Вторая жизнь бабушки Хирурга. Берегите сердце, милорд

Глава 1

Мир схлопывался медленно, словно старый ламповый телевизор. Сначала исчезли цвета, превратившись в серую, вязкую дымку, затем — звуки. Писк монитора, который последние три дня был моим единственным собеседником, вдруг стал глухим, будто я погрузилась под воду.

Девяносто лет. Срок почтенный, даже избыточный. Я прожила его честно, до последней минуты, до последнего стежка на чужих сердцах. И теперь, чувствуя, как ледяная немота поднимается от кончиков пальцев к коленям, я не испытывала страха. Только странное, почти детское любопытство: неужели это всё?

Тяжесть, копившаяся десятилетиями — в суставах, в легких, в самой душе, — вдруг начала таять. Стало легко. Так бывает, когда после многочасовой операции наконец снимаешь пропитанный потом халат и выходишь на свежий воздух. Я сделала вдох — и не почувствовала привычного жжения в груди.

Впереди забрезжил свет. Не яркий, не ослепляющий, а мягкий, молочно-белый, как туман над рекой в августовское утро. Я шагнула в него, чувствуя, как серая палата растворяется за спиной. «Ну вот и всё, отмучилась», — промелькнула последняя мысль, и я закрыла глаза, отдаваясь этому покою.

Но покой длился недолго.

Вместо тишины вечности в уши ударил гул. Низкий, вибрирующий, он пробирал до костей. Запах хлорки и старости сменился чем-то невыносимо тяжелым: смесью воска, немытых тел, застоялого ладана и сырой пыли.

Я открыла глаза.

Мир не был белым. Он был багрово-золотым и пугающе резким. Надо мной нависали своды, покрытые копотью и потемневшей от времени росписью. Лики каких-то святых смотрели сверху с суровым осуждением. Свет падал из узких, высоких окон, в которых плясали мириады пылинок.

— Дочь моя, ты слышишь меня? Соберись. Пред лицом Создателя негоже пребывать в беспамятстве.

Голос был сухим, как треск ломающихся веток. Я медленно повернула голову. Старик. Совсем древний, в тяжелом одеянии, расшитом золотыми нитями, которые местами истерлись до серой основы. Его лицо было изрыто оспой, а глаза, подернутые катарактой, смотрели сквозь меня. Он медленно махал серебряным шаром на цепи, и из него валил сизый, душный дым.

«Галлюцинация, — вынесла я вердикт. — Мозг выдает остаточные картинки перед окончательным отключением. Странный выбор, Нина. Почему костел? Ты же никогда не была набожной».

Я попыталась пошевелиться, ожидая привычного хруста в пояснице, но его не было. Тело ощущалось... странно. Слишком легким. Слишком чужим. На плечи давила неимоверная тяжесть ткани — плотной, колючей, расшитой камнями, которые при каждом движении издавали тихий сухой стук.

— Элара!

Этот окрик был коротким, как удар хлыста.

Я повернулась вправо. Рядом со мной стоял мужчина. Он был высок — намного выше меня нынешней, — и его фигура в черном бархате казалась монументальным изваянием на фоне золоченого алтаря. Резкие скулы, прямой, будто выточенный из кости нос, и тонкие губы, сжатые в прямую линию. Он был красив той хищной, породистой красотой, которая пугает больше, чем уродство.

Но я смотрела не на его лицо. Помимо воли, глаза фиксировали детали, которые мозг обрабатывал быстрее, чем я успевала осознать.

Бледность. Не благородная, а нездоровая, с едва заметным сероватым подтоном у крыльев носа. Пульсация тонкой жилки на виске — слишком частая, неритмичная. И дыхание. Мужчина дышал неглубоко, короткими толчками, будто боялся, что полный вдох причинит ему боль.

В пальцах вдруг возник странный, почти болезненный зуд. Мне захотелось — нестерпимо захотелось! — схватить его за запястье. Найти точку пульса. Прижать пальцы к этой жилке. Я не понимала, зачем мне это нужно в моем предсмертном бреду, но рефлекс был сильнее разума.

— Хватит разыгрывать обморок, — процедил он, не глядя на меня. — Ты знала, на что шла. Твой отец получил свое золото. Теперь исполни свою часть сделки. Отвечай.

Он повернул голову, и я встретилась с его глазами. Холодными, как лед на дне колодца. В них не было ни капли тепла, только ледяное раздражение и какая-то затаенная, глубокая усталость.

— Дочь моя, — снова проскрипел старик со священным шаром. — Согласна ли ты взять в мужья Себастьяна де Вальде, герцога северных пределов, быть ему верной спутницей и...

Слова утекали сквозь пальцы, как песок. Я смотрела на свои руки, сжимающие букетик белых цветов. Кожа была белой, гладкой, без единой морщинки. Юные, тонкие пальцы. Без узлов артрита. Без шрамов от скальпеля, которые я заработала за сорок лет в операционной.

«Это просто сон, — уговаривала я себя. — Долгий, странный сон перед концом. Нужно просто согласиться, досмотреть этот спектакль, и тогда свет вернется. Тогда всё закончится».

— Согласна, — произнесла я.

Собственный голос испугал меня. Он был высоким, чистым и звонким, как колокольчик. Никакой хрипоты, никакого старческого дребезжания.

Себастьян — так его назвал старик — криво усмехнулся. Он взял мою руку. Его ладонь была горячей, почти лихорадочной, а хватка — стальной. Он надел мне на палец тяжелое кольцо, которое тут же сползло бы вниз, если бы не костяшка сустава.

— Объявляю вас мужем и женой, — пробормотал священник, торопливо крестя воздух.

Он даже не дождался, пока мы выйдем. Себастьян рывком потянул меня за собой.

Я едва успевала переставлять ноги. Шлейф платья, тяжелый, как мешок с песком, цеплялся за выступы каменных плит. Мы шли по бесконечному проходу между рядами деревянных скамей. Вокруг шептались. Люди в странных, многослойных одеждах, от которых пахло прогорклым маслом и старым тряпьем, провожали нас взглядами. В этих взглядах не было радости — только любопытство, смешанное с жалостью.

Мои ноги. Я шла. Я почти бежала за этим мужчиной, и мои колени не подгибались. Спина, которая последние тридцать лет была моим личным адом, не стреляла болью при каждом шаге. Я чувствовала силу в мышцах, легкость в каждом движении. Это было так неестественно, так невозможно, что дыхание перехватило.

Мы вышли из собора, и реальность ударила по чувствам наотмашь.

Глава 2

Карета подпрыгивала на ухабах так, что мои новые, неприлично крепкие зубы клацали, рискуя прокусить язык. Каждое движение этого неповоротливого ящика на колесах отдавалось в теле странным эхом. Но это не была привычная, выматывающая боль девяностолетнего скелета, когда каждый сустав скрипит, как несмазанная телега. Нет. Это были толчки живых мышц, упругость плоти, которая принимала удары и мгновенно восстанавливалась.

Я сидела в полумраке, вцепившись в облезлый кожаный поручень, и пыталась не дышать. Снаружи, сквозь щели в тяжелых шторах, сочился запах, который любой эпидемиолог счел бы объявлением войны. Гниль, конский навоз, застарелый пот и кислые испарения сточных канав.

«Санаторий «Средневековье», Нина Петровна, — язвительно шепнул внутренний голос. — Пятизвездочный ад с полным отсутствием канализации».

Я осторожно подняла руку и коснулась шеи. Кожа под пальцами была гладкой, как шелк. Никаких складок, никаких «колец Венеры» или старческой гречки пигментных пятен. Я спустилась ниже, ощупывая ключицы, плечи... Тонкая кость, девичий объем. Под тяжелым слоем парчи и кружев скрывалось тело, которое было на пике своего биологического потенциала.

Это было похоже на то, как если бы меня, старого опытного механика, внезапно пересадили из разваленного «Запорожца» в новенький, только что сошедший с конвейера «Мерседес». Причем без инструкции по эксплуатации.

Я закрыла глаза, и тут же на внутреннюю сторону век плеснуло чужим воспоминанием.

Холод. Промозглый чердак, пахнущий дешевой ржаной мукой и мышами. Отец — Стефан, вечно сутулый, с серыми от недосыпа руками — сидит за столом. Перед ним пергамент и тусклая свеча. Он не смотрит на меня. Его плечи дрожат.
— Дочка, он обещал простить все долги мельницы... Он заплатит золотом. Ты будешь герцогиней, Элара. Ты будешь сыта.
В его голосе нет любви, только отчаяние и облегчение человека, который наконец-то сбросил лишнюю обузу.

