Второй шанс для мастера по макияжу

Глава 1. Киношный «бах»

Мирослава — успешный мастер по макияжу — на пике карьеры погибает в авиакатастрофе… И приходит в себя в далёком прошлом — в теле юной девушки, которую родной брат, не желая кормить лишний рот, продал за мешочек серебра.

Теперь её жизнь — это покосившаяся изба, муж — списанный со службы дружинник с приступами ярости, и худенький, как щепка, малыш.

Мирослава не знает правил этого мира. Зато она точно знает, как с помощью подручных средств сделать из любой женщины настоящую красавицу. Поможет ли это ее новой семье выбраться из нищеты?

Глава 1.Киношный «бах»

— Ты меня не стыди, Горыня. Не на что мне её ни лечить, ни кормить, понимаешь? Мать наша померла, отец тоже в землю лёг, а мне что — на своём хребте хворую тащить? В горячке вон третий день… — продиравшийся, как сквозь толщу воды, злой хриплый голос явно принадлежал молодому мужчине.

— Родня ведь твоя, Ждан, — буркнул второй, постарше. Видимо, тот самый Горыня. — Грех-то.

— Грех? — изо рта молодого мужчины вырвался короткий смешок. — Грех — помирать с голоду. А у посадского сынка живот не впалый. Сестрица ему моя издавна приглянулась. Вишь, какая… гладкая да белая. Вот пущай и платит.

— Ладно уж, будь по сему. Там Деян подойти должен, пошли-ка встретим.

Вскоре раздался тяжёлый топот, скрежет открываемой двери. На мгновение пахнуло холодом. Те двое, что находились рядом, — ушли. Воцарилась тишина.

Мирослава уже какое-то время пришла в себя и прислушивалась к каждому слову этих двоих, но глаза открывать почему-то не решалась. Лишь оставшись одна, попыталась вдохнуть поглубже. Подавилась, закашлялась. Во рту было так сухо и скрипуче, словно она наглоталась песка. Горло жгло. Очень хотелось пить.

Распахнув глаза, первое, что она увидела, — был потолок: низкий, с чёрными балками. Бревенчатые, все в копоти стены. Крошечное заледеневшее окошко, затянутое бычьим пузырём. В углу стояла глиняная печь, от которой тянуло сырым теплом. На полу валялась солома. Кажется, в ней что-то шуршало…

Мирослава лежала на лавке, укрытая жёстким и вонючим звериным мехом. В воздухе пахло дымом и чем-то кислым. Девушка попыталась сесть — и мир поплыл. В глазах замелькали чёрные точки, сердце забилось чаще. Нахлынули последние воспоминания.

Она возвращалась с международного конкурса мастеров по макияжу, на котором впервые за три года заняла первое место. Сознание ещё помнило запах гримёрки — смесь пудры, спиртового фиксатора и чужих духов. Ей аплодировали, лицо болело от постоянной улыбки. Держалась на одном упрямстве. Лишь когда самолёт оторвался от земли, нахлынуло облегчение: всё, можно выдохнуть, скоро будет дома.

А потом — толчок.

Не киношный «бах» и мгновенная тьма. Сначала будто кто-то схватил самолёт за хвост и резко дёрнул вниз. По салону прокатился нервный смех — тот, которым люди пытаются обмануть страх. Следом раздался крик. Первый, второй, третий. Свет моргнул, погас и снова вспыхнул. Гул двигателя стал другим.

Увидев белые лица стюардесс, Мирослава почувствовала, как желудок ухнул куда-то вниз. Пальцы так сильно сжали подлокотники кресла, что вскоре онемели. В голове всплыла идиотская мысль: у неё же в чемодане новые палетки, ещё не распакованные. За ней другая — спокойная, почти равнодушная: неужели я сейчас… умру?

Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал, а кто-то ругался так грязно, будто словами можно было удержать самолёт в небе. Мирослава закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь, а в своей уютной квартирке, взятой в ипотеку под конские проценты. Но ничего не выходило.

Ей всего двадцать пять, она даже толком не пожила… Разве можно так рано умирать?

Затем случилась вспышка, разорвавшая мир пополам, и сознание Мирославы погрузилось в чёрную пустоту.

Тряхнув головой, девушка снова огляделась. Это место не было похоже на больницу. Как и те двое, что только что вышли, совсем не походили на врачей.

Она опустила взгляд и замерла, уставившись на собственные руки. Что с ними стало? Пальцы все такие же тонкие, но с обломанными ногтями, и кожа — грубая, с красными трещинами. На запястье синяк. На костяшках — ссадины, будто она не с кистью всю жизнь работала, а пахала в поле.

Мирослава машинально потянулась к голове и нащупала тяжёлую, спутанную массу. Волосы были намного длиннее, чем она помнила. Давно не мытые, сбившиеся в колтуны, они пахли дымом и старой шерстью.

Девушка попыталась сглотнуть, но ничего не вышло. Сухость сдавила так, что на глазах выступили слёзы. В этот момент снова раздался скрежет входной двери. Повернув голову, Мирослава увидела на пороге молодого рыжего парня в старом кафтане. Лицо с оспинами, жидкая бородёнка с усами, во взгляде — усталое равнодушие.

— Воды… — едва шевеля языком, прохрипела девушка.

— Полегчало, значит? — Взяв с подоконника деревянный ковш, он приблизился к Мирославе и протянул его ей. — По глоточку пей, водица студёная. Вдруг сызнова хворь нападёт?

Девушка маленькими жадными глотками быстро осушила весь ковш до дна. Сухость отступила, дышать стало легче. Наблюдавший за ней парень отвёл взгляд, словно ему было неловко на неё смотреть.

— Прости, сестрица, — после небольшой паузы сказал он. — В этом доме тебе больше оставаться нельзя. Нечем мне тебя кормить. Сгинешь со дня на день. А у посадского сынка… сыто жить будешь. В тепле да неге. Ну и что, что народ про него молвит, будто он людей своих побивает. Ты, главное, ласкова с ним будь.

Глава 2. Уроки истории

Парень говорил странно. Мирослава понимала каждое слово в отдельности, но когда они складывались в предложения — смысл ускользал.

Кто он такой, чтобы называть ее сестрицей? Что за «посадский сынок»? С кем ей нужно быть ласковой и почему?

Спросить, однако, не вышло. Дверь снова отворилась, впуская в помещение холодный воздух. Вошли двое мужчин, на вид намного старше стоящего рядом с Мирославой парня. У одного был сизый, размером с крупную картофелину нос, у второго — маленькие, прищуренные глазки и густая черная борода до середины груди. Ничего более жуткого девушка в жизни не видела.

Оглядев Мирославу так, как обычно на рынке разглядывают товар, мужчины многозначительно переглянулись.

— И впрямь ладная у тебя сестрица, Ждан, — довольно крякнул носатый. — Глазища… эх. Отмыть, откормить — хоть самому в женки бери.

— Куда уж тебе, Горыня? Семеро по лавкам. А банька бы ей не помешала, — согласился бородач. — Девка видная. Не зря Кривда, посадский сынок, глаз на нее положил.

Бородач отстегнул от пояса небольшой мешочек и бросил его парню. Тот поймал на лету и мгновенно взвесил на ладони. Тяжеловато. Серебро приятно холодило кожу через тонкую ткань. Глаза заблестели от радости, которую он даже не пытался скрыть.

Двое мужчин прошли в помещение и обступили Мирославу с двух сторон. Подхватили под руки, подняли и повели к выходу. Девушка попыталась закричать, но горло сжало спазмом. Задергалась, но тело было слабым, быстро выдохлась. Да и сил у этих двоих явно больше — сопротивляться бесполезно. Вдруг еще оглушат?

Нет, ей нужно было оставаться в сознании, чтобы понять, что здесь, черт возьми, происходит. Кто эти люди? Почему они так странно выглядят? Куда она попала?

— Не бойся, девка, не обидим, — бросил на ходу тот, что звался Горыня.

Слова вроде успокаивающие, но в голосе не чувствовалось ни капли тепла.

Подбежавший парень накинул на плечи Мирославы тот самый вонючий мех, которым она укрывалась, лежа на лавке. В карман старой шерстяной серой юбки — внезапно сменившей ее строгий брючный костюм — что-то упало. Девушка нащупала холодный металлический обрубок. Вытаскивать не стала — ее как раз вывели за дверь.

Зимний мороз ударил в лицо, как пощёчина. Снег лежал на земле толстым слоем. И это в середине июля? Мирослава не могла поверить собственным глазам.

Двор был бедный: бревенчатая изба, перекошенный забор, сугробы вперемешку с золой, куча мусора у стены, копающийся в нем худой пес. У калитки стояли запряженные старой клячей, видавшие лучшие дни сани.

— Прощай, сестрица, — раздался в спину приглушенный шепот. — Не поминай лихом.

Оборачиваться Мирослава не стала. Ее больше интересовал вопрос — куда ее собираются везти?

В сани девушка села, уже не сопротивляясь. По одному виду этих двух типов было ясно, что церемониться они не станут. Если в избе их худо-бедно сдерживало присутствие того парня, сейчас защитников у нее не осталось. Надеяться можно было только на себя.

Ехали долго. Сани скрипели по насту. Лошадь фыркала, из ее ноздрей вырывался белый пар. Мирослава молча изучала окрестности. Деревенька, в которой они находились, была небольшой, сразу за ней начинался густой хвойный лес.

Мужчины поначалу пытались разговорить спутницу, но, поняв, что ничего не выйдет, махнули рукой и завели свои беседы. Время тянулось медленно. Волнение и головная боль до того измотали девушку, что она невольно задремала.

Когда открыла глаза, сани уже въехали в другую деревню. Побольше и побогаче. Бедные избы здесь сменялись двухэтажными теремами. На широких улицах кипела жизнь.

Впереди показался рынок. Мужики — кто в шубах, кто в тулупах — толпились у лавок, женщины в платках держали корзины.

— Рыба! Рыба жирная!
— Мёд! Пчелиный, густой!
— Соль заморская!
— Меха тёплые. Бери, хозяюшка!

Дым от жаровен стлался низко. Пахло кислой капустой и горячими лепёшками. На прилавках чего только не было: бочки, связки сушёных трав, деревянные ложки, горшки, свечи, вязанки лука, ткань, мотки ниток. Одним словом — всего, чего Мирослава и представить не могла.

Сердце девушки заколотилось так бешено, что стало больно.

Это определенно не спектакль, не реконструкция. И даже не сон после аварии.

В голове всплыли незамысловатые сюжеты любовных романов, которые она часто читала перед сном: попаданки в новые миры, вторые шансы для злодеек, «умереть и проснуться в чужом теле».

Они ее, конечно, забавляли, помогали расслабиться. Но вот желания самой оказаться в шкуре этих героинь у девушки никогда не было.

Не любила она потрясения. Ее жизнь была до радостного скучной, расписанной на годы вперед. Сначала карьера, приумножение доходов, к годам тридцати можно будет выйти замуж и завести ребенка.

А теперь…

Она сошла с ума? Или действительно умерла в той авиакатастрофе и попала… куда? Судя по людям и антуражу — это какое-то славянское средневековье. Знала бы в свое время, что пригодится, не прогуливала бы уроки истории.

Глава 3. Побег

Мирославу резко накрыла паника, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Несмотря на то что ее со всех сторон окружали люди, девушка ощущала себя запертым в клетке зверем.

Зажмурившись, она попыталась применить давно забытую технику из курсов по управлению стрессом.

«Вдохнуть через нос, мысленно считая до четырех. Задержать дыхание на счет семь. Выдохнуть через рот на счет восемь».

Холодный воздух обжег легкие. Шум рынка на мгновение отступил, превратившись в глухой фон. Стук сердца чуть замедлился. Живот уже не так болезненно сжимался.

Разглядывая представленные в лавках товары, спутники Мирославы не заметили ее состояния.

— …Пушнина здесь, молвят, добрая, — заговорил бородатый, кивая в сторону длинного ряда, где на жердях висели шкуры — рыжие, серые, черно-бурые. — Останови сани, поглядим.

Носатый одобрительно хмыкнул и дернул вожжи. Кляча, фыркнув, послушно остановилась перед лавкой с мехами. Мужчины, кряхтя, выбрались из саней и привязали лошадь к столбу. На лежащую с закрытыми глазами, бледную как смерть Мирославу лишь мельком взглянули и махнули рукой.

В девке едва душа держится. Куда ей деваться?

Мирослава, между тем, затаилась. Послушно следовать за этими торговцами людьми в ее планы изначально не входило. Сначала думала вывалиться из саней в сугроб и дать деру. Но тут подвернулся удобный случай. Если затеряться в толпе, ее точно не отыщут. А как все утихнет, найдет кого-нибудь и попросит о помощи.

Не в каменный век же попала. Свет не без добрых людей. Не оставят в беде.

Стоило Мирославе выскользнуть из саней, как адреналин ударил в голову — слабость в ногах исчезла, сил прибавилось. Не думая, не рассчитывая, действуя на голом инстинкте — она скинула с плеч тяжелый мех и рванула вперед по утоптанному снегу.

Юбка мешалась, спутанные волосы хлестали по лицу. За спиной раздался злой окрик:

— Эй! Куда?! Держи ее!

Шум рынка обрушился на Мирославу со всех сторон. Мелькали хмурые и любопытные лица. Кто-то отшатнулся, кто-то протянул руку, чтобы остановить, но она успела проскочить мимо. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сделалось прерывистым, закололо в боку.

Ослабленные болезнью и недоеданием ноги быстро сдались. Через несколько десятков шагов девушку нагнал тяжелый топот. Чья-то жилистая рука вцепилась в ворот ее рубахи и грубо дернула назад — так резко, что Мирослава чуть не задохнулась.

— Тише ты, бешеная! — зло прошипел Горыня. — Ишь, распрыгалась! Мы ее к жениху почетному везем, а она…

Говорил он достаточно громко, чтобы стоящие рядом уняли свое любопытство и не вмешивались. Однако Мирослава молчать не собиралась.

— Вы — торговцы людьми, — закричала она во всю мощь своих горевших легких. — Хотите продать меня какому-то Кривде…

Договорить ей не дали. По затылку пришелся оглушающий удар — не кулаком, но чем-то твердым, ребром ладони или костяшками. Искры брызнули из глаз, мир поплыл. Рука Горыни вцепилась ей в волосы и дернула так, что боль пронзила, как молния. Слезы хлынули ручьем.

Подгоняя, Мирославу толкнули в спину. Девушка споткнулась о брошенный на землю короб, потеряла равновесие и полетела вперед. Уже готовясь упасть на смесь снега и грязи, она вдруг врезалась в крепкую, как дубовый ствол, мужскую грудь.

Руки, обхватившие ее предплечья, были сильными, пальцы — шершавыми, в мозолях. От незнакомца пахло морозной мятой и чуть горьковатым костровым дымом. Этот запах на мгновение наполнил сердце девушки надеждой.

Все еще оглушенная, с пульсирующей в затылке болью, она инстинктивно вжалась в новую опору и медленно подняла голову.

Мужчина был до того высоким, что макушка Мирославы едва достигала середины его груди. Широкоплечий, в добротном, но не новом кафтане. Лет тридцати, не больше. Мужественное лицо покрывала недельная щетина. Выбившиеся из-под меховой шапки и спадавшие на лоб пряди волос были цвета спелой пшеницы. Взгляд — тяжелый, исподлобья. Глаза цвета холодного янтаря. Такие она видела лишь однажды, по телевизору, в документальном фильме о жизни волков.

Взгляд незнакомца скользнул по ее лицу и тут же устремился к замершему в паре шагов Горыне. В нем не было ни гнева, ни удивления, ни любопытства. Одна лишь настороженность.

Мирослава вдруг ясно поняла: если сейчас промолчит, ее вернут похитителям. Вцепившись пальцами в грубую одежду, она едва слышно взмолилась:

— Спасите… Пожалуйста… Не отдавайте меня им.

Казалось, на эти слова ушли все ее силы. Шум рынка — смех, крики, лай собак — отдалился, будто ее накрыли стеклянным колпаком. Лицо мужчины с волчьими глазами расплылось, стало нечетким, как образ в запотевшем зеркале. А потом его и вовсе поглотила тьма. Или ее?

Глава 4. День сурка

Первое, что увидела Мирослава, распахнув глаза, — были потемневшие от копоти бревенчатые стены и потолок. Спина ныла от жесткой лавки под ней. Сверху, вместо одеяла, был наброшен пропахший сыростью свалявшийся мех.

Сердце сжалось от страха. Неужели она попала в какой-то адский день сурка? Такая же нищая изба, как та, в которой она очнулась в первый раз. Сейчас дверь откроется и появятся те двое похитителей.

Девушка долго лежала не шевелясь, пытаясь унять подкатывающую к горлу тошноту и головокружение. Наконец, устав ждать, медленно привстала на локтях и огляделась еще раз.

