Вторая жизнь ранчо Доусон.

Пролог.

Вторая жизнь ранчо Доусон
Пролог

Кэтрин Доусон всегда считала, что есть вещи, которые с ней не случаются.
Не потому что она избранная. Не потому что судьба ей что-то должна. А потому что Кэт умела держать ситуацию на коротком поводке — так же, как держат горячего жеребца, который делает вид, что слушается, но в любой момент может сорваться и утащить тебя за собой в пыль.
Ситуация. Люди. Страх. Собственная злость.
Она давно научилась делать так, чтобы страх работал на неё, а не против.
На парковке перед небольшим мотелем, где тусклая вывеска мигала через раз, Кэт стояла неподвижно, будто ей было всё равно, что в двух шагах — дверь номера, за которой мог быть кто угодно: запуганная девушка, наркоман с ножом, мужик с пистолетом, или пустота. Она держала руки в карманах куртки, и только тот, кто знал, куда смотреть, увидел бы: пальцы не расслаблены. Пальцы готовы.
Пыль под ногами была мелкая, светлая, сухая. В Аризоне пыль вечно везде — в складках одежды, в дыхании, в кофе, который ты пьёшь на ходу. Ночью она пахла чуть иначе: холоднее, с примесью бензина и старого асфальта.
— Две минуты, Доусон, — прошептал в наушник голос. — Камера в коридоре поворачивает каждые двадцать секунд. Сейчас окно.
Кэт не ответила. Ей нравилось, что этот мальчишка — двадцати шести лет, горячий, слишком правильный, из тех, кто называет всё “операцией”, — всё ещё думает, что командует. Пусть. Ему полезно. Он потом будет лучше работать под прикрытием.
Она шагнула к двери, как к двери собственной кухни. Без театра. Без суеты.
Слишком многие люди, которые хотели казаться опасными, начинали с того, что изображали опасность. Слишком широкая стойка. Слишком громкое дыхание. Слишком много лишнего.
Кэт лишнего не любила.
Замок щёлкнул тихо — ключ-карта у хозяина номера оказалась под ковриком, как у девяноста процентов “умных” людей. Она вошла, закрыла за собой дверь и замерла на секунду, позволяя глазам привыкнуть.
Запах. Сразу. Человеческий запах в тесном помещении всегда выдаёт больше, чем любые камеры. Пот, дешёвый дезодорант, кислый сладковатый след страха.
Справа — кровать, покрывало, сбитое в ком. Слева — стол, на нём пластиковые стаканы, полуоткрытая коробка пиццы и пакет чипсов. На ковре — следы грязной обуви, будто кто-то ходил кругами.
Кэт двинулась дальше.
В ванной было светлее. Там, над раковиной, дрожал люминесцентный свет. У зеркала стояла девушка — тонкая, с изломанными плечами, будто она пыталась стать меньше, исчезнуть. В руках она держала телефон, но пальцы так дрожали, что экран мигал ошибками.
Она подняла глаза на Кэт, и по выражению лица можно было понять: она ждала человека с оружием. Ждала наказания. Ждала, что сейчас будет боль.
Кэт устало выдохнула.
— Дыши, — сказала она просто. — Я не из тех.
Девушка моргнула, как будто не поняла, что именно “не из тех” означает. И это было нормально. Те, “из тех”, успевали объяснить, какие они, очень быстро. Они любили объяснения.
Кэт объяснения не любила. Она предпочитала результат.
— Ты Лиза Харпер? — спросила она.
Девушка кивнула слишком резко.
— Садись, — сказала Кэт. — На край ванны. Ноги на пол. Ровно. Да. Отлично.
Она достала из кармана небольшой пакетик — вода, энергетический батончик, влажные салфетки. Руки у неё двигались спокойно, как у человека, который делал это тысячу раз: собрать разбитого человека в кучу, прежде чем он рассыплется окончательно.
— Пей понемногу. Не залпом, — сказала Кэт. — Сколько ты не ела?
— Д… два дня, — шепнула Лиза.
— Молодец, что не врёшь, — отозвалась Кэт, иронично, почти мягко. — Это экономит нам время. А у меня сегодня планы.
Она услышала, как в коридоре кто-то прошёл, скрипнула доска. Кэт повернула голову, оценила расстояние до двери, до окна, до собственного выхода. Всё было на месте, как на карте.
— Они… они сказали… — Лиза проглотила слова. — Сказали, что если я уйду…
— Если уйдёшь — “они найдут”. Сказали? — Кэт подняла бровь. — Они всем так говорят. Это часть их бизнес-модели. Пугать — дешевле, чем действительно искать.
Девушка снова смотрела на неё так, будто не верила: можно говорить об этом так… буднично.
Кэт знала этот взгляд. Люди всегда удивлялись, когда твой страх не делал тебя мягкой. Когда твоя злость не делала тебя истеричной. Когда ты умеешь быть спокойной там, где надо орать.
Это приходило не от характера. Это приходило от практики.
— Сейчас ты выйдешь со мной, — сказала Кэт, — и мы уедем. Потом ты подумаешь, чем тебе пахнет свобода. А пока просто выполняй инструкции.
— Они… могут…
— Могут всё, — перебила Кэт ровно. — Но сегодня они не будут делать ничего. Потому что сегодня я здесь.
Она сказала это не как герой. Она сказала это как человек, который берёт на себя задачу.
Через семь минут Лиза сидела в машине на заднем сиденье, укрытая пледом, с бутылкой воды в руках. Впереди, за рулём, сопел тот самый мальчишка из наушника — напарник по контракту, бывший морпех, теперь “информационщик”. Он держал руки на руле так, будто пытался уговорить мир не развалиться.
— Как ты это делаешь? — пробормотал он, когда они выехали из мотеля. — Ты вошла туда… как будто в магазин.
— Потому что мне неинтересно играть в кино, — ответила Кэт, глядя на дорогу. — Я не для этого работаю.
— Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?
Кэт усмехнулась.
— Я умею отдыхать. Просто не на твоих глазах.
Её телефон завибрировал, и Кэт машинально посмотрела на экран. Имя на экране было простое и, как всегда, ударило в неё сильнее любого выстрела: Бен.
Она не ответила сразу. Дала себе две секунды. В её мире две секунды решали многое.
— Да, — сказала она.
— Кэт… — голос брата был хриплый, усталый, но в нём держалась упрямая нота, которую она знала с детства. — Ты где?
— На работе, — ответила она. — Угадаешь, что я делаю? Спасаю людей от идиотов.
— Нам нужно поговорить, — сказал Бен. — Это про ранчо.
Кэт закрыла глаза на мгновение. Не потому что ей стало страшно. Потому что внутри, где-то под рёбрами, неприятно шевельнулась привычная усталость: когда ты держишь чужие жизни в порядке, а свои — трещат.
— Что случилось? — спросила она.
— Не по телефону, — сказал Бен. — Я… мы с отцом… Кэт, приезжай.
— Я приеду, — ответила она сразу. — Завтра к вечеру.
— Сегодня, — сказал Бен тихо. — Если можешь.
Кэт посмотрела на дорогу, на полосы асфальта, на редкие огни. В голове уже складывалась картинка: письма из банка, разговоры о рефинансировании, чьи-то предложения “купить участок”. В Аризоне земли не покупают просто так. Землю покупают, когда знают, что она скоро станет золотом.
— Хорошо, — сказала Кэт. — Сегодня.
Она отключила звонок и на секунду почувствовала то, что себе обычно запрещала: не злость, не страх — нежность. Быструю, сухую, как пустынный ветер.
Отец и брат. Ранчо. Лошади.
Единственное место, где она не была “Доусон, которая справится”, а была просто Кэт.
Днём пустыня выглядела почти прилично: светлая, ровная, будто вылизанная солнцем до костей. Дорога уходила между низкими холмами, редкими кустами и кактусами, которые стояли вдоль трассы так, словно им было всё равно, кто проезжает мимо — туристы, копы, вооружённые люди. В Аризоне всем на всех было немного всё равно. И от этого становилось легче дышать.
Кэт ехала на своём старом пикапе, который уже давно был больше, чем машина. Пикап был инструментом. Домом. Складом. Иногда — убежищем. В салоне пахло кожей, пылью и кофе, который она пролила утром и так и не вытерла — потому что в городе у неё были другие приоритеты.
Она выехала на знакомый съезд, и сердце на секунду сжалось — не от сентиментальности, а от точного знания: здесь начинается её территория. Здесь начинается тот воздух, который она помнила с детства. Воздух, в котором есть сухая трава, горячий металл, запах животных и ещё что-то, что невозможно назвать словом.
Ранчо Доусонов стояло не как богатый дворец и не как бедная хижина. Оно стояло как то, что построили руками и держали упрямством. Дом — крепкий, с широкой верандой. Сбоку — сарай, мастерская, навес для инструментов. Дальше — загон, конюшня, водопой.
Она заглушила двигатель, вышла, и солнце ударило ей в лицо так, будто пыталось проверить: ты точно своя?
— Кэт! — раздался голос отца.
Он вышел из тени, из-под навеса. Высокий, сухой, седой — но не старый. В ковбойской шляпе, которую он носил так, будто родился в ней. На лице — морщины, выжженные не временем, а солнцем.
Он обнял её быстро, крепко, без слов. Его руки пахли кожей перчаток, потом, древесиной и лошадью. Этот запах всегда был для неё лучше любого парфюма.
— Ты похудела, — сказал он без приветствий.
— Я в форме, — ответила Кэт. — Это называется “боевой режим”. В нём нет места пирогам.
Отец хмыкнул.
— У нас есть пироги, — сказал он. — И у нас есть проблемы.
Бен появился из-за конюшни. Он шёл быстро, но не суетился. В нём было что-то от отца — в движениях, в прямоте взгляда. Но у Бена был свой характер: более острый, более нетерпеливый. Он обнял её так же быстро, как отец, и отступил на шаг, оценивая — как будто проверял, не стала ли она чужой.
— Ты приехала, — сказал он.
— Я же сказала, — ответила Кэт. — Я не бросаю своих.
Она увидела, что у него под глазами тень усталости. И злость — не к ней, а куда-то наружу.
— Потом поговорим, — сказал Бен. — Сначала… ты же хочешь увидеть коней.
Кэт улыбнулась. Настоящей улыбкой, без сарказма. На секунду её лицо стало мягче.
— Конечно хочу.
Конюшня встретила её запахом сена, кожи, тёплого животного дыхания. Внутри было прохладнее, чем снаружи, и воздух казался плотнее, насыщеннее. Здесь всегда пахло жизнью, которая не умеет притворяться.
— У нас появился новый жеребец, — сказал Бен, открывая стойло. — Молодой. Горячий.
— В нашем доме горячих всегда было достаточно, — заметила Кэт, и Бен фыркнул.
Жеребец повернул голову, посмотрел на неё крупным тёмным глазом. Мускулы под шкурой перекатывались, как напряжённые канаты. Он был красивым — не выставочным, а рабочим. Сильные ноги, широкая грудь, упрямый постав головы.
Кэт протянула руку медленно, не торопясь. Лошадь втянула воздух, проверяя её запах. Кэт чувствовала, как у неё внутри включается тот самый режим, который она любила больше всего: спокойная точность. Ты не давишь. Ты предлагаешь. Ты слушаешь.
— Он тебя уважает, — сказал отец.
— Он уважает границы, — ответила Кэт. — Как любой нормальный мужчина.
Отец усмехнулся, Бен громко выдохнул — смехом.
— Вот поэтому ты и одна, — сказал Бен.
Кэт повернула к нему голову, и в её взгляде мелькнула привычная искра.
— Нет, — сказала она. — Я одна потому, что мне некогда. И потому, что у большинства мужчин хрупкая психика. Они думают, что сарказм — это нападение. А это просто мой способ не умереть от скуки.
— Ты всё ещё такая же, — сказал отец, и в этом “такая же” было одобрение.
Кэт прошлась по конюшне. Проверила по привычке: как лежит сено, чистая ли вода, нет ли следов плесени в углах, не скользит ли пол. Это было в ней с детства: внимание к мелочам. Лошадь не прощает мелочи.
— Кто чистит стойла? — спросила она.
— Мы, — ответил Бен. — И Хуан с сыном помогают.
— Хуан ещё здесь?
— Конечно, — сказал отец. — Он с нами двадцать лет. Он не уйдёт из-за бумажек.
“Бумажек”. Кэт почувствовала, как это слово резануло. Бумажки могли забрать ранчо так же легко, как бандиты — стадо. Только делали это в костюмах.
— Пойдём в дом, — сказал отец. — Еда на столе. Потом поговорим.
На кухне пахло мясом, обжаренным луком, хлебом и чем-то сладким — пирогом, как обещал отец. Кэт сняла куртку, повесила её на спинку стула, села так, чтобы видеть вход и окно. Привычка. Бен это заметил и ничего не сказал.
Отец достал из ящика конверты. Положил их на стол.
Кэт посмотрела на печати, на логотип банка, на сухие строчки. Её внутренний голос не ругался. Он просто считал.
— Сколько? — спросила она.
— Много, — ответил Бен.
— Цифру, — сказала Кэт спокойно.
Бен назвал.
Кэт не свистнула, не выругалась. Только медленно выдохнула.
— Кто давит? — спросила она.
— Они, — Бен кивнул в сторону конвертов. — И ещё один тип. Говорит, что “может помочь”. Хочет кусок земли.
Кэт прищурилась.
— Какой кусок?
Отец назвал участок. Кэт почувствовала, как внутри щёлкнуло. Участок был на первый взгляд странный: сухой, неудобный, далеко от воды. Но она знала эти схемы. Знала людей, которые “помогают” так, что потом ты остаёшься без воздуха.
— Не отдавайте, — сказала она.
— Почему? — спросил Бен, и в его голосе было то самое мужское раздражение: когда ты не видишь выхода и устал.
Кэт отрезала кусок пирога, попробовала — и сладость на секунду вернула ей детство. Потом она положила вилку.
— Потому что он не просит его просто так, — сказала она. — Значит, он знает, что участок скоро станет важным.
— Важным для чего? — Бен поднял брови. — Там пустота.
— Пустота — это самое дорогой товар, если ты знаешь, где завтра будет дорога, — ответила Кэт.
Отец молчал, слушал. Он умел слушать, когда говорил не характер, а опыт.
— Ты думаешь про железную дорогу? — спросил он.
Кэт посмотрела на него.
— Я думаю про людей, которые всегда приходят первыми, когда пахнет будущими деньгами, — сказала она. — И я думаю, что нам нужно не паниковать, а считать. Я завтра поеду в город. Посмотрю документы. Поговорю с юристом. И мы найдём выход.
Бен сжал челюсть.
— Я не хочу отдавать им ничего, — сказал он.
— И не отдашь, — ответила Кэт. — Но нам нужно действовать умно. И быстро.
Она говорила спокойно, но внутри у неё уже двигались планы. Схемы. Маршруты. Контакты. Кэт не умела жить иначе.
После ужина она вышла во двор. Солнце опускалось, и воздух становился мягче. Тени удлинялись, и пустыня переставала быть яркой — она становилась глубокой, как море.
Она подошла к загону, прислонилась к перекладине, услышала фырканье лошадей, их тяжёлое спокойное дыхание. Где-то рядом поскрипывала кожа седла, когда Бен перебирал снаряжение. Отец курил на веранде, и слабый запах табака смешивался с запахом тёплой земли.
Кэт почувствовала редкое для себя состояние: почти покой. Не счастье, нет. Покой — это когда тебе не надо держать весь мир, потому что часть мира держит тебя.
— Ты завтра поедешь на Тэссе? — спросил Бен, подходя.
— На Тэссе? — Кэт повернулась. — Она ещё жива?
— Живее всех нас, — Бен усмехнулся. — И она скучала по тебе. Как и я.
— Ты скучал не по мне, — ответила Кэт, иронично. — Ты скучал по человеку, который решает проблемы.
— Возможно, — признал Бен. — Но ты же умеешь.
Кэт посмотрела на него. На мгновение ей захотелось сказать что-то мягкое, человеческое. Но она не умела делать это легко.
— Я умею, — сказала она. — Но ты тоже умеешь. Просто сейчас тебе кажется, что мир больше тебя. Он всегда таким кажется, когда лезет в карман.
Бен кивнул.
— Завтра утром будет тренировка, — сказал он. — Хочу посмотреть, не растеряла ли ты форму.
— Я не падаю, — сказала Кэт автоматически.
Бен фыркнул.
— Все падают. Даже ты.
Кэт усмехнулась.
— Я падаю только по расписанию, — сказала она. — И только туда, где мягко.
Она не знала, что сказала это почти в последний раз в своей привычной жизни.
Утро было ясным. Солнце поднялось быстро, как всегда в Аризоне, и воздух прогрелся до сухого тепла, которое не обнимает — давит. Кэт проснулась рано, потому что тело помнило режим. Она вышла во двор, вдохнула — и почувствовала, как в ней оживает всё, что город в ней убивал.
Она пошла к конюшне. Тэсса стояла в стойле, старая, умная кобыла, с тёплыми глазами и спокойным выражением морды. Кэт погладила её по шее, почувствовала под ладонью живое тепло, шершавую шерсть.
— Привет, девочка, — тихо сказала она. — Соскучилась?
Тэсса фыркнула, будто ответила: “Где ты шлялась?”
Кэт улыбнулась. Руки сами делали привычное: проверить копыта, провести щёткой по шерсти, снять мелкую пыль. Пыль тут была всегда, но уход за лошадью был не про чистоту. Это было про связь. Про доверие.
Седло пахло кожей и потом. Ремни были натёрты, но крепкие. Кэт проверила пряжки, затянула подпругу ровно так, как надо: не чтобы “держалось”, а чтобы лошади было удобно. Она всегда делала всё так. Потому что “как попало” — это смерть. Иногда не сразу, но обязательно.
Бен вывел жеребца — того самого, молодого, горячего.
— На нём попробуешь? — спросил он.
Кэт посмотрела на жеребца. Он был красив, и в его красоте была опасность.
— Я не в цирке, — сказала она. — Но… давай.
— Вот это моя сестра, — сказал Бен, и в его голосе прозвучала гордость.
Они вышли на ровную площадку за домом, где земля была утоптана копытами. Солнце уже било в глаза. Пыль поднималась легкими облаками. Где-то вдалеке кричала птица.
Кэт села в седло легко, как будто её тело было моложе своих тридцати с лишним лет. Она взяла повод, почувствовала под собой силу жеребца. Он напрягся, проверяя её.
— Спокойно, — сказала она, тихо, не для брата. Для лошади.
Она двинула его шагом, потом рысью. Жеребец пробовал — резко, упрямо. Кэт держала, не ломая. Держала так, как держат судьбу: твёрдо, но без истерики.
Бен ехал рядом на Тэссе, наблюдал. Отец стоял у ограды, руки сложены на груди.
Кэт чувствовала себя живой.
И именно в этот момент, когда всё было правильно — дыхание лошади, её движения, ощущение ветра, вкус сухого воздуха на языке, — жеребец резко вскинул голову и дёрнулся в сторону.
Не как от испуга. Как от чего-то, что он увидел.
Кэт не успела понять. Не успела даже подумать “что за чёрт”. Внутри что-то холодно сжалось — профессиональная реакция, мгновенная. Она попыталась выровнять, подтянуть повод, перенести вес.
Жеребец сделал ещё один рывок, и земля ушла из-под неё.
Мир перевернулся.
Сначала ударило плечо. Потом — бок. Потом — голова.
Солнце вспыхнуло белым.
Кэт услышала чей-то крик — кажется, Бена. Почувствовала вкус пыли на губах. Попыталась вдохнуть — и воздух застрял в груди, как камень.
Она успела только подумать: “Я же не падаю…”
И наступила темнота.

Глава 1.

Глава 1.

Пыль и чужое горло
Боль пришла раньше света.
Сначала — тупая, вязкая, как глина, набитая под кожу. Потом — острая, тонкая, будто кто-то провёл по горлу изнутри сухой верёвкой. Кэт попыталась вдохнуть глубже и тут же подавилась собственным дыханием: воздух прошёл, но вместе с ним по трахее будто протащили наждачную ленту. Она дёрнулась, хотела кашлянуть — и не смогла. Вышло только хриплое, короткое «кх», и от этого звука тело испугалось само себя.
Она лежала на чём-то жёстком. Под щекой — грубая ткань, пахнущая потом, пылью и… лошадью. Не конюшней в XXI веке с резиновыми ковриками и правильной вентиляцией. А настоящей, сырой, живой лошадью. Сено, прогретое солнцем. Дублёная кожа. Железо, чуть ржавое, со вкусом крови на языке — она прикусила губу, и теперь во рту стояла тёплая металлическая сладость.
Кэт распахнула глаза.
Потолка не было.
Над ней — низкие доски, щели между ними пропускали солнце острыми полосами. Пыль в этих полосах плавала медленно, как крошечные существа, которым всё равно, что под ними — человек. Слева, в тени, тянулась балка, на ней висело что-то кожаное — уздечки, ремни, недоуздки. Справа — грубо сколоченная полка, на ней баночки, бутылки, моток верёвки, кусок мыла цвета старого песка.
Это не могло быть конюшней её отца в XXI веке. Там пахло иначе — чистыми опилками, машинным маслом и кофе, который отец всегда ставил на тумбочку прямо у дверей, будто лошадям тоже хотелось «начать утро нормально». Там были металлические поилки, пластиковые ведра, лампы с ровным светом.
Здесь свет был неровным. Живым. И солнце, кажется, находилось ближе.
Кэт попыталась приподняться — и снова ударила боль: голова потяжелела, в висках зашумело, как в ушах после выстрела. Тело не слушалось — не потому что слабое, а потому что чужое. И слишком лёгкое.
Она сглотнула — и тут же скривилась. Горло резануло так, что глаза сами наполнились водой.
«Спокойно», — сказала она себе, но внутренний голос прозвучал слишком взрослым для этого тонкого ощущения тела. Внутренний голос был её. А тело — нет.
Ей нужно было проверить простое: где она. Когда она. И почему всё это пахнет так, будто мир откатился назад на век.
Кэт нащупала языком зубы — целые. Щека саднила. На затылке под волосами ныло место удара. Она провела рукой по шее — пальцы наткнулись на грубую повязку, намотанную вокруг горла. Под ней кожа горела, а с боков нащупывались ссадины — как от ремня, который резко натянули.
Она открыла рот, чтобы позвать… кого? Бена? Отца? Хоть кого-то.
Из горла вышел только низкий хрип, почти не звук. Внутри всё сжалось, привычка командовать собственным телом дала осечку.
И в этот момент она услышала шаги.
Не лёгкие, не городские. Тяжёлые, уверенные, с характерным скрипом сапог по земле. Снаружи кто-то остановился, и из-за двери — грубой, деревянной, с кривой щеколдой — донёсся голос:
— Кэт? Ты меня слышишь?
Кэт замерла.
Голос был мужской, но не Бена. Старше. Глубже. С тем самым оттенком, который бывает у людей, которые не спрашивают разрешения у жизни — они с ней договариваются.
Дверь распахнулась, и в проёме возник мужчина.
Высокий. Сухой, жилистый. Седина в бороде не делала его стариком — она делала его опасным. Слишком прямые плечи для фермера-«папочки». Слишком внимательные глаза. Он был в рубашке грубой ткани, рукава закатаны, предплечья загорелые и покрытые тонкими белыми полосками старых шрамов. Шляпу он держал в руке, будто в помещении её надевать — знак неуважения.
Рядом, чуть за его плечом, появился второй — моложе, но уже взрослый. Лет двадцать с небольшим, крепкий, с тёмными волосами и тем взглядом, которым смотрят не на мир, а на проблему: где слабое место. Где вход. Где выход. На ремне у него висел нож в кожаных ножнах. Не декоративный.
Кэт успела только подумать: «Не мой отец. Не мой брат».
Мужчина шагнул ближе, и свет ударил по его лицу. У него были глаза цвета выжженной земли — серо-карие, сухие, как пыльный камень. Он наклонился.
— Слава Богу, — выдохнул он, и в этой фразе было так много настоящего облегчения, что Кэт стало не по себе. — Ты нас напугала, девочка.
«Девочка».
Кэт попыталась сказать: «Кто вы?» или «Где я?» или хотя бы «воду».
Горло снова выдало только хрип.
Молодой мужчина резко подался вперёд, будто боялся, что она задохнётся.
— Тише, — сказал он, и голос у него был другой — не отцовский, более резкий, но тёплый. — Не пытайся говорить. Пап, я же говорил, ей нельзя.
«Пап».
Кэт поймала это слово, как крючок. Мужчина — отец. Молодой — брат. Но не те, кого она оставила в XXI веке.
Она резко вдохнула, и воздух пахнул горячим сеном, кожей и чем-то ещё: дымом костра и… навозом. Стыдно, но мозг радовался: запахи — самые честные свидетели. Они не умеют врать.
— Она слышит, — сказал отец. — Смотри, как смотрит.
Он присел рядом — не на стул, а прямо на деревянный ящик. Так садятся люди, которым всё равно на мебель, но не всё равно на тебя. Он взял её ладонь — и Кэт почувствовала мозоли на его пальцах. Не «офисные» мозоли. Настоящие. От верёвок, от железа, от работы.
— Кэт, — снова сказал он медленно. — Ты упала. Неудачно. Запуталась в поводьях. Ремни тебя прижали, пока Нэйт… пока Нэйт не перерезал. Горло распухло, голос сорвало. Док сказал — пару дней молчать.
Нэйт. Брат — Нэйт. Отец не назван, но она уже слышала его «пап».
Кэт моргнула.
Док. Не «врач», не «скорая», не «рентген». Док. И сказал молчать — как будто это главное лечение. В XXI веке ей бы уже светили горло фонариком и искали внутренние травмы.
Она сжала пальцы отца — машинально, рефлексом: проверить, настоящий ли. Он был настоящий.
— Воды, — прохрипела она, но это слово умерло на полпути. Вышло что-то между «в-» и «х-».
Нэйт понял. Он метнулся к полке, взял жестяную кружку, налил из глиняного кувшина. Поднёс осторожно.
Вода была тёплой. Не ледяной из холодильника. Не из пластикового бутылка. Из кувшина. Со вкусом земли и металла.
Кэт сделала маленький глоток и сдержалась, чтобы не выпить всё залпом. Горло взвыло болью, но вода всё равно была спасением.
Она смотрела на них, будто на кадр из чужого фильма, и одновременно понимала: это не кино.
Слишком много деталей было «не для кино». Пыль в ресницах Нэйта. Мелкие трещинки на губах отца. Простой шнурок на шее брата вместо цепочки. Запах пота не скрыт дезодорантом. И самое главное — их лица не играли. Они жили.
Отец поднялся.
— Я Элайджа, если ты вдруг… — он запнулся и странно посмотрел на неё. — Ты помнишь меня, Кэт?
Этот вопрос ударил Кэт сильнее, чем боль в горле.
Она должна была решить быстро.
Если она скажет «нет» — паника. Если скажет «да» — ложь, которую придётся держать. Но это был фронтир. Здесь уязвимость пахнет кровью. Здесь любая слабость превращается в повод.
Кэт кивнула — очень медленно, осторожно. Не уверенно, не театрально. Просто кивнула.
Элайджа выдохнул так, будто ему сняли мешок с головы.
— Вот и умница. — Он провёл ладонью по её волосам, как по голове ребёнка, и Кэт на секунду захотела отстраниться: слишком интимно, слишком чуждо. Но тело не отстранилось. Тело приняло. И это было страшнее всего.
Нэйт тоже выдохнул, но иначе — резко, будто удерживал злость.
— Я думал, ты… — он замолчал. Сжал кулак, потом разжал. — Ладно. Жива. Это главное.
Кэт смотрела на него и видела: этот парень не мягкий. Не наивный. Не «давай поговорим». Он из тех, кто потом будет действовать. Быстро. И это ей нравилось, хотя мозг ещё не успел привыкнуть к мысли, что этот Нэйт — не Бен.
Элайджа кивнул на дверь.
— Отнесём тебя в дом. Тут пыль, мухи, да и… — он поморщился. — Ты сама знаешь.
«Ты сама знаешь». Значит, прежняя Кэт была здесь не впервые. Значит, этот мир — её мир. Только не её сознания.
Кэт попыталась встать. Ноги дрогнули. Тело было лёгкое, но слабое, как после долгой болезни. И ещё — слишком молодое. И в этом молодом теле сидела взрослая женщина, привыкшая контролировать каждую мышцу.
Нэйт подхватил её под локоть.
— Полегче, — сказал он. — Не геройствуй. И так умудрилась.
Она хотела язвительно ответить, но горло не позволило. И это было… неожиданно полезно. Сарказм — её броня. Но сейчас броню можно было убрать, чтобы посмотреть. Чтобы слушать. Чтобы не выдать себя.
Они вывели её из конюшни, и Аризона ударила по глазам.
Солнце было жёстким, белым, как раскалённый металл. Воздух — сухой, горячий, пахнущий полынью, навозом и дымом. Где-то далеко, за загонами, мычало стадо, и звук был плотный, низкий — как дыхание земли.
Ранчо лежало перед ней так, будто его вырезали из дерева и пыли.
Дом — не развалина. Крепкий, приземистый, с верандой, с двумя окнами на фасаде. Доски выгорели, но держались. Возле крыльца — бочка с водой, ковш на цепочке. В стороне — сарай, навес для инструмента, куча дров. Дальше — загон для скота, высокий забор, ворота, перекладины потёрты руками и спинами животных.
И мухи. Мухи были везде — в воздухе, на коже, на краях бочки. Они не были «грязью», они были частью жизни.
Кэт сделала шаг и остановилась.
Слева, чуть выше по склону, виднелся колодец — деревянная рама, скрипучий ворот, ведро. Рядом — небольшой садик, смешной, бедный: несколько кустов, пару грядок, которые пытались выжить. Кто-то держал там зелень. Значит, в доме была женщина. Кухарка? Мать? Но мать пока нигде не мелькнула.
Элайджа заметил, как она оглядывается.
— Всё на месте, — сказал он тихо, как будто успокаивал. — Дом стоит. Скот на месте. Лошади… — он бросил взгляд на конюшню и поморщился. — Лошади тоже. Ты просто… неудачно.
Кэт хотела сказать: «Я в XXI веке не падала». Но она промолчала. Внутри, под рёбрами, поднялась волна холодного, спокойного ужаса: она поняла окончательно.
Это не больница. Не травма головы. Не сон.
Это 1883 год.
Она не знала, откуда это знание пришло так уверенно. Но оно пришло, как приходит понимание на операции: ты видишь кровь — и понимаешь, что времени нет.
Сейчас — выжить. Потом — понять.
Её внесли в дом.
Внутри было прохладнее. Пол — доски, потёртые, местами тёмные от воды и времени. Пахло едой — жареным мясом, луком, хлебом. И ещё — мылом, грубым, домашним. Запах не был роскошным, но был честным: здесь старались быть чистыми, насколько это возможно.
Кухня была сердцем. Большой стол, на нём нож, доска, миска. Печь — не электрическая, а настоящая, тяжёлая. В углу — ведро, тряпки, метла. На стене — крючки, на них полотенца, кожаные ремни, старый фартук.
Женщина появилась из-за печи, как из дыма.
Невысокая, крепкая, с волосами, собранными в тугой пучок. Лицо загорелое, взгляд быстрый. На ней был простой, выцветший передник, руки — красные от горячей воды и работы.
— Господи милостивый, — выдохнула она, увидев Кэт. — Очнулась?
Элайджа кивнул.
— Очнулась. Голос сорван. Док сказал — молчать.
— Молчать ей всегда полезно, — буркнул Нэйт, но в этом бурчании было столько облегчения, что Кэт захотела улыбнуться. Но она не стала. Она только моргнула и снова огляделась.
Женщина подошла, положила ладонь на лоб Кэт, проверяя жар.
— Я Мэгги, — сказала она. — Ты меня помнишь, Кэт? Я тебе ещё в детстве коленки мазала, когда ты лезла туда, куда нельзя.
Кэт снова кивнула. Ей было проще кивать, чем придумывать слова. И кивок был правдоподобнее: после падения можно быть растерянной.
Мэгги помогла уложить её на кровать в комнате рядом с кухней. Комната была простая: кровать, сундук, стул, умывальный таз на тумбочке. Окно с тонкой занавеской. На подоконнике — маленькая банка, в ней засохший цветок.
Кэт лежала и слушала.
Снаружи мычали коровы. Скрипел ворот колодца. Где-то стукнуло железо — Нэйт что-то чинил. Вдалеке пролаяла собака. Всё это было таким плотным, что казалось: если протянуть руку — можно потрогать звук.
Кэт закрыла глаза и попыталась собрать себя.
Её жизнь в XXI веке была простой в одном: она знала, кто она. Она была бывшей военной, потом — оперативником по розыску. Она жила на адреналине, на задачах, на чужих судьбах, которые приходилось вытаскивать из грязи. У неё не было времени на «личное». У неё было время на результат.
Она приезжала на ранчо к отцу и брату, когда могла. Там было единственное место, где она позволяла себе быть просто человеком. Там она пахла лошадью, а не чужим страхом.
И вот теперь — лошадь снова. Но всё остальное не совпадает.
Её мозг, обученный находить закономерности, искал объяснение. Но объяснений было два: либо она сошла с ума, либо мир сошёл с ума вместе с ней.
И оба варианта не помогали.
Ей помогало другое.
Она была жива.
Она была в доме, где её любят.
И если это 1883 год, то здесь её могут убить намного проще, чем в XXI.
Значит, снова — работа.
Выживание.
Кэт открыла глаза и посмотрела на свои руки.
Руки были тоньше, пальцы длиннее, ногти короткие — это хорошо. На ладонях — мозоли. Значит, девчонка работала. Не сидела с вышивкой.
Кэт подняла руку к лицу — на запястье были мелкие царапины, старые и новые. На предплечье — синяк. Молодое тело быстро собирало следы жизни.
Она прислушалась к себе — к ощущениям.
Страх был. Но он был не паническим. Он был рабочим. Он был таким же, как всегда: точкой холода под грудиной, которая заставляет думать быстрее.
В дверь тихо постучали, и вошёл Элайджа.
Он принёс кружку — не стекло, не пластик. Жесть. И в этой жестяной кружке было что-то вроде отвара — пахло травами и мёдом.
— Пей маленькими, — сказал он. — Мэгги сделала. Док велел. Горло тебе… — он поморщился. — Ты сама знаешь, какие ремни. Чуть не придушили.
Кэт сделала глоток. Отвар был тёплым, сладковатым. Горло горело, но легче.
Элайджа сел на стул рядом и долго молчал, глядя на неё. Не так, как смотрят на больного. Так, как смотрят на своего — когда думают, что могли потерять.
— Ты меня напугала, Кэт, — сказал он наконец. — Ты ведь… ты ведь всегда была… — он запнулся, будто искал слово.
«Трещотка», — догадалась Кэт. Она уже слышала подтекст.
Он продолжил:
— Ты всегда была громкая. Шустрая. Лезла везде. И вот ты лежишь и смотришь, как чужая.
Кэт почувствовала, как по спине прошёл холод.
«Как чужая». Он заметил.
Она заставила себя моргнуть медленно и… чуть улыбнуться. Слабо. Так, как улыбаются люди, которым больно, но они пытаются быть «нормальными».
Элайджа воспринял это по-своему.
— Док сказал, после удара головой такое бывает. Потеря… — он снова запнулся. — Память у тебя не ушла?
Кэт покачала головой — аккуратно, чтобы не вызвать новый приступ боли. Покачала так, чтобы он понял: «нет, всё на месте», но «мне плохо».
Элайджа выдохнул.
— Ладно. Не говори. Просто… — он сжал её руку. — Просто будь.
Он поднялся, но не ушёл сразу. Стоял у двери, будто не хотел оставлять её одну.
— Нэйт на тебя злится, — сказал он тихо. — Он перепугался. Он не умеет пугаться красиво. Он умеет злиться.
Кэт снова чуть улыбнулась. Это было знакомо. В XXI веке она тоже умела злиться вместо страха.
— Мы близко к городу, — продолжил Элайджа. — Тумстоун в четырёх милях. Если что — доехать можно быстро. Но… — он нахмурился. — Я не хочу, чтобы ты туда пока. Пока горло не отпустит.
Кэт запомнила: Тумстоун. Четыре мили. Док. Мэгги.
Ей нужны были ориентиры. И она получала их.
Элайджа ушёл.
Кэт осталась одна, и впервые за всё время ей захотелось смеяться — тихо, беззвучно, от абсурда. Но смех застрял бы в горле и превратился бы в боль.
Она лежала, смотрела на щели между досками потолка и думала о простом.
Если это 1883 год, то она должна стать тем, кем от неё ждут.
Дочерью ранчера.
Кэтрин Доусон.
Ей нужно знать правила дома, чтобы не выдать себя мелочами: где стоят кружки, как они обращаются к Мэгги, что любит отец, как реагирует брат. Какие у них враги и друзья. И главное — что может убить их быстрее всего.
Здесь не было полиции, которая приезжает за пять минут. Здесь были шерифы, которые могут быть куплены. Здесь были люди с оружием, которые считают, что земля — это то, что можно забрать.
И если семья помогает индейцам… это уже конфликт. В 1883-м это могло быть приговором.
Она слышала про этот жанр — попаданство. Даже в их офисе один из ребят как-то рассказывал про книгу, где женщина «попала» в средневековье и сделала там революцию мылом. Кэт тогда сказала, что мыло — это прекрасно, но попробуйте сделать революцию в криминальном районе без прикрытия, и посмотрим, сколько вы проживёте.
Она читала другое. Детективы. Законы. Протоколы. Психологию преступников.
И вот теперь она в мире, где протоколы пишут кровью.
Вечером Мэгги принесла ей миску супа — густого, с мясом, картошкой и травами. Кэт ела медленно, чувствуя вкус — простой, но такой насыщенный, что в XXI она бы удивилась: как можно так вкусно готовить без специй из супермаркета. Тут всё было настоящим. Даже соль.
Нэйт появился у двери, стоял, прислонившись плечом к косяку. В руках у него была тряпка, он машинально вытирал ладони, как будто не знал, что делать с руками, когда не надо держать верёвку или повод.
— Ты как? — спросил он коротко.
Кэт подняла на него глаза. Она хотела сказать «нормально», но горло не дало бы. Она кивнула.
Нэйт хмыкнул.
— Док сказал, ты сама виновата, — пробурчал он. — И я с ним согласен. Ты полезла на жеребца, которого не можешь держать. Ты запуталась в ремнях, как ребёнок.
В его голосе было раздражение, но под раздражением — дрожь. Страх, который он спрятал в злость.
Кэт медленно подняла руку и показала ему большой палец вверх — жест XXI века, который, к её удивлению, выглядел здесь… просто как жест. Как «живу». Нэйт на секунду завис, потом фыркнул.
— Вот ты и странная, — сказал он. — Раньше бы уже наорала на меня, что я тебя унижаю.
Кэт слегка подняла брови, будто спрашивая: «а разве ты не унижаешь?»
Нэйт усмехнулся — впервые по-настоящему.
— Ладно, — сказал он, и его лицо стало мягче. — Хорошо, что ты очнулась.
Он подошёл ближе, поставил на тумбочку рядом с кроватью маленький мешочек.
— Это леденцы, — сказал он, смущённо, будто это было слишком нежно для него. — Мэгги сделала. С мёдом. Сосать медленно. Док сказал.
Кэт посмотрела на мешочек и вдруг почувствовала в груди горячее — не слёзы, не слабость, а что-то очень человеческое: она оказалась в семье, где мужчины умеют заботиться, даже если делают это грубо.
Она кивнула — благодарно.
Нэйт снова помолчал.
— Завтра я тебя вытащу на веранду, — сказал он. — Не вставай резко. Посидишь, посмотришь. Тебе нужно снова привыкать. Ты… — он замялся и отвёл взгляд. — Ты сегодня смотрела на дом так, будто видишь его впервые.
Кэт от этого слова чуть не вздрогнула.
Он это заметил. Значит, он наблюдательный.
— Если голова ещё шумит — это нормально, — сказал Нэйт, упрямо цепляясь за объяснение, которое не рушило его мир. — Просто не делай глупостей.
Кэт едва заметно усмехнулась. Глупостей — это её специальность? В XXI она бы ответила, что глупости — это не падать с лошади, а верить людям на слово. Но сейчас она промолчала. Молчание было её бронёй.
Нэйт ушёл, и Кэт осталась с супом, мешочком леденцов и тяжёлым ощущением: она уже начала выстраивать роль.
Ночь в 1883-м была другой.
В XXI ночь была городом: далёкие огни, шум трассы, редкие сирены. Здесь ночь была живой темнотой. За окном — тишина, прерываемая звуками: далёкий койот, шорох ветра, мычание коровы, скрип дерева. Дом дышал — не как «одушевлённый», а как старое дерево: он поскрипывал, отдавая тепло, остывая.
Кэт лежала, смотрела в темноту и думала.
У неё было несколько целей.
Первая — выжить. Не умереть от глупой болезни. Не получить инфекцию. Не попасть под копыта. Не дать себя убить.
Вторая — понять людей вокруг. Кто они. Как они живут. Что они считают нормой. Где их слабые места.
Третья — выяснить, что происходит вокруг ранчо. Почему они помогают индейцам. Кто против. Кто может стать угрозой.
И ещё одна цель, о которой она не хотела думать сейчас, но она была, как камень в кармане: если её сюда занесло не случайно, значит, скоро будет что-то, что проверит её на прочность.
Она не знала, что именно. Но её опыт говорил: такие переходы не случаются ради того, чтобы ты спокойно жила на ранчо и училась доить коров.
Хотя… если честно, доить коров она не умела. И это было проблемой.
Она тихо, беззвучно усмехнулась в темноте.
«Хорошо, Кэт, — сказала она себе. — Ты хотела перерыв. Получай».
Утро пришло жаром и запахом кофе.
Кофе был не из капсулы. Не из кофемашины. Он был варёный, густой, с горечью, которая бодрит лучше любых мотивационных речей.
Мэгги помогла ей подняться и усадила на веранду. Солнце ещё не стало белым, оно было золотым, мягким. В этот час пустыня выглядела почти красивой — как будто она могла быть доброй. Но Кэт знала: доброты тут нет. Тут есть только равнодушие природы. И твоя способность договориться с ним.
С веранды было видно всё: загон со скотом, где уже шевелилось стадо; конюшня, откуда доносилось фырканье; колодец, возле которого Нэйт тянул ведро, и плечи у него работали в ровном, сильном ритме.
Элайджа вышел с кружкой кофе, протянул ей. Кэт взяла обеими руками, чтобы не выдать дрожь слабости — тело ещё не пришло в себя.
— Как горло? — спросил он.
Кэт подняла пальцы и показала чуть-чуть. Это было правдой. Боль была, но меньше. Голос всё ещё не слушался.
Элайджа кивнул.
— Сегодня ты просто смотришь, — сказал он. — Нэйт пусть работает. Ты и так всем доказала, что упрямая.
Кэт смотрела, как Нэйт уводит пару быков, как люди в загоне — двое рабочих, один явно мексиканец постарше, второй мальчишка — направляют животных, кричат коротко, резко. Она слушала эти крики, ловила ритм речи — грубый, простой, без лишнего.
Она отметила: здесь всё держится на дисциплине. Без дисциплины тебя убьёт бык, лошадь, жара, собственная глупость.
И ей понравилось это. Она уважала миры, где ложь быстро заканчивается.
Нэйт подошёл к веранде, вытирая лоб.
— Сидишь? — спросил он.
Кэт кивнула.
— Хорошо, — сказал он. — Сиди. И смотри. Учись снова.
Он сказал это так, будто она действительно «учится снова» после травмы. И Кэт позволила ему думать именно так.
Она сделала глоток кофе. Горечь обожгла язык. Внутри возникло ясное чувство: она не будет паниковать. Она не будет падать духом. Она будет делать то, что умеет лучше всего.
Наблюдать. Анализировать. Искать структуру.
И когда придёт момент — действовать.
Кэт поставила кружку на перила веранды и посмотрела на ранчо так, будто принимала решение.
Внутри, где-то глубоко, холодная точка страха перестала быть страхом. Она стала движком.
«Ладно, — сказала она себе. — Если это моя вторая жизнь… я не собираюсь тратить её на растерянность».
И в этот момент, впервые за всё время после пробуждения, Кэт почувствовала не только ужас, но и странное, опасное возбуждение — как перед операцией, где всё решится за минуты.
Жизнь снова поставила её в точку, где нельзя быть слабой.
И это было знакомо.