Я открыла глаза. Щеки горели. Значит, Элару просто продали. Выставили на торги молодую плоть, чтобы спасти семейный бизнес. Старо как мир. И судя по тому, как герцог Себастьян швырнул меня в эту карету, он прекрасно осознавал ценность «покупки».

Тряска внезапно прекратилась. Раздался пронзительный скрежет железа — ворота. Мы въехали во внутренний двор.

Когда дверца кареты распахнулась, я не стала ждать, пока возница соизволит подать мне руку. Я просто вышла. Легко, пружинисто, едва не запутавшись в бесконечных юбках.

Замок Де Вальде не походил на открытку из путеводителя. Это была мрачная, приземистая громада из серого камня, которая, казалось, врастала в землю под тяжестью собственного величия. Стены плакали от сырости, в углах двора темнели кучи прелой соломы.

Меня встречали.

В центре стояла женщина, напоминающая монумент из застывшего жира и высокомерия. Чепец на её голове был накрахмален до хруста, а ключи на поясе звякали при каждом вдохе.

— Я мадам Гритт, экономка этого дома, — заявила она, даже не сделав попытки присесть в реверансе. Её взгляд прошелся по мне, как наждачная бумага по нежной коже. — Для мельниковой дочки здесь слишком много чести, но приказ герцога — закон. Идите за мной.

Я промолчала. Пока что. Девяносто лет жизни научили меня: прежде чем оперировать, нужно провести осмотр.

Внутри замок оказался еще хуже. Сквозняки гуляли по коридорам, как полноправные хозяева. Пахло пылью, кислым элем и собачьей шерстью. Мадам Гритт привела меня в покои, которые, судя по всему, не видели тряпки со времен постройки крепости. В углах висели лохмотья паутины, а от огромного камина веяло холодом.

— Здесь вы будете ждать его светлость, — бросила экономка, направляясь к выходу. — Ужин подадут в девять. Мыться в такое время вредно для соков тела, так что обойдетесь обтиранием.

— Стоять, — сказала я.

Голос был тихим. Но это был тот самый тон, от которого в моей прошлой жизни интерны падали в обморок, а анестезиологи начинали судорожно проверять баллоны.

Мадам Гритт замерла. Она медленно повернулась, и её лицо пошло пятнами.
— Что вы сказали?

Я медленно подошла к окну, провела пальцем по подоконнику и продемонстрировала ей слой жирной, черной копоти.
— Я сказала: стоять. Записывайте назначения, любезная. Первое: горячая вода. Много воды. Второе: щелок, щетки и чистые тряпки. Третье: эту сухую икебану из углов вымести и сжечь. В этой комнате нарушены все мыслимые нормы санитарии.

— Да как вы... — экономка захлебнулась воздухом. — Вы здесь никто! Девчонка, которую привезли, чтобы...

— Чтобы она была герцогиней Де Вальде, — перебила я её ледяным тоном. — А вы — персонал. И если через полчаса здесь не будет горячей воды, я лично проверю ваши счета на предмет воровства. У экономок с таким гонором обычно всегда проблемы с арифметикой.

Она побледнела. Попала в точку. Старая врачебная привычка — видеть патологию с первого взгляда. Мадам Гритт вылетела из комнаты, хлопая дверью так, что посыпалась штукатурка.

Я выдохнула и присела на край кровати. Матрас был жестким и пах плесенью.
«Ничего, Нина, — подбодрила я себя. — Госпиталь и не в таких условиях разворачивали».

Дверь распахнулась без стука через десять минут. Я думала, это слуги с водой, но на пороге стоял Себастьян.

Он все еще был в дорожном плаще. Лицо осунулось, под глазами залегли тени цвета перезрелой сливы. Он тяжело дышал, прижав одну руку к рукояти меча, а другую — чуть выше солнечного сплетения. Стенокардия. Классика. Его буквально «давило» изнутри, но он упорно строил из себя властного хищника.

Себастьян шагнул в комнату, нависая надо мной. От него веяло холодом и опасностью.
— Ты решила начать с того, что строишь моих слуг, Элара? — прохрипел он. — Не забывайся. Ты здесь по моей милости. И завтра ты исполнишь свой долг.

Он склонился к моему лицу, пытаясь подавить волей, запугать. Но я не была восемнадцатилетней напуганной девочкой. Я была хирургом, который видел смерть столько раз, что она стала для меня просто занудной соседкой.