза.

– Я понимаю, – говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно. – И я найду решение. Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями, к которым нужно подстраивать своё расписание. Придётся искать другой выход.

В кабинете наступает тишина. Александр смотрит на меня так, будто я только что объявила, что Земля плоская. В его взгляде что-то вроде… недоумения.

Он не находит, что ответить. Просто стоит, переваривая. Его взгляд скользит по мне, будто он видит меня впервые. Резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Моя откровенность оказалась сильнее его ультиматума.

Игорь выдыхает.

– Мария, вы уверены, что всё… в порядке дома?

– Не совсем, – честно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. – Но я разберусь. Спасибо, что отпустили.

Вечер. Бассейн. Вода, крики детей, запах хлорки. Я сижу на холодной пластиковой скамейке и смотрю, как Саша, сосредоточенно пыхтя, пытается проплыть свой первый метр. У него получается. Он выныривает, ищет меня глазами, и, поймав мой взгляд, сияет во весь рот. И этот свет в его глазах стоит всей унизительной сцены в кабинете, стоит усталости, стоит всего.

Дома – тишина. Дима уже дома. Сидит перед телевизором с тарелкой ужина, который, видимо, разогрел себе сам. Холодная тишина.

Я отправляю детей спать, долго укладываю Настю, читаю Саше. Потом выхожу в гостиную. Он не отрывается от экрана.

– Дима, нам нужно поговорить.

– Опять? – он вздыхает, будто я предлагаю ему разгрузить вагон цемента.

– Да. Опять. – Я сажусь напротив, блокирую ему обзор на телевизор. – Идея отправить меня на работу была не моя. Она была твоя и твоего отца. Я пошла. Я несу свою часть. А это значит, что ты должен нести свою. Не только финансовую. Ты должен нести родительскую. Равную. Бассейн, школа, больницы, утренники – это теперь не только мои заботы. Это наши.

Он смотрит на меня с искренним недоумением.

– Я же работаю! У меня серьёзная должность, ответственность! Ты хочешь, чтобы я из-за каждого чиха ребёнка бегал как угорелый?

– Я хочу, чтобы ты считал их жизнь – своей жизнью! – вырывается у меня, голос срывается. – А не досадным приложением к твоим «серьёзным» делам! Я тоже теперь работаю. И моя работа ничуть не менее важна для нашей семьи. Или ты думаешь, что мои отчёты – это просто «побаловаться»?

Он отводит взгляд. Телевизор мерцает за моей спиной.

– Не драматизируй. Всё образуется. Просто нужно время привыкнуть.

– Привыкнуть к чему? К тому, что я больше не твоя бесплатная прислуга с широким профилем? – я встаю. Усталость давит на плечи, но я не сдамся. Не сейчас. – Я настаиваю. С завтрашнего дня у нас будет общее, подробное расписание. И ты будешь его выполнять. Или я… – я запинаюсь. Что? Уйду? С работы, которую только-только начала? В мир, где у меня нет ни денег, ни поддержки?

Глава 10. Александр

Фальшь. Она витает в воздухе дорогого ресторана, смешиваясь с ароматами трюфелей и выдержанного виски. Я сижу за столом с тремя партнёрами. Они говорят о новых лимитах, о тендерах, о перспективах рынка. Их слова – отполированные, пустые скорлупки. Они кивают, улыбаются, их жёны – прекрасные манекены в бриллиантах – тихо перешёптываются о чём-то своём. Я отвечаю, шучу, подписываю предварительное соглашение. Всё идёт по плану. И мне невыносимо скучно.

Мозг, отключившись от бессмысленной болтовни, упрямо возвращается к одному образу. К её лицу сегодня в кабинете Игоря. К её спокойному, без эмоций, заявлению: «Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями…»

Дикость. Чистейшей воды. Я не могу отогнать эту мысль. Как можно НЕ считать? Ребёнок – это продолжение тебя. Твоя кровь, твои амбиции, твоё будущее. Моя Алиса… мы с её матерью разорвали друг друга в клочья, но я никогда, ни на секунду не ставил под сомнение её важность. Я боролся. Да, проиграл, но боролся. А этот… этот Полянский, судя по её словам, просто отмахнулся. Как от назойливой мухи.

Это вызывает во мне не просто недоумение. Это вызывает презрение. И странное, почти болезненное чувство… чего? Не защиты. Нет. Но что-то близкое к тому. Она, с её стальными нервами и остроумием, оказалась заперта в клетке с человеком, который даже не понимает ценности того, что у него есть.

Ужин заканчивается. Прощания, пустые обещания «созвониться». Я сажусь в машину, но ехать домой – в эту тихую, роскошную пустоту – нет сил. Вспоминаю, что оставил в офисе папку с черновиками нового контракта. Предлог. Мне нужен предлог.

Офис «Apex Grand» ночью – другое место. Мёртвое, погружённое в синеватый свет аварийных ламп и зелёные огоньки дежурной техники. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Я иду к своему кабинету, но взгляд сам цепляется за узкую полоску света, бьющую из-под двери в соседний кабинет.

Я останавливаюсь. Разум говорит – взять документы и уехать. Ноги не слушаются. Я тихо нажимаю на ручку. Дверь не заперта.

Она спит.

Сидит за столом, склонив голову на сложенные руки. Рядом – стопка исправленных отчётов, аккуратно перевязанная резинкой. И… детский рисунок. Яркими, кричащими фломастерами: солнце, улыбающаяся мама (узнаю её причёску) и надпись корявым почерком: «МАМЕ НА РАБОТУ». Рисунок приколот к монитору, как знамя.

Я стою в дверях и смотрю. На её расслабленное, беззащитное лицо. Тени под глазами кажутся ещё глубже в тусклом свете настольной лампы. На губах – ни намёка на её обычную колкую усмешку. Она выглядит уставшей. По-настоящему. Не от одного дня, а от всей этой своей двойной жизни, которую она пытается удержать на плаву.

Жалости нет. Жалость – для слабых. Что поднимается во мне – так это осознание её уязвимости. И это осознание бьёт по мне с неожиданной силой. Она, эта острая на язык, непробиваемая Полянская, которая посмела шутить про гравитационные поля, – здесь, сломавшись от усталости, под дурацким детским рисунком.

И тут же, следом, просыпается другой инстинкт. Глубокий, первобытный, тот самый, что заставляет хищника помечать территорию. Это здесь, под моей рукой. В моём логове. Это, в каком-то извращённом смысле, моё. Не в смысле собственности над человеком. А в смысле ответственности. Вызова. Она – проблема, которую я позволил Игорю создать, и теперь она здесь, на моей территории, в таком виде.

Я не думаю. Действую на автомате. Снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Действие тяжёлое, неловкое. Я не умею этого делать. Не умею заботиться. Пиджак слишком велик для неё, он почти полностью накрывает её верхнюю часть тела, как одеяло. Пахнет мной – древесным одеколоном, сигаретным дымом, холодным воздухом с улицы. Он перебьёт её домашний, молочный запах. Хорошо.

Стою ещё секунду, наблюдая, как её дыхание остаётся ровным. Потом разворачиваюсь и ухожу. Быстро. Будто совершил что-то постыдное.

Всю дорогу домой в голове стучит одна мысль: зачем? Не было в этом ни капли практического смысла. Никакой выгоды. Только этот тупой, животный порыв: накрыть, пометить, защитить (от кого? от чего?).

Утром я прихожу в офис раньше обычного. Не признаваясь себе, зачем. На стуле за моим столом аккуратно, по-военному чётко, сложен мой пиджак. На нём лежит белый листок, оторванный от блокнота.

Подхожу. Читаю.

«Спасибо. Не простудитесь. М.П.»

Вот. Всё.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на смущение, на личную благодарность. Ни одного смайлика, которым бы сейчас засоряли сообщения все эти Эллочки. Просто констатация факта: спасибо за предмет одежды. И деловая забота: не простудитесь. Подпись – инициалами. Как в официальной переписке.

Бешенство подкатывает к горлу внезапно и яростно. Она… она что, посмела? Она взяла мой жест – пусть дурацкий, инстинктивный, но всё-таки ЖЕСТ – и превратила его в формальность! Она аккуратно сложила пиджак, как вещь, взятую на прокат, и вернула с холодной, вежливой запиской. Она не пришла сама. Не заглянула в глаза. Не пробормотала что-то, по чему я мог бы понять, что она чувствует. Смущение? Благодарность? Раздражение?

Нет. Она просто… отметилась. И отдалилась. Вернула границы на место. Даже здесь, в этом мелком инциденте, она выиграла. Она сохранила своё достоинство и независимость. А я остался с пиджаком в руках и чувством, будто меня обыграли в какую-то странную, необъявленную игру.

Я сминаю записку в кулаке и швыряю её в урну. Пиджак вешаю на спинку стула. Он теперь пахнет ею. Её шампунем. Её усталостью. Этим дурацким детским рисунком.

«Не простудитесь». Чёрт побери.

Я сажусь в кресло, смотрю на дверь. Она сегодня будет здесь. И я не знаю, чего жду больше – новых колкостей, или того, чтобы она хоть как-то отреагировала на прошлую ночь. Но она не отреагирует. Я это уже понял. Она – не из тех.

И это, чёрт возьми, бесит больше всего. Потому что это значит, что её невозможно купить, запугать или облагодетельствовать. С ней можно только одно – играть на равных. А я к такому не привык.