Глава 2.

Глава 2.

Дом, который нужно принять
Утро тянулось медленно, как густой мёд, и Кэт впервые за долгое время позволила себе не вскакивать по внутренней тревоге.
Она сидела на веранде, укрыв колени тонким пледом, и смотрела, как просыпается ранчо. Солнце поднималось быстро — в Аризоне оно не любит церемоний. Ещё минуту назад свет был мягким, золотым, почти ласковым, а теперь уже начинал жечь края досок и выбеливать всё вокруг до ослепительной сухости.
Горло болело меньше, но голос всё ещё предавал. Когда она попыталась тихо прокашляться, вышел низкий сиплый звук, похожий на старую дверь. И от этого стало даже удобно: меньше слов — больше времени на наблюдение.
Дом вблизи оказался честнее, чем издали.
Доски фасада были неровными, кое-где с тёмными пятнами — следами дождя или старой сырости. Окна — без стеклопакетов, с деревянными рамами, в которых стекло слегка дрожало от ветра. Внизу, под окном, стоял простой ящик с инструментами: молоток, гвозди в жестяной банке, кусок мела, которым, видимо, отмечали что-то на дереве.
На перилах веранды лежала свернутая верёвка — не декоративная, а рабочая, потёртая, жёсткая. Рядом — старое седло, перевёрнутое вверх подпругой, чтобы кожа не пересыхала слишком быстро. Кэт отметила: его не убрали в конюшню. Значит, сегодня снова будут ездить. Значит, работа не остановилась из-за её падения.
Это хорошо.
Её падение не разрушило мир.
Скот в загоне двигался плотной массой — тёмные спины, рога, ленивое покачивание голов. Мычание было глухим, тягучим, словно земля под ними издавала звук. От навоза шёл сильный запах, густой, но не противный — привычный для тех, кто живёт рядом.
Она уловила ещё один запах — горячего металла. Нэйт чинил что-то у ворот, и когда молоток ударял по железу, звук разносился по двору, сухой, короткий, будто выстрел.
Кэт медленно провела взглядом по территории.
Колодец — открыт. Вода — общий ресурс. Рядом нет никакой защиты от грязи. Значит, если не следить, в воду может попасть что угодно. Она мысленно отметила: позже надо будет подумать о крышке или хотя бы о навесе.
Садик — маленький, но ухоженный. Несколько кустов фасоли, редкие томаты, лук. Земля рыхлая, значит, её поливают вручную. Воды хватает, но с трудом.
За садом — небольшой сарай, чуть покосившийся. На его стене висели кожаные хомуты, старый плащ, лопата. Лопата с деревянной ручкой, потёртой ладонями. Она почти почувствовала, как тяжело втыкать её в сухую землю.
Её внимание скользнуло дальше — к линии горизонта. Пустыня начиналась сразу за пастбищем, и в ней было что-то величественное и безжалостное. Ни деревьев, ни тени. Только свет и пыль.
Кэт сделала глоток кофе.
В XXI веке она привыкла к мысли, что всегда можно вызвать помощь. Здесь помощь — это ты сам.
Элайджа вышел из дома с тарелкой, на которой лежали кусок хлеба и жареное мясо. Он поставил её рядом с Кэт и присел на ступеньку ниже, чтобы не нависать.
— Поешь, — сказал он. — Ты вчера толком ничего не съела.
Кэт кивнула и отломила кусок хлеба. Хлеб был плотный, чуть грубый, с коркой, которая крошилась. Она жевала медленно, чувствуя вкус муки, соли, огня. Простая еда, но насыщенная.
Элайджа смотрел на неё краем глаза.
— Ты тише стала, — сказал он.
Она подняла брови.
— И не только из-за горла, — добавил он. — Ты смотришь… по-другому.
Кэт заставила себя слегка пожать плечами. Как будто «что ты хочешь, я только что упала».
Он усмехнулся.
— Я не жалуюсь. Просто непривычно. Ты раньше каждое утро начинала с того, что спорила со мной о том, как правильно держать повод.
Кэт вспомнила Тэссу. В XXI веке она действительно спорила с отцом. Всегда. Это было их способом говорить «я тебя уважаю».
Здесь, в этом времени, она не знала, какой была прежняя Кэт до падения. Но Элайджа ожидал шум, вспышку, дерзость.
А она сидела молча и анализировала.
Он заметил.
Это опасно.
Она медленно откусила ещё кусок мяса и посмотрела на него так, будто хотела сказать: «Я просто устала».
Элайджа кивнул, принимая объяснение.
— Док сказал, после удара головой люди меняются, — пробормотал он. — Может, и к лучшему.
Он поднялся и ушёл к загону.
Кэт осталась одна.
Она закрыла глаза на секунду и позволила себе мысленно выругаться.
Её внутренняя скорость была слишком высокой для этой обстановки. Она привыкла действовать, говорить, командовать. Сейчас ей нужно было играть.
Играть роль.
Она открыла глаза и стала наблюдать за Нэйтом.
Он работал уверенно. Перекидывал верёвку через перекладину, проверял узлы, ругался на быка, который пытался пролезть не туда. В его движениях не было лености. Это был человек, который привык рассчитывать только на себя.
Кэт увидела в нём знакомую черту — готовность к конфликту.
Не к разговору.
К конфликту.
И это означало: если что-то случится, Нэйт не станет ждать.
Она медленно встала с кресла.
Голова всё ещё кружилась, но меньше. Ноги держали лучше. Она сделала шаг, потом второй, опираясь на перила.
Мэгги появилась рядом мгновенно.
— Ты куда? — спросила она строго.
Кэт показала на загон.
— Нет, — отрезала Мэгги. — Сидеть.
Кэт посмотрела на неё с лёгким вызовом, но Мэгги не дрогнула.
— Ты чуть не задохнулась вчера, — сказала она. — Ремни тебе горло перетянули так, что Нэйт поседел на год. Посидишь.
Кэт села обратно.
Это было непривычно — подчиняться.
Но сейчас ей нужно было выглядеть слабее, чем она есть.
Она слушала, как Нэйт переговаривается с рабочими.
— Хуан, левый угол! — крикнул он.
Мужчина лет сорока, смуглый, с густыми чёрными усами, быстро среагировал. Его движения были плавными, экономными. Рядом с ним — мальчишка лет пятнадцати, худой, с острыми скулами. Сын.
Семья.
Индейцы? Мексиканцы? Метисы? Пока она не знала. Но помощь семьи означала: Доусоны не одни.
И это могло быть проблемой.
Кэт заметила, что ограждение загона кое-где покосилось. Доски старые. Гвозди — ржавые. Если стадо пойдёт в панику, их снесёт.
Она мысленно отметила: нужно укрепить.
Она посмотрела на конюшню.
Дверь приоткрыта. Внутри — темнота и движение. Лошади чувствовали её отсутствие вчера. Лошади всегда чувствуют.
Она вспомнила, как в XXI веке её брат шутил, что кони слушаются её больше, чем людей.
А здесь?
Она не знала.
Она не знала, что именно умела прежняя Кэт в 1883-м. Она знала только то, что умела сама.
А это — много.
Днём солнце стало беспощадным.
Кэт всё-таки встала и медленно, шаг за шагом, дошла до конюшни.
Мэгги проворчала, но не остановила — видимо, решила, что лучше дать немного свободы, чем ловить её в обмороке.
Внутри было прохладнее. Запах сена, кожи и лошадиного тепла ударил в неё почти физически.
Она провела рукой по стене — доски шероховатые, местами занозы. На полу — солома, перемешанная с землёй.
Она остановилась у стойла.
Лошадь повернула голову.
Гнедая кобыла, молодая, но спокойная. Глаза большие, тёмные, умные.
Кэт протянула ладонь.
Кобыла фыркнула и коснулась её пальцев.
И в этот момент что-то внутри щёлкнуло.
Тело вспомнило.
Как держать повод. Как стоять, чтобы не получить копытом. Как дышать рядом с лошадью.
Это не были её воспоминания из XXI века. Это было что-то другое — глубже, ближе к телу.
Она поняла: прежняя Кэт действительно жила здесь. Работала. Ездила.
Значит, у неё есть база.
Она провела ладонью по шее кобылы, проверяя мышцы. Всё в порядке.
Она обошла конюшню.
В дальнем стойле стоял тот самый жеребец.
Он повернул голову резко, увидев её.
Кэт замерла.
Её падение было из-за него.
Или из-за неё.
Она подошла ближе.
Жеребец напрягся, но не отступил.
Кэт смотрела ему в глаза.
В его взгляде не было злобы. Была нервная энергия.
Она вспомнила — фрагмент, как вспышку: ремень, который скользит; нога, запутавшаяся; резкий рывок.
Не его вина.
Её.
Она не рассчитала.
Она подняла руку и медленно опустила её на его морду.
Жеребец фыркнул, но не укусил.
Кэт почувствовала странное удовлетворение.
Она не боится.
И он это чувствует.
— Ты снова к нему? — голос Нэйта прозвучал за спиной.
Она не вздрогнула.
Он подошёл ближе, скрестив руки.
— Ты же знаешь, он горячий, — сказал он. — Ты хотела доказать, что можешь его объездить. И вот…
Он замолчал, но взгляд был обвиняющим.
Кэт повернулась к нему.
Она хотела сказать: «Я смогу». Но горло не дало.
Вместо этого она подняла подбородок и посмотрела так, будто бросает вызов.
Нэйт хмыкнул.
— Да, вот эта ты мне знакома, — сказал он.
Он подошёл к жеребцу и похлопал его по шее.
— Его зовут Блэйд, — добавил он. — И если ты снова полезешь без меня — я тебя привяжу к кровати.
Кэт едва заметно усмехнулась.
Блэйд.
Она запомнила.
К вечеру жара немного спала.
Кэт сидела за столом, перебирая старые тряпки, которые Мэгги принесла, будто давая ей «дело». Это было умно — занять её руки.
Она слушала разговор Элайджи и Нэйта.
— В городе опять шум, — сказал Нэйт. — У салуна вчера стреляли.
— Кто? — спросил Элайджа.
— Люди Уилкса.
Имя повисло в воздухе.
Кэт подняла голову.
— Уилкс? — повторил Элайджа тихо. — Ему мало земли?
— Ему всегда мало, — буркнул Нэйт. — Он считает, что мы слишком дружим с… — он замолчал, бросив взгляд в сторону окна.
С… кем?
Кэт поняла без слов.
С индейцами.
Элайджа вздохнул.
— Мы не дружим. Мы живём рядом.
— Для него это одно и то же, — ответил Нэйт.
Кэт почувствовала, как внутри медленно начинает выстраиваться картина.
Уилкс — ранчер? Бандит? Человек, который хочет расширить влияние?
Если он считает, что Доусоны «слишком дружат» с индейцами — это повод.
Повод для давления.
Повод для угроз.
И если она здесь не случайно, значит, этот конфликт скоро станет личным.
Она посмотрела на Нэйта.
Он говорил спокойно, но его пальцы сжимали край стола так, что побелели костяшки.
Он готов к войне.
И это опасно.
Кэт медленно положила тряпку и поднялась.
— Сядь, — сказал Элайджа.
Она покачала головой.
И впервые за два дня попыталась сказать слово.
— У… — выдохнула она.
Горло сжалось, но звук вышел.
— Уилкс.
Это было хрипло, грубо, но понятно.
Отец и брат одновременно повернули головы.
— Не сейчас, — сказал Элайджа.
Но Кэт уже знала.
Сейчас — адаптация.
Потом — город.
Потом — столкновение.
И она не собиралась сидеть на веранде, когда кто-то решает судьбу этого ранчо.
Она выпрямилась, чувствуя, как в молодом теле просыпается её старая, привычная решимость.
Вторая жизнь началась не с романтики.
А с боли в горле и имени врага.
И это было правильно.

Глава 3

Глава 3.

Тумстоун, четыре мили пыли
Кэт проснулась ещё до рассвета — не потому что её разбудил шум, а потому что тело всегда просыпается раньше, когда впереди день, где нельзя ошибиться.
В комнате было прохладно, но не уютно. Доски пола холодили ступни, воздух пах мылом и вчерашним дымом. Кэт села на край кровати и прислушалась к себе: голова уже не гудела, как после удара, но внутри всё ещё оставалась ватная тяжесть — словно мозг не до конца поверил, что это не сон.
Горло… горло болело не меньше, чем вчера, но боль стала другой: не режущей, а тянущей, упрямой. Если дышать ровно и не пытаться говорить длинными фразами, жить можно. Она осторожно сглотнула — и позволила себе короткое, почти злое удовлетворение: не хуже, не хуже, значит, заживает.
Она встала, накинула простое платье — грубоватая ткань, непривычная для XXI века, но удобная: ничего лишнего, ничего, что жалко. Под платьем — нижняя рубаха. На ногах — плотные чулки и ботинки, которые поначалу казались чужими, но теперь уже сидели терпимо. Её собственные вещи остались там, в другой жизни, как будто отрезанные ножом. И всё равно внутри было странно: будто она переоделась не в одежду, а в эпоху.
На кухне уже горела печь. Мэгги стояла у стола, резала хлеб, и на её лице было то выражение, которое в любом времени означает одно: «Не мешай, а лучше помоги».
— Воды принеси, — сказала она, даже не повернув головы.
Кэт молча взяла ведро и вышла во двор. Раннее утро в Аризоне было единственным часом, когда воздух не пытался убить тебя жарой. Он был сухой, прохладный, пах пылью, холодной землёй и слабым привкусом навоза — как напоминание: здесь всё честно, даже запахи.
У колодца она потянула ворот. Дерево скрипнуло, ведро ушло вниз. Кэт слушала звук воды — глубокий, глухой. Она достала ведро, и руки сами оценили вес: нормально, можно жить. Но колодец был открытый, и ей снова не понравилось это. Вода — жизнь. Вода должна быть защищена. Она мысленно отметила: крышка, навес, хотя бы сетка от мусора. Не сейчас. Потом. Но «потом» в её голове уже складывалось в список, как на рабочем столе.
С конюшни донёсся звук — лошадь фыркнула, ударила копытом. Кэт бросила короткий взгляд туда и почувствовала, как внутри сжалось: ей хотелось быть рядом с лошадьми. Там она чувствовала себя увереннее. Лошадь не врёт. Лошадь не делает вид. Лошадь либо принимает тебя, либо нет.
Но сегодня ей нужен был другой зверь — город.
Когда она занесла воду в кухню, Нэйт уже сидел за столом. Он пил кофе залпом, как человек, который считает любой глоток роскошью. На ремне у него висел нож, а рядом на стуле лежала винтовка.
Кэт сразу отметила: винтовка — не для красоты. Значит, сегодня они едут не просто за мукой.
Элайджа вошёл следом, поправляя шляпу. Он выглядел усталым, но собранным. И в этом было что-то успокаивающее: если отец держится, значит, мир ещё не рухнул.
— Едем в город, — сказал он, как факт. — Заберём соль, гвозди, зерно. Поговорю с человеком по поводу досок для загона. И… — он посмотрел на Кэт. — И дока увидим. Пусть посмотрит твоё горло.
Кэт кивнула.
Внутри у неё вспыхнуло то самое упрямство, которое не любит быть пассажиром, но она заставила себя не показывать. Сегодня ей нужно было видеть город, но не устраивать сцену. Сцена будет позже. Когда понадобится.
Мэгги положила перед ней тарелку с мясом и яйцом.
— Ешь, — сказала она. — В городе ты такого не найдёшь, только дрянь.
Кэт улыбнулась одними глазами и принялась есть. Еда была простой, жирной, дающей силу. И эта сила ей нужна была не для драки, а для выдержки: выдержать шок, который неизбежен, когда ты впервые видишь прошлое не в книгах и фильмах, а в грязи под ногтями.
Нэйт, заметив её взгляд на винтовку, усмехнулся:
— В городе нынче шумно. Лучше иметь железо.
Кэт хотела спросить: «Шумно из-за кого?» — но не стала. Она умела задавать вопросы так, чтобы это не выглядело подозрительно. Но пока ей нужно было слушать больше, чем говорить.
После завтрака они собрались быстро. Элайджа проверил подпруги, Нэйт вывел лошадей. Кэт подошла к стойлу Тэссы — той самой кобылы, которую она помнила из XXI века, но здесь она была другой: моложе, крепче, глаза всё такие же умные. Кэт провела ладонью по шее, почувствовала тёплую шерсть, лёгкую дрожь мышц.
Она взяла щётку и быстро прошлась по спине, по бокам, снимая пыль. Руки работали уверенно, и в этом была редкая радость: здесь ей не нужно было притворяться. Лошадь принимала её движения, как свои.
Нэйт наблюдал с края.
— Видишь, — сказал он отцу, кивнув на Кэт. — Она снова в себе.
Элайджа взглянул на дочь и только кивнул. Но Кэт увидела в его глазах тревогу: он рад, что она «в себе», но боится, что эта «себя» стала другой.
Кэт села в седло осторожно, проверяя баланс. Молодое тело слушалось, но требовало другой посадки — чуть больше гибкости, чуть меньше привычной жёсткости. Она подтянула поводья, почувствовала под собой движение лошади.
Их троица выехала со двора в утреннюю прохладу.
Дорога до города была не дорогой — колея, пыль, камни. Четыре мили в XXI — это почти ничего. Здесь четыре мили ощущались иначе: время растягивалось, потому что вокруг не было привычных ориентиров — только земля, кусты, камни и небо.
Кэт ехала молча. Она слушала звук копыт, скрип кожи, редкие слова отца и брата. Нэйт рассказывал о том, где нужно укрепить загон, Элайджа отвечал коротко. Они говорили как люди, которые живут работой и понимают друг друга без лишних фраз.
Кэт смотрела по сторонам. Пустыня была голой, но не пустой: тут и там мелькали мелкие животные, над кустами поднимались птицы, где-то далеко в стороне виднелись тёмные фигуры — возможно, другие ранчеры перегоняли скот. Мир был шире, чем её ранчо. И этот мир уже смотрел на Доусонов.
На подходе к городу воздух изменился. Запах пыли смешался с запахом дыма, навоза и человеческого пота. Появился шум — не громкий, но постоянный: голоса, стук, ржание, лай. И Кэт поняла, что Тумстоун — не картинка из фильма. Это рабочий организм, грубый и живой.
Первые дома были низкими, деревянными. У некоторых — вывески, нарисованные небрежно. Улицы — не улицы, а широкие полосы утоптанной земли, где пыль поднималась от каждого шага и оседала на всё, что не успело спрятаться.
Кэт почувствовала, как внутри поднимается волна — не восторг, а холодное удивление. Она видела такие места в документалках, на фотографиях, в реконструкциях. Но там не было главного — запаха. Здесь же запах был повсюду: лошади, пот, табак, виски, жареное мясо, грязная вода, дым.
И люди.
Люди были другие. Их лица были жёстче, чем в XXI. Не потому что они «злые», а потому что их не гладили по голове жизнь и медицина. У многих — шрамы, у многих — грубые руки, у многих — взгляд, который оценивает тебя мгновенно: кто ты, что у тебя есть, можно ли тебя взять.
Они проехали мимо салуна. Изнутри уже доносился смех и звук пианино — фальшиво, но бодро. У двери стояли двое мужчин, курили, и на ремнях у них висели револьверы. Они посмотрели на Доусонов так, будто просто отмечали: «приехали».
Нэйт держался ровно, но Кэт заметила, как напряглись его плечи. Он здесь был не гость. Он здесь был участник игры, которая ему не нравилась.
— Не смотри по сторонам так, будто впервые приехала, — тихо сказал он, не поворачивая головы.
Кэт медленно моргнула, принимая подсказку. Да. Прежняя Кэт должна была быть тут много раз. Значит, ей нужно смотреть иначе: не «впервые», а «оцениваю».
Она чуть выпрямилась в седле и сделала лицо спокойнее, холоднее.
Они остановились у лавки — деревянное здание, вывеска «General Store». Перед входом стояли мешки с зерном, бочки. Мужчина в фартуке выносил ящик, ругался на мальчишку, который не удержал.
Элайджа спешился первым. Нэйт — следом. Кэт спрыгнула аккуратно, почувствовала, как земля под ботинками чуть пружинит от пыли.
Она привязала лошадь к перекладине и оглянулась. Её взгляд скользнул по людям, по лошадям, по лицам. Она не искала опасность — она просто отмечала её.
И увидела сразу: в стороне, у угла салуна, стояли трое мужчин. Они не делали ничего особенного, но стояли так, будто им было скучно. И именно это было подозрительно: скука в таких местах — редко настоящая.
Один из них заметил Доусонов и чуть улыбнулся. Улыбка была не дружеская.
Кэт почувствовала, как внутри холодная точка снова сжалась.
Элайджа, будто прочитав её взгляд, сказал тихо:
— Не обращай внимания.
Это «не обращай внимания» прозвучало как «не провоцируй». Значит, отец уже знает, кто эти люди. И знает, что связываться опасно.
Они вошли в лавку.
Внутри было тесно, пахло мукой, керосином, кожей и чем-то сладким — возможно, патокой. Полки стояли плотными рядами, на них — банки, коробки, мешочки, катушки ниток, куски ткани, железные скобы, гвозди. В углу — витрина с патронами и ножами. За прилавком — хозяин, мужчина лет пятидесяти, с редкой бородой и усталым лицом. Глаза у него были внимательные, и Кэт сразу поняла: он видел всё.
— Элайджа, — сказал хозяин, кивнув. — Нэйт. И… — он посмотрел на Кэт. — Кэт?
Кэт кивнула.
Хозяин прищурился, будто замечая её горло, повязку.
— Говорят, ты опять пыталась доказать, что умнее лошади, — сказал он.
Нэйт фыркнул.
— Она доказала, что ремни умнее её, — буркнул он, но в голосе было облегчение.
Кэт позволила себе кривую усмешку — короткую, чтобы не сорвать голос.
Хозяин хмыкнул и перевёл взгляд на Элайджу.
— Соль есть. Гвозди — тоже. Доски — нет, — сказал он. — У меня всё разобрали. И… — он понизил голос. — Тебе лучше не задерживаться.
Элайджа напрягся.
— Опять? — спросил он.
Хозяин наклонился ближе.
— Люди Уилкса ходят. Спрашивают. Не напрямую, но… — он качнул головой в сторону окна. — Видел их?
Нэйт сжал челюсть.
— Видел, — сказал он.
Кэт слушала и чувствовала, как в ней собирается злость. Не паника. Не страх. Злость. Спокойная, профессиональная.
Она уже знала этот тип давления в XXI веке — только там это делали в костюмах. Здесь это делали с револьвером на боку.
— Что им надо? — спросил Элайджа.
Хозяин пожал плечами.
— Всё, как всегда. Земля, вода, влияние. И… — он бросил взгляд на Кэт. — Слышал, вы опять… — он не договорил слово, но смысл был понятен.
Индейцы.
Элайджа молчал. Его лицо стало каменным.
Кэт почувствовала, как в груди становится тесно. Она не могла вмешаться словами. Но она могла вмешаться взглядом.
И она посмотрела на хозяина так, как смотрят оперативники на человека, который знает больше, чем говорит.
Хозяин заметил этот взгляд и на секунду замер. Потом тихо сказал:
— Ты изменилась, Кэт.
Кэт не ответила. Она только медленно моргнула.
Хозяин выпрямился и заговорил громче, как будто разговор о Уилксе закончился:
— Тебе муку какую? Белую или грубую? И керосин нужен?
Элайджа подхватил игру.
— Грубую. Керосин — да. И ткань на рубахи.
Пока они собирали покупки, Кэт ходила по лавке, делая вид, что выбирает. На самом деле она слушала людей вокруг.
Две женщины у полки с тканями переговаривались шёпотом: кто-то пропал. Кто-то уехал и не вернулся. Мужчина у витрины с патронами говорил другому, что шериф «опять закрывает глаза». Слово «Уилкс» звучало несколько раз — как будто его имя было частью пейзажа.
Кэт отметила: шериф здесь — не гарантия.
Она подошла к стойке, где лежали маленькие вещи: иголки, пуговицы, кусочки мыла. Мыло было грубое, сероватое. Она взяла кусок, повертела в руках и подумала о том, как легко здесь умирают от грязи, которую в XXI лечат одним уколом.
Её внутренний голос привычно составил список: кипячение, зола, чистые тряпки, отдельные полотенца, вода. Всё потом. Но потом быстро придёт. Она это чувствовала.
Когда они вышли из лавки, солнце уже стояло высоко, и город стал ярче, жёстче. Пыль в воздухе сияла, как мелкая мука.
Кэт заметила, что те трое у салуна всё ещё там. Теперь они стояли ближе.
Один из них отделился от стены и пошёл в их сторону.
Нэйт шагнул чуть вперёд — автоматически, как защитник. Элайджа остался ровным, но его рука чуть сместилась к ремню.
Кэт остановилась. Она не отступила. Она не сделала шаг назад. Она просто встала так, чтобы видеть мужчину и при этом не выглядеть готовой к драке.
Мужчина подошёл близко.
Он был высокий, с рыжеватой бородой и узкими глазами. На губах — лёгкая улыбка. На боку — револьвер. И походка — уверенная, наглая. Он остановился, будто случайно, и сказал:
— Элайджа Доусон.
Элайджа кивнул.
— Флинн, — сказал он спокойно. — Люди Уилкса?
Флинн улыбнулся шире.
— Мы — люди, которые любят порядок, — сказал он. — А ты, говорят, любишь… беспорядок.
Элайджа не ответил.
Флинн перевёл взгляд на Кэт.
Его взгляд задержался на её повязке, на горле, потом поднялся к лицу. Он смотрел не как на женщину. Он смотрел как на слабое место.
И это было ошибкой.
Кэт подняла глаза и посмотрела прямо. Спокойно. Холодно. С тем выражением, которое в XXI заставляло преступников нервно чесать шею и начинать говорить лишнее.
Флинн на секунду замер, будто что-то в её взгляде было не из этого времени. Потом усмехнулся:
— А это у нас кто? Наша знаменитая Кэт? — Он наклонил голову. — Говорят, ты раньше много болтала. А теперь что, язык прикусила?
Нэйт дёрнулся, но Кэт слегка подняла ладонь — почти незаметно. Не надо. Не сейчас.
Она сглотнула, и боль снова полоснула горло. Но она заставила себя выдавить одно слово — короткое, хриплое:
— Да.
Флинн рассмеялся.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Молчаливые женщины мне нравятся. Они меньше мешают.
Он повернулся к Элайдже:
— Уилкс передаёт привет. И просит… — он сделал паузу, будто наслаждаясь, — чтобы ты не лез туда, куда не надо. Воду можно делить, Элайджа. Землю тоже можно делить. А вот если ты выбираешь сторону… это уже опасно.
Элайджа ответил тихо:
— Передай Уилксу, что я выбираю только свою семью.
Флинн улыбнулся — как будто услышал ожидаемое.
— Семья — это хорошо, — сказал он. — Особенно когда она маленькая и её легко… напугать.
Он посмотрел на Кэт ещё раз — и ушёл, будто разговор был дружеским.
Нэйт выдохнул резко, как после удара.
— Ублюдок, — сказал он сквозь зубы.
Элайджа коротко кивнул:
— Не здесь.
Кэт стояла и чувствовала, как в ней кипит злость. Её руки чесались сделать то, что она привыкла делать в XXI — собрать информацию, найти слабое место, ударить точно. Но здесь любая ошибка могла стоить жизни. И она держала себя.
Они пошли дальше — к доктору.
Доктор жил недалеко от главной улицы, в небольшом доме с табличкой «Doctor». Внутри пахло спиртом, травами и старой кровью. Кэт сразу отметила: стерильности нет. Есть попытка. И эта попытка держится на дисциплине одного человека.
Док оказался мужчиной с острым носом и уставшими глазами. Он посмотрел на Кэт, снял повязку, осторожно ощупал шею. Его пальцы были холодными, но внимательными.
— Повезло, — сказал он. — Ещё бы чуть-чуть — и ремни сделали бы тебе неприятность на всю жизнь. Говорить можешь?
Кэт выдавила:
— Могу.
Хрипло, но уже почти нормально.
Док кивнул.
— Не перегружай. Не кричи. Пей тёплое. И… — он посмотрел на Элайджу. — Следите за ней. Она упрямая.
Нэйт усмехнулся без радости:
— Мы это заметили.
Док протянул баночку с мазью и сказал, понизив голос:
— И ещё. Я слышал, у вас опять проблемы. Уилкс не отстанет. Этот город не любит тех, кто идёт против него.
Кэт заметила, как Элайджа напрягся. Доктор не был дураком — он говорил намёками. Значит, и он боится.
— Мы справимся, — сказал Элайджа коротко.
Док посмотрел на Кэт, как будто оценивая, справится ли она.
— Смотри, девочка, — сказал он. — Если почувствуешь, что вокруг становится слишком тесно — говори отцу и брату. Не держи внутри.
Кэт кивнула.
Она не собиралась держать внутри. Она собиралась действовать.
Когда они вышли от дока, город уже кипел. У салуна стало больше людей. Кто-то смеялся, кто-то ругался. У коновязи спорили двое мужчин, и спор пах дракой.
Кэт увидела у входа в салун группу приезжих — слишком чистые, слишком гладкие. Один держал в руках пачку бумажек и говорил громко:
— Господа! Железная дорога — это будущее! Акции сегодня — ваша прибыль завтра!
Кэт на секунду замерла.
В XXI такие люди продавали «будущее» в офисах с кондиционерами. Здесь будущее продавали у салуна, под пылью, среди револьверов.
Её взгляд задержался на этих бумагах. Она не могла читать детали, но сама идея была понятна. Железная дорога — инструмент власти. Кто первым купит землю, кто первым подпишет контракты, тот станет хозяином.
Она заметила, как Нэйт скривился.
— Шарлатаны, — буркнул он. — Приехали стричь дураков.
Элайджа не ответил, но Кэт увидела, что он тоже смотрит. Значит, мысль уже в их доме. Она просто не озвучена.
Кэт не сказала ничего. Не сейчас. Сейчас ей важно было другое: выжить до момента, когда она сможет вложить мысль так, чтобы её не отвергли.
Они пошли к коновязи, чтобы уезжать. И тут Кэт почувствовала — снова — взгляд.
Она повернулась.
У противоположной стороны улицы стоял мужчина. Не Флинн. Другой. В шляпе, с узкими плечами, будто не ковбой, а кто-то из «деловых». Он смотрел не на неё, а на Элайджу. И в этом взгляде была оценка.
Кэт запомнила его лицо.
Память у неё была хорошая. И профессиональная.
Нэйт помог ей сесть в седло. Его ладонь коснулась её локтя — коротко, почти неловко. Но в этом касании было то, что в семье выражают редко словами: «Я рядом».
Они выехали из города, и Тумстоун остался позади, но его запах — виски, пыль, дым и человеческая жадность — ещё долго держался в носу.
Кэт ехала молча. Она слышала только копыта, ветер и редкие слова отца и брата. Они обсуждали покупки, доски, гвозди. Но под этими словами Кэт чувствовала другое: напряжение стало плотнее. Теперь они все знали — Уилкс давит не издали. Он уже рядом. Он уже щупает забор.
Когда ранчо показалось впереди, Кэт ощутила странное желание ускорить шаг. Не потому что ей хотелось домой. А потому что она теперь понимала: этот дом — не просто место. Это цель для чужих рук.
И она не собиралась отдавать его.
У ворот их встретила Мэгги — руки в муке, лицо сердитое.
— Ну? — спросила она, прежде чем они спешились. — Живая?
Кэт кивнула и выдавила:
— Живая.
Мэгги фыркнула, будто это её устроило.
Элайджа снял шляпу и сказал устало:
— В городе грязно.
Нэйт добавил:
— В городе опасно.
Кэт посмотрела на них обоих, а потом на загон, где стадо шевелилось тёмной массой, и сказала хрипло, но ясно:
— И у нас будет… хуже.
Они оба повернулись к ней.
Элайджа хотел спросить «почему», но не успел.
Издалека донёсся короткий звук — не выстрел, нет. Стук копыт по камню, быстрый, резкий. Кто-то ехал к ним.
Нэйт мгновенно выпрямился.
Элайджа напрягся.
Кэт почувствовала, как внутри всё собирается в один плотный узел готовности. Она не знала, кто едет. Но она знала, что это — продолжение.
И что времени на «потом» становится всё меньше.