Всё так, да не так. Эта изба была еще беднее, чем та, откуда её увезли. Между брёвен зияли крупные щели, сквозь которые с улицы тянуло морозом. В комнате, кроме лавки, на которой она лежала, стоял лишь сундук с покосившейся крышкой, да грубо сколоченный стол, одна ножка которого была короче других. Окно, затянутое желтым мутным бычьим пузырем, пропускало мало света и отчаянно дребезжало при каждом порыве ветра.

Сидеть и гадать, принадлежит ли эта нищая лачуга тем двум похитителям, было бессмысленно. Стиснув зубы от ломоты во всём теле и тяжести в будто залитой свинцом голове, Мирослава, постанывая, словно столетняя старуха, попыталась встать.

В глазах потемнело, ноги подкосились. Девушка покачнулась, уже готовясь встретиться с полом. Но ее вдруг резко подхватили сзади под мышки.

Сильные руки удержали её от падения и тут же отпустили. Обернувшись, Мирослава встретилась взглядом с тем самым желтоглазым незнакомцем, в которого врезалась на рынке. Ноздрей коснулся уже знакомый запах зимней мяты.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Лицо мужчины походило на маску — ничего не выражало. А в глазах Мирославы, помимо замешательства, можно было различить слабую искру любопытства.

На незнакомце была простая рубаха из грубой шерсти и темные штаны, заправленные в поношенные юфтевые сапоги. Светлые, пшеничного оттенка волосы были не короткими, но и не длинными. Мужчина стягивал их на затылке простым кожаным ремешком, но несколько непослушных прядей спадало на лоб. Кожа смуглая, загорелая, будто он много времени проводил на солнце. Взгляд тяжёлый — как у человека, который повидал в жизни слишком много, но мало говорил. Не красавец в классическом смысле, но с такой сильной мужской энергетикой, что в груди невольно возникало трепетное волнение.

— Как я тут очутилась? — первой прервала напряженную тишину девушка, отводя взгляд.

Мужчина отошёл на пару шагов, увеличивая разделявшее их расстояние.

— Вчерась с торгу тебя принес, — ответил он низким и хриплым, как скрип несмазанных петель, голосом.

Вчера? Неужели она проспала целые сутки?

На лице Мирославы ясно читался шок.

— А те двое… просто так меня отпустили? — нахмурилась она.

— Куда им было деваться? — невесело усмехнулся незнакомец, и в уголках его жёлтых глаз появились мелкие морщинки. — На твои крики сбежалась дружина, народ окружил. Паршивые псы дали деру в лесную чащобу. А ты повисла на мне, как тряпичная кукла. Пришлось забрать. Не бросать же на морозе.

Девушка поморщилась. Заметив это, мужчина слегка нахмурил светло-русые брови.

— Болит что?

— Нет, просто голова немного кружится, — ответила Мирослава.

О том, что это, скорее всего, из-за голода, упоминать не стала. Изба бедная, кто знает, есть ли тут вообще что-то, чем можно набить желудок?

— Ежели так — путь свободен, — бесстрастно пожал он плечами и кивнул на входную дверь. — Можешь идти, удерживать не стану.

Его слова застали девушку врасплох. Мирослава задумалась.

Это был не привычный ей мир с правами человека, социальной поддержкой и государственными службами, куда можно обратиться в любой момент. Здесь одинокой молодой женщине — без рода, без племени, без «крыши» в виде семьи или мужа — уцелеть почти невозможно. Её просто раздавят, как букашку.

И ещё: тут наверняка существуют свои порядки, учёт, то же «холопство». Без документов, сообщавших, кто она и откуда, её в лучшем случае сочтут беглянкой.

Вывод напрашивался сам собой: сейчас, в этом состоянии, с пустыми карманами и полным незнанием местных законов, в одиночку ей не выжить.

Оставался только этот мужчина.

Пусть они не знакомы. Но он спас её и принес к себе домой. Не ради выгоды – просто потому, что не смог бросить в беде. А сейчас, не воспользовавшись её беспомощностью, предлагал уйти. Немного пугающий, но на откровенного злодея не похож. Жить в продуваемой ветрами бедной избе всё равно лучше, чем в первую же ночь замерзнуть в канаве, даже не успев понять, куда и зачем попала.

«Сначала закрепиться. Обжиться. Потом уже глазами смотреть да ушами слушать, разбираться, что к чему»,— решила про себя Мирослава, чувствуя, как внутри что-то сжимается от страха, но тут же выпрямляется от фамильного упрямства.