Высший пилотаж

1 глава "Наша первая встреча"

Мия
Одно короткое событие может полностью перевернуть твою жизнь верх дном. Я это поняла, когда увидела на черном ночном небе несколько красных мигающих огоньков. Зрение не позволяло разглядеть, что это, но они петляли, точно лазерные указки. Смотришь на них – и кажется, будто вот-вот прыгнет котенок. И, судя по тому, что возле входа в клуб застыла, уставившись вверх, только я, я и была этим котенком – глупым, наивным, но бесконечно очарованным.
Влажный февральский воздух оседал на ресницах ледяной крошкой, заставляя щуриться, но я не могла отвести взгляд от этих пылающих огней. Где-то глубоко внутри, под слоем привычной застенчивости и правильности, шевельнулось смутное предчувствие: эта ночь изменит все.
Пока я заворожённо смотрела в небо, широкоплечий охранник на входе уже открыл нам с Дженни дверь, и подруга настырно потянула меня в темный вестибюль, где горела лишь тусклая желтая лампа в углу. Мы скинули куртки и перешли за алую шторку, где уже творился настоящий кавардак. Да и чему удивляться - сегодня тут собралась половина города по случаю Дня Святого Валентина. Удивительно, как люди стремятся продемонстрировать свою любовь. Целующиеся парочки повсюду, которых вряд ли смущает скопление народа вокруг. Если бы не Дженни, я не пришла бы сюда. Одинокое пребывание в подобном месте равноценно унижению для нее. Зато это неплохой шанс «подцепить» кого-то. Чем она, в принципе, и занялась в первые секунды нашего визита. Ее красное платье было точь-в-точь красная тряпка для быков. Даже сосчитать не смогла, сколько парней вилось вокруг нее. Ее бедра тут же стали вырисовывать восьмерки, приковывая все взгляды. Я же осталась в стороне, сливаясь с белой стеной, чему не могла не радоваться. Я всегда чувствовала себя гадким утенком среди таких лебедей, как Дженни. И дело далеко не во внешности, а в умении, с которым она носила эту внешность, будто доспехи. Во мне не горело того пламени, что испепеляет стыд и приковывает взгляды. Наверное, поэтому у меня никогда и не было близких подруг – со мной, тихой и правильной, им было просто скучно.
- Мия, улыбнись хоть! К тебя вид, будто ты на похороны пришла, а не на праздник любви! – Крикнула Дженни, крутясь перед очередным парнем.
Я перевела взгляд с подруги на парня, который откровенно пялился на ее декольте.
- Джен, мне кажется, твоей улыбки на двоих хватит. А моя скромность хотя бы позволяет этому молодому человеку иногда отводить взгляд от твоей груди и моргать, чтобы глаза не пересохли, - спокойно, но с откровенной иронией ответила я.
Охранник подошел к окну возле меня и распахнул створку, впуская свежий холодный воздух. Ветер тут же окутал тело до мурашек. Все, кроме меня, почувствовали прилив энергии. Я же ощутила, как мои зубы стали отбивать чечетку. Оборки короткого платья то и дело взлетали, на миг демонстрируя ажурную часть моих чулок. Это вряд ли выглядело соблазнительно, скорее смешно, так как руки в панике шлепали по бедрам со всех сторон, пытаясь удержать непослушную ткань. Я не стремилась выставлять на показ то, что по всем правилам должно быть скрыто.
- Мия! – вспомнила обо мне подруга. От ее голоса, усиленного близостью, заложило ухо. – Почему ты не танцуешь? Ты же обожаешь эту песню!
- С чего ты взяла? – крикнула я в ответ, но мой голос потонул в басах, словно камень, брошенный в бушующее море.
- Разве нет? Мне казалось, я слышала ее в твоем плейлисте. Наверное, перепутала. Все равно пойдем!
Дженни потянула меня за руку, но я встала в стойку, впиваясь каблуками в пол.
- Не танцую, - буркнула я, но Дженни уже тащила меня в гущу. – Я вообще не понимаю эту музыку. Она… оглушает. Не слышно себя.