Глава 4

Глава 4.

Пыль под копытами
Копыта били по камню быстро, неровно, как будто лошадь несла не всадника, а плохую новость.
Нэйт шагнул вперёд первым. Элайджа чуть повернул корпус, заслоняя Кэт плечом — почти незаметно, но достаточно, чтобы она почувствовала это движение.
Кэт не отступила.
Солнце уже клонилось к закату, свет стал жёстким, оранжевым. В нём всё выглядело резче: забор — с трещинами, пыль — с искрами, лица — с тенями.
Всадник вылетел из-за поворота дороги, подняв за собой облако мелкой сухой земли. Лошадь была потная, тяжело дышала. Сам всадник — молодой, смуглый, волосы чёрные, собраны в короткий хвост. На нём не было шляпы. Только узкая кожаная повязка на лбу и простая рубаха.
Кэт заметила это раньше, чем поняла.
Он не белый.
Лошадь резко остановилась у ворот, всадник спрыгнул легко, будто не чувствовал усталости.
— Элайджа, — сказал он быстро, без приветствий. — У нас проблемы.
Голос — низкий, спокойный, но внутри — сталь.
Элайджа кивнул.
— Что случилось, Диего?
Имя упало в сознание Кэт, как гвоздь.
Диего.
Значит, это тот самый «обмен», о котором говорил отец. Не просто знакомые. Связь.
Диего перевёл взгляд на Нэйта, потом на Кэт. Его глаза — тёмные, почти чёрные, но не мягкие. Острые. Он задержался на её горле, на повязке, и на секунду что-то в его лице изменилось — не жалость. Оценка.
— Люди Уилкса были у наших, — сказал он. — Не стреляли. Пока. Но искали.
Нэйт выругался тихо.
— Что искали?
— Повод, — ответил Диего коротко. — Они хотят, чтобы мы ответили первыми.
Кэт слушала и чувствовала, как внутри выстраивается знакомая схема. Провокация. Давление. Ждут ошибки.
Элайджа провёл ладонью по лицу.
— Кто видел? — спросил он.
— Старший брат. И двое наших. Они не полезли. Мы не будем первыми.
Кэт медленно шагнула вперёд.
Диего заметил её движение и повернулся к ней полностью.
Он был выше её на полголовы. Плечи широкие, но не массивные. В нём не было лишнего. Ни в движениях, ни в лице.
— Ты в порядке? — спросил он.
Кэт встретилась с его взглядом.
В этом взгляде не было снисхождения. Только прямой интерес.
Она кивнула.
— Голос? — спросил он.
Она попыталась ответить, но вышло только:
— Жив.
Он слегка улыбнулся — уголком губ, почти незаметно.
— Хорошо, — сказал он. — Мёртвые не ездят в город.
Нэйт хмыкнул, но напряжение не спало.
— Ты видел, сколько их? — спросил он.
— Четверо. Может, больше. Они смотрят воду, — сказал Диего.
Кэт резко подняла голову.
Воду.
Элайджа тоже замер.
— Колодец? — спросил он.
— Не твой. Наш. Но если они перекроют ручей — у вас тоже будет плохо.
Кэт почувствовала, как в груди стало холодно.
В XXI воду отключают за долги. Здесь воду перекрывают за «выбор стороны».
Она сделала шаг ближе к мужчинам.
— Ручей… где? — выдавила она.
Диего посмотрел на неё чуть дольше.
— К югу. Две мили. За каменным хребтом.
Кэт кивнула.
Она уже рисовала карту.
Элайджа посмотрел на дочь.
— Ты не поедешь туда, — сказал он.
Кэт подняла глаза — и впервые за последние дни не отвела.
— Поеду.
Голос был слабый, но в нём не было сомнения.
Нэйт резко повернулся к ней.
— Ты только из города, Кэт. У тебя горло… ты…
— Я не хрустальная, — прохрипела она.
Диего перевёл взгляд с одного на другого.
— Она всегда такая? — спросил он спокойно.
— Хуже, — буркнул Нэйт.
Элайджа молчал.
Кэт увидела, как внутри него борются два чувства: страх и уважение. Он привык к дочери-трещотке, но сейчас перед ним стояла дочь-молния.
— Мы посмотрим, — сказал он наконец. — Все вместе.
Солнце опускалось, когда они выехали к ручью.
Кэт ехала рядом с Диего. Нэйт — чуть впереди, Элайджа — замыкающий. Пыль поднималась мягкими облаками, и в этом свете всё казалось почти красивым. Почти.
Дорога шла через редкие кусты, камни, сухую траву. Где-то в стороне пробежала ящерица, мелькнула птица.
Кэт чувствовала присутствие Диего рядом. Его лошадь шла ровно, без лишних движений. Он не говорил, но его тишина была не неловкой, а рабочей.
Она украдкой посмотрела на него.
Профиль — резкий. Нос прямой. Скулы чёткие. Кожа смуглая, но не тёмная — оттенок, в котором смешаны кровь и солнце. Глаза — внимательные, как у охотника, который слышит шаги раньше, чем ты думаешь.
Он заметил её взгляд.
— Что? — спросил он.
Кэт чуть приподняла бровь.
— Ничего.
Голос всё ещё хриплый, но звучал уже увереннее.
Диего кивнул.
— Город шумит, — сказал он.
— Ты был? — спросила она.
— Был. Они продают будущее, — ответил он сухо.
Кэт усмехнулась.
— Акции.
Он посмотрел на неё быстро.
— Ты знаешь это слово.
— Я знаю много слов, — сказала она.
Он кивнул, но не стал спрашивать дальше.
Нэйт обернулся.
— О чём шепчетесь? — спросил он.
— О будущем, — сказал Диего.
— У нас сейчас настоящее горит, — отрезал Нэйт.
Кэт почувствовала, как между ними возникает напряжение — не вражда, но разные подходы.
Нэйт — огонь.
Диего — холодная вода.
Она — что-то между.
Ручей появился внезапно — тонкая лента воды среди камней. Вода была неглубокой, но постоянной. В этом месте земля была темнее, влажнее. И запах отличался — прохладный, живой.
Кэт спешилась первой.
Она присела у воды, провела пальцами по поверхности. Вода была чистая. Пока.
Но рядом, на берегу, были следы.
Много следов.
Лошадиные копыта. Мужские сапоги.
Она наклонилась ближе, не боясь испачкать платье.
— Здесь стояли долго, — сказала она тихо.
Диего присел рядом.
— Да.
— Считали, — добавила она.
Он посмотрел на неё.
— Что?
— Поток. Глубину. — Она подняла взгляд. — Они хотят знать, сколько воды выживет без дождя.
Диего замер.
— Ты уверена?
Кэт кивнула.
— Если перекрыть выше по течению… — она замолчала, горло снова обожгло.
Нэйт подошёл ближе.
— Что она говорит?
— Что они не просто пугают, — сказал Диего. — Они считают.
Элайджа провёл рукой по воде.
— Уилкс не дурак, — сказал он тихо. — Он не будет стрелять первым. Он задушит.
Кэт поднялась.
— Мы… — она вдохнула глубже, — должны быть раньше.
Нэйт резко повернулся к ней.
— Раньше чего?
Она посмотрела на него прямо.
— Раньше перекрытия.
Ветер поднялся, и на секунду стало тихо.
Диего внимательно наблюдал за ней.
— Ты говоришь, как человек, который видел такое, — сказал он.
Кэт не отвела взгляд.
— Видела.
Нэйт нахмурился.
— Где?
Она медленно повернулась к воде.
— Везде, — ответила она.
Это была правда.
Когда они возвращались к ранчо, солнце уже касалось горизонта. Тени вытянулись, стали длинными, тревожными.
Кэт чувствовала, как внутри что-то меняется.
Это больше не просто адаптация.
Это уже стратегия.
Когда они въехали во двор, Мэгги вышла им навстречу.
— Ну? — спросила она.
Элайджа ответил коротко:
— Будет тяжело.
Кэт спешилась и почувствовала усталость — не физическую, а нервную. Мир ускорился.
Она направилась к дому, но у дверей остановилась.
— Пап, — сказала она хрипло.
Он повернулся.
— Нам нужно… — она сглотнула, — укрепить забор. И воду.
Нэйт фыркнул.
— Мы это знаем.
Она посмотрела на него спокойно.
— Не завтра. Сегодня.
Нэйт замолчал.
Элайджа посмотрел на дочь так, как смотрят на взрослого человека.
— Почему?
Кэт ответила без пафоса.
— Потому что они смотрят.
И в этот момент где-то вдалеке, за холмом, раздался выстрел.
Один.
Сухой.
Короткий.
Все замерли.
Нэйт мгновенно развернулся, рука легла на винтовку.
Диего шагнул ближе к воротам.
Элайджа посмотрел на Кэт.
И в его взгляде было одно: это только начало.

Глава 5.

Глава 5.

Когда воздух становится узким
Утро после ночи всегда пахнет иначе.
Даже на ранчо, где каждая заря похожа на предыдущую, Кэт почувствовала разницу сразу — как только открыла глаза. Воздух был всё тот же: сухой, прохладный в первый час, с привкусом пыли и дыма. Но в этом воздухе появилась ещё одна нота — натянутость. Как будто сама земля прислушивалась, не решаясь шевельнуться лишний раз.
Кэт лежала и несколько секунд смотрела в потолок, слушая дом. Скрип досок. Тихий шаг по кухне — Мэгги уже встала. Вдалеке — мычание, но не ленивое: стадо было нервным. Лошади фыркали чаще.
Она поднялась и осторожно потрогала горло. Повязка была чуть влажной от мази, кожа зудела, но боль уже не резала — тянула, напоминая: говорить можно, но не много. И это, чёрт возьми, было вовремя. Потому что сегодня ей было что сказать.
На кухне Мэгги стояла у печи, волосы собраны крепко, как верёвка, губы сжаты. Она гремела кастрюлей громче, чем нужно, будто шум мог заглушить тревогу.
Нэйт сидел за столом и точил нож. Движения — ровные, спокойные. Лицо — холодное. Это был его способ держать себя в руках.
Элайджа пил кофе и смотрел в окно, как будто мог взглядом удержать ворота закрытыми.
Диего сидел у двери. Словно он здесь не гость, а часть охраны. Он был без шляпы, волосы тёмные, чуть волнистые, падали на лоб. В утреннем свете его лицо казалось ещё резче: скулы, прямой нос, спокойные глаза. Он смотрел не на стол, а куда-то дальше, за стены. Слушал.
Кэт вошла — и все на секунду притихли, будто проверяли её по выражению лица.
— Поешь, — сказала Мэгги резко, и это «поешь» звучало как приказ на фронте.
Кэт села. На тарелке было мясо, яйца и хлеб. Она начала есть, чувствуя, как жир и соль возвращают силы.
Нэйт посмотрел на неё и сказал вполголоса:
— Сегодня мы укрепляем забор. И колодец. И… — он перевёл взгляд на отца, — и если кто-то сунется, я не буду смотреть, как он уходит.
Элайджа медленно поставил кружку.
— Ты не будешь стрелять первым, — сказал он тихо.
Нэйт поднял голову. В глазах — огонь.
— А они будут?
— Они уже начали, — вмешалась Кэт, и голос вышел сиплый, но твёрдый. — Они щупают. Они ждут, что мы сорвёмся.
Нэйт резко выдохнул, будто хотел сказать «я и хочу сорваться», но сдержался.
Диего спокойно добавил:
— Уилкс не хочет драки. Он хочет, чтобы вы выглядели виноватыми. Тогда город будет на его стороне.
Элайджа посмотрел на Диего пристально — не с недоверием, а с тем мужским тяжёлым уважением, которое приходит, когда понимаешь: этот человек говорит правду.
— Значит, мы делаем всё правильно, — сказал Элайджа. — Работаем. Молчим. Укрепляем. И держим людей рядом.
Мэгги громко поставила на стол кружку с отваром для Кэт.
— И воду кипятим, — сказала она. — Весь день. Я не хочу, чтобы вы все тут умерли от какой-нибудь дряни.
Кэт кивнула. Впервые за последние дни она ощутила, что в этом доме уже началась маленькая война — не с выстрелов, а с дисциплины.
После еды мужчины разошлись по двору.
Кэт вышла следом. Солнце только поднялось, но уже начинало подсушивать землю так, будто хотело превратить всё живое в корку. В загоне Хуан и Матео перегоняли часть стада ближе к дому — чтобы ночью было проще держать под контролем. Животные чувствовали напряжение: быки ходили плотнее, коровы мычали громче, пугались резких движений.
Нэйт с напарником — ещё одним рабочим, широкоплечим, молчаливым парнем по имени Том — потащили доски к дальнему углу загона. Элайджа нёс гвозди и молоток. Диего — верёвки и железные скобы.
Кэт посмотрела на всё это и вдруг почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение: её пытаются держать в стороне. Она не была создана для того, чтобы сидеть на веранде и чистить фасоль, пока вокруг строят оборону.
Она подошла к Элайдже.
— Мне нужна работа, — сказала она.
Он посмотрел на её горло.
— Работа тебе — не разговаривать, — сказал он.
Кэт едва заметно усмехнулась.
— Я могу делать молча.
Элайджа выдержал паузу, потом кивнул на конюшню:
— Тогда проверь воду для лошадей. И стойла. И посмотри, чтобы ничего лишнего вокруг колодца не было. Поняла?
Это было не совсем то, чего хотелось, но это было полезно. И главное — это было рядом с самым уязвимым.
— Поняла, — сказала Кэт и пошла.
Она работала быстро. Проверила поилки, вымыла ведро песком и кипятком — Мэгги ворчала, но кипяток дала. Разложила чистые тряпки отдельно — чтобы не путались с грязными. Отметила, что возле колодца валяются щепки и мусор, убрала всё. Это было мелкое, почти смешное — чистота на войне. Но Кэт знала: болезнь убивает быстрее пули.
Когда она вернулась к двору, мужчины уже укрепляли забор. Доски стучали, гвозди входили в дерево. Нэйт работал яростно, будто каждый удар молотка был ударом по лицу Уилкса. Элайджа делал всё ровно, без суеты, как человек, который строил этот дом не один год и не отдаст его ни за что.
Диего держал доску, пока Нэйт прибивал. Он двигался спокойно, но иногда взгляд его скользил по линии холмов — проверка. Всегда проверка.
Кэт поймала этот взгляд и впервые за день подошла ближе.
— Ты всегда так смотришь? — спросила она тихо.
Диего повернул голову. Его глаза задержались на ней — коротко, прямо, без игры.
— Когда есть угроза — да, — сказал он. — Ты тоже так смотришь.
Кэт чуть приподняла бровь.
— Я просто не люблю сюрпризы.
Он едва заметно улыбнулся.
— Здесь сюрпризы любят тебя.
Кэт усмехнулась, и от этого движения горло чуть кольнуло.
— Не сегодня, — сказала она.
Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем нужно, и Кэт почувствовала странное: не смущение, нет. Тепло. Как будто рядом стоит человек, который понимает её язык — язык опасности.
— Ты из племени? — спросила она наконец, осторожно.
Диего на секунду замер. Затем спокойно ответил:
— Мать — из апачей. Отец — белый. Это делает меня удобным для тех, кто хочет использовать. И неудобным для тех, кто хочет разделить мир на «чистых» и «грязных».
Кэт кивнула.
— Ты служил, — сказала она, не вопросом, а утверждением.
Его взгляд стал острее.
— Да.
— Разведка? — спросила Кэт.
Он не ответил сразу. Потом сказал тихо:
— Когда надо выжить, каждый становится разведчиком.
Это было уклончиво, но достаточно. Кэт не стала давить. Она умела: у людей есть причины не рассказывать лишнего.
— И ты вернулся сюда? — спросила она.
— Да, — сказал он, и в этом «да» была вся земля, все тропы, вся кровь.
Кэт почувствовала уважение.
Нэйт, заметив их разговор, буркнул:
— Хватит болтать. Работай руками, Кэт.
Кэт повернулась к нему и спокойно сказала:
— Я работаю. Глазами.
Нэйт хотел огрызнуться, но вдруг усмехнулся — коротко.
— Вот это уже похоже на тебя, — сказал он.
И на секунду Кэт увидела прежнюю картину: брат и сестра, которые могут ругаться и смеяться, даже когда вокруг пахнет бедой.
Эта секунда была такой тёплой, что ей стало почти больно.
К полудню забор укрепили. Колодец накрыли крышкой — грубой, но плотной. Поставили рядом бочку с кипячёной водой. Мэгги ходила вокруг, как надсмотрщик, и шипела на всех, кто пытался взять воду грязной кружкой.
Кэт работала рядом — таскала ведра, раскладывала тряпки, следила за мелочами. Её руки болели, но это была приятная боль: боль живого тела, которое снова чувствует цель.
К вечеру, когда солнце стало мягче, Элайджа собрал всех на веранде.
— Слушайте, — сказал он. — У нас есть два варианта. Первый — сидеть и ждать, пока они перекроют воду или начнут резать стадо ночью. Второй — показать, что мы готовы. Не стрелять первыми. Но быть готовыми.
Нэйт кивнул.
— Я за второй.
Хуан молча кивнул тоже. Матео сглотнул, но тоже кивнул — мальчишка хотел быть мужчиной.
Диего сказал спокойно:
— Мы тоже будем рядом.
Элайджа посмотрел на него тяжело.
— Ты понимаешь, что если вы встанете рядом с нами — они придут к вам?
Диего ответил просто:
— Они уже приходили.
В воздухе повисла тишина.
Кэт почувствовала, как эта тишина давит сильнее слов.
Элайджа наконец сказал:
— Завтра Нэйт поедет в город за досками и железом. И поговорит с тем человеком, у которого можно купить ещё скобы. Мы укрепим ещё и второй загон. И… — он посмотрел на Кэт. — Ты останешься дома.
Кэт открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Сейчас не время. Её возражения могли стать лишней искрой.
— Я оставлю с тобой Хуана и Тома, — добавил Элайджа. — И Мэгги. И Диего, если он сможет.
Нэйт резко поднял голову:
— Пап, я сам справлюсь. Не надо мне охраны.
Элайджа посмотрел на него так, что Нэйт замолчал.
— Ты не охрана. Ты мой сын, — сказал Элайджа тихо. — И я не собираюсь хоронить тебя из-за гордости.
Нэйт отвёл взгляд.
Кэт почувствовала, как в груди снова сжалось.
Она вдруг поняла: Элайджа уже боится не гипотетически. Он боится конкретно. Он знает, что Уилкс может ударить по сыну. И эта мысль уже живёт в нём.
Кэт посмотрела на Нэйта — и впервые за всё время захотела сказать ему что-то человеческое, мягкое. Но мягкость не была их языком.
Она просто сказала:
— Поедешь не один.
Нэйт посмотрел на неё, раздражённо:
— Ты не поедешь.
— Я и не собиралась, — сказала Кэт. — Поедешь с Томом.
Нэйт хотел спорить, но Том, молчаливый парень, поднял голову и сказал просто:
— Я поеду.
Нэйт сжал челюсть. Потом кивнул — потому что спорить с Томом было бессмысленно. Том не спорил. Он делал.
Кэт почувствовала облегчение. Маленькое, но настоящее.
Ночь прошла тише, чем предыдущая, и от этого было хуже.
Тишина — это когда охотник затаился.
Кэт сидела у окна, слушала и думала. Диего ушёл к своим, обещав вернуться утром. Нэйт спал плохо — она слышала, как он несколько раз вставал, ходил по двору, проверял ворота. Элайджа тоже не спал до позднего часа — сидел на веранде, курил, молчал.
Кэт не могла уснуть.
Она лежала, смотрела в темноту и вдруг подумала: «Я же только пришла сюда. А уже боюсь потерять их так, будто прожила с ними всю жизнь».
Это было странно.
И это было страшно.
Потому что страх потерять — самый опасный. Он толкает на ошибки. А ошибки здесь — смерть.
Она заставила себя дышать ровно, как учили на службе. Раз — вдох. Два — выдох. Ровно. Спокойно.
И всё равно, перед самым рассветом, ей приснился сон: будто Нэйт уходит по дороге и растворяется в пыли, а она кричит — но голос не выходит.
Кэт проснулась в холодном поту и долго сидела на кровати, сжимая пальцы.
Она не верила в предчувствия.
Но иногда мозг замечает угрозу раньше, чем ты успеваешь назвать её.
Утром Нэйт собирался быстро.
Он был собран, как перед боем. Рубаха застёгнута, ремень затянут, винтовка проверена, патроны в кармане. Он старался выглядеть спокойным, но Кэт видела — его тело напряжено, как пружина.
Элайджа вышел проводить. Он не говорил лишнего. Только подошёл к сыну и положил ему руку на плечо.
— Не задерживайся в городе, — сказал он. — Купил — и домой.
— Да, — ответил Нэйт.
Элайджа посмотрел на него, будто хотел сказать ещё что-то, но не сказал. Мужчины часто не говорят того, что должно быть сказано, пока не становится поздно.
Кэт стояла рядом, и ей хотелось вмешаться — дать инструкции, построить маршрут, поставить задачи. Но она держалась.
Том вывел лошадей. Нэйт сел, проверил повод. Кэт подошла ближе и, не глядя на него, сказала тихо:
— Не провоцируй.
Нэйт усмехнулся.
— Они меня провоцируют своим существованием.
Кэт подняла на него глаза.
— Я серьёзно.
Нэйт на секунду стал серьёзным тоже. Потом кивнул.
— Я буду умным, — сказал он. — Обещаю.
И в этот момент Кэт почувствовала, как что-то холодное проходит внутри. Потому что такие обещания часто дают перед тем, как всё ломается.
Нэйт и Том поехали.
Пыль поднялась за ними, и дорога быстро их съела.
Кэт осталась у ворот, смотрела вслед, пока не стало видно только пустую линию холмов.
Элайджа подошёл рядом.
— Ты нервничаешь, — сказал он.
Кэт ответила честно:
— Да.
Элайджа тихо выдохнул.
— Я тоже.
И это признание было таким редким, что Кэт почувствовала к нему ещё больше уважения. Он не делал вид, что всё под контролем. Он просто стоял и держал ранчо на плечах, как держат тяжёлый мешок — молча.
Они вернулись в дом, и день потёк работой.
Кэт помогала Мэгги. Носила воду. Следила, чтобы никто не лез грязными руками в чистое. Работала с конюшней — вычистила стойла, проверила, не ослабла ли подпруга у седла. Лошади были спокойнее, чем люди. И это бесило.
К полудню приехал Диего.
Он появился тихо, как всегда: будто просто вышел из воздуха.
— Нэйт уехал? — спросил он.
Кэт кивнула.
Диего нахмурился.
— Я видел следы у дороги, — сказал он. — Два всадника. Они шли в сторону города утром. Не ваши.
Элайджа замер.
— Уилкс?
Диего кивнул.
— Скорее всего.
Кэт почувствовала, как в груди стало тесно.
Она посмотрела на Элайджу.
Он не сказал ничего. Только взял винтовку и пошёл к воротам.
Кэт пошла за ним.
— Не беги, — сказал Диего тихо.
Кэт не бегала. Она шла быстро — так, как умеют идти люди, которые не хотят паники, но знают: времени нет.
У ворот Элайджа остановился, смотрел на дорогу. Его лицо было неподвижным, но Кэт видела, как дрожит мышца на щеке.
— Они могут просто напугать, — сказала она, пытаясь сама себя успокоить.
Диего ответил спокойно:
— Могут. А могут сделать так, чтобы вы не могли напугаться второй раз.
Кэт сжала пальцы.
Время тянулось.
Каждая минута казалась длиннее предыдущей.
Мэгги вышла, вытирая руки о передник.
— Что у вас за лица? — спросила она. — Как будто вы уже похоронили кого-то.
Кэт резко посмотрела на неё — и тут же отвела взгляд. Она не хотела, чтобы это слово — «похоронили» — прозвучало вслух. Потому что иногда слово — это приговор.
Элайджа сказал глухо:
— Ждём.
Мэгги нахмурилась, но ничего не сказала. Она ушла в дом, но Кэт слышала, как она внутри гремит кастрюлями громче обычного. Её способ не сойти с ума.
Кэт стояла у ворот рядом с Диего.
— Если они нападут, — сказала она тихо, — что ты сделаешь?
Диего посмотрел на неё.
— То, что надо.
Кэт усмехнулась.
— Не ответ.
Он слегка наклонился ближе, и Кэт почувствовала запах его кожи — солнце, дым, что-то травяное.
— Ты хочешь точный план, — сказал он тихо. — Но здесь планы ломают. Здесь остаётся только одно: видеть первым.
Кэт кивнула.
— И ты видишь первым?
— Иногда, — ответил он. — А иногда вижу слишком поздно. Поэтому я здесь.
Эти слова ударили в неё странно — будто он признался в своей вине. Но она не стала спрашивать. Сейчас не время.
И тогда они услышали звук.
Копыта.
Быстрые.
Один всадник.
Кэт почувствовала, как сердце подскочило.
Элайджа шагнул вперёд.
Диего напрягся.
Из-за холма вылетела лошадь — пыльная, измученная. На ней сидел Том.
Только Том был один.
И уже по тому, как он держался в седле, Кэт поняла: мир сломался.
Том подъехал к воротам, спрыгнул тяжело, будто ноги не держали. Лицо серое от пыли и чего-то ещё.
— Где Нэйт? — голос Элайджи прозвучал так, будто его вырвали из груди.
Том открыл рот, и на секунду Кэт подумала: он не может сказать. Он просто не может.
— На дороге… — выдавил Том. — Они… нас… перехватили.
Кэт почувствовала, как кровь ушла из лица.
Элайджа схватил Тома за плечи так резко, что тот качнулся.
— Жив? — прошептал Элайджа.
Том моргнул, и в его глазах была пустота.
— Я… — он сглотнул. — Я не успел.
Кэт услышала, как в ушах начинает шуметь. Не от крови, нет. От того, что мозг пытается отказаться от реальности.
— Где?! — рявкнул Элайджа.
Том махнул рукой в сторону дороги на город.
— Миля отсюда. У камней. Они… — он задохнулся. — Они не хотели стрелять по мне. Они хотели, чтобы я привёз это.
Элайджа отпустил его и развернулся к дому.
— Хуан! — крикнул он.
Хуан выбежал мгновенно.
— Лошадей! — Элайджа говорил быстро, но голос был странно ровный. — Всех!
Мэгги выбежала следом, лицо белое.
— Что?! — крикнула она.
Кэт стояла, не двигаясь. Её тело будто стало льдом.
Диего положил ладонь ей на плечо.
— Дыши, — сказал он тихо.
Кэт вдохнула. Воздух резанул горло.
— Я еду, — сказала она.
Элайджа резко повернулся:
— Нет.
Кэт посмотрела на него, и в её взгляде не было просьбы. Было решение.
— Это мой брат.
Элайджа будто ударили.
Он открыл рот, закрыл, потом сказал глухо:
— Тогда не впереди. Рядом.
Они вскочили на лошадей.
Кэт села в седло так резко, что повязка на горле натянулась, боль вспыхнула, но она не почувствовала её — боль была где-то далеко, мелкая, неважная.
Дорога до камней была короткой.
Слишком короткой.
Кэт ехала и чувствовала, как пыль забивается в глаза, как ветер сушит губы. Мир вокруг размывался, но она держала взгляд впереди.
И всё время внутри билась одна мысль: «Только бы жив. Только бы жив».
У камней они увидели.
Сначала — лошадь Нэйта. Она стояла в стороне, привязанная к кусту, тяжело дышала. На боках — белые следы пены. Она была жива. Она была здесь.
Кэт почувствовала, как внутри всё сжалось ещё сильнее.
Потом — сам Нэйт.
Он лежал на земле, в тени камня. Не как мёртвый в кино, красиво. Он лежал неудобно, будто просто упал и не успел понять, что упал навсегда. Рука была вытянута, пальцы чуть согнуты. Вторая рука — под грудью.
Кэт спрыгнула с лошади раньше, чем кто-то успел её остановить.
Она подбежала, упала на колени рядом.
Её пальцы дрожали, когда она коснулась его шеи. Она искала пульс.
Не было.
Она подняла глаза — и увидела кровь на рубахе, тёмное пятно под ребрами. Не море крови. Небольшое, страшное своей точностью.
Один выстрел.
Работа.
Кэт почувствовала, как внутри что-то ломается.
Не истерикой. Не криком.
Тихо, как ломается кость.
— Нэйт… — прошептала она, и голос сорвался на хрип.
Она взяла его ладонь — тёплую ещё. И эта теплая ладонь была самым ужасным. Потому что тело ещё не успело стать холодным. Значит, это случилось совсем недавно.
Элайджа подошёл медленно. Он не бежал. Он шёл так, как идут люди, которые уже знают ответ, но всё равно надеются.
Он опустился рядом. Коснулся лица сына. Провёл пальцами по волосам — аккуратно, как будто Нэйт спит.
И только после этого Элайджа издал звук.
Не крик. Не рыдание.
Глухой выдох, в котором было всё: любовь, бессилие, ненависть, пустота.
Мэгги, оставшаяся у лошадей, закрыла рот ладонью, чтобы не завыть.
Хуан стоял с каменным лицом, но Кэт видела, как он сжимает шляпу в руках так, что кожа трещит.
Диего присел рядом с Кэт, молча. Его присутствие было единственным, что удерживало её от того, чтобы распасться прямо здесь.
Кэт смотрела на брата и чувствовала, как в ней поднимается что-то страшное — не боль, не горе. Холод. Абсолютная ясность.
Она вспомнила слова Нэйта утром: «Я буду умным. Обещаю».
И теперь этот голос был мёртв.
Она подняла голову и посмотрела на землю вокруг. Следы.
Два всадника. Подковы. Один стоял справа, второй — левее. Они не подходили близко. Они выстрелили и ушли.
Убийство как сообщение.
Кэт заметила на камне царапину. На самой поверхности — белая известь.
Крест.
Уилкс.
Она сжала зубы так, что заболела челюсть.
Элайджа поднял взгляд на неё. Его глаза были красные, но сухие. Он ещё не заплакал. Он ещё не мог.
— Мы заберём его, — сказал он глухо.
Кэт кивнула.
— Да, — прошептала она. — Заберём.
Она наклонилась к Нэйту, прижалась лбом к его ладони на одну короткую секунду — и эта секунда была прощанием.
Потом она выпрямилась.
И встала.
Мир вокруг был тот же: камни, пыль, сухая трава, далёкое небо. Но для Кэт мир уже стал другим.
Она посмотрела на Диего. Он поднял на неё глаза — внимательные, тёмные.
Кэт сказала очень тихо, почти беззвучно:
— Я не прощу.
Диего не пытался её успокаивать. Не говорил «время лечит». Он просто кивнул.
— Я знаю, — сказал он.
Элайджа поднялся, пошатнулся, но удержался. Взял сына на руки — тяжело, неуклюже, как мужчина, который всю жизнь носил мешки, а теперь несёт самое дорогое и самое страшное.
Кэт помогла. Её руки не дрожали. Её лицо было спокойным. Это было не бесчувствие. Это был режим, который включается, когда слишком больно, чтобы плакать.
Они понесли Нэйта к лошадям.
И Кэт шла рядом, глядя на дорогу в сторону города.
Тумстоун был всего в четырёх милях.
Всего четыре мили между жизнью и тем, что теперь начнётся.
И Кэт знала: её вторая жизнь закончилась сегодня утром. А новая, третья — началась сейчас.
С кровью на пыли и именем врага, который решил, что сможет сломать семью.
Он ошибся.