Дженни закатила глаза:
- О господи, Мия, ты как будто не танцевать, а диссертацию защищать пришла. Просто выключи голову!
- Легко сказать, - пробормотала я, но ее слова застряли где-то внутри. Выключить голову…
- Кстати говоря, - подруга лукаво подмигнула, - посмотри наверх. Ну посмотри же!
Я нехотя подняла свой взгляд и увидела на втором этаже компанию молодых парней. Только в тот момент услышала их громкий смех, который странным образом заглушил музыку в моей голове. По центру, опираясь на металлическую перекладину, стоял молодой мужчина. Верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, обнажая военный жетон. Между пальцев тлела сигарета, про которую, казалось, он давно забыл. Милое озорство оживляли его черные глаза миндалевидного разреза, широкие изогнутые брови, длинные ресницы и влажный блеск. Но острые скулы придавали лицу мужественность.
Заметив, что я разглядываю его, он тут же растянул губы в широкой улыбке, белоснежные зубы сверкнули в полумраке. Улыбка была адресована мне. Лично мне. И от этого осознания мои щеки полыхнули таким жаром, что, наверное, засветились в темноте, как два маяка.
- Это военные летчики! – пыталась перекричать музыку Дженни, ее голос прорвался сквозь мое оцепенение. – Только прилетели, и им дали отгул! Красавцы! Меня аж в жар бросило! Посмотри на этого! Боже, я бы с таким и в постель, и в разведку!
- И как ты это все узнала? – спросила я, все еще не в силах оторвать взгляд от компании наверху.
- Бармен рассказал, - Дженни невинно улыбнулась. – Он как только пришел, с тебя глаз не сводит!
- С меня? – выдохнула я, и в груди что-то странно екнуло. Сердце, до этого отбивавшее ритм паники, вдруг забилось ровнее, но сильнее.
- Почему тебя это удивляет? – Подруга сильнее сжала мои пальцы и потянула на себя, заставляя прокрутиться под ее рукой. Юбка снова взлетела вверх. – Ты красотка! И… В чулках?! О, Боже! Сам Бог велел тебе сегодня найти парня! Это судьба, Мия, слышишь? Судьба!
- Дженни… - смущенно обронила я, поправляя юбку, ведь одного только упоминания о чулках хватило, чтобы привлечь много мужского внимания. – Прошу тебя, не кричи так…
- Тогда пей и быстро на танцпол, - Дженни протянула мне свой коктейль непонятного голубого оттенка. – Пей, или через микрофон приглашу к нам того красавчика с верхнего яруса. Вот прямо сейчас пойду к диджею. Ты меня знаешь, я сделаю это.
Подруга знала прекрасно, как взять меня на слабо. Я ненавидела быть в центре внимания, а ее угроза была реальнее атомной бомбы. Дженни была способна на любую авантюру, особенно если ей казалось, что она «помогает устроить подруге личную жизнь». Не думаю, что она воплотила бы свои угрозы в жизнь, если бы я продолжила упираться, но я просто не знала, что от нее ожидать. А вдруг? Вдруг ей взбредет в голову еще более дикая мысль? Схватив стакан, я осушила его за несколько глотков, не чувствуя вкуса, только холод и обжигающую сладость, стекающую по горлу.
На мое удивление, вкус оказался достаточно приятным, и в нем совсем не ощущалось алкоголя, хотя грудь обдало теплом – приятным, разливающимся от желудка по всему телу, расслабляющим зажатые мышцы.
- У-у-у!!! Умничка! А теперь распусти этот несуразный хвост! – Она сдернула с моих волос резинку, захватывая прядку и заставляя меня пискнуть от боли. – Ой, прости… Но так правда лучше. Поверь мне. С распущенными волосами ты выглядишь… опасной. В хорошем смысле.
Длинные волнистые локоны обрушились на плечи, но вскоре порыв ветра растрепал их в разные стороны. Теперь я просто не знала за что хвататься: ловить ли юбку или убирать с лица волосы, прилипшие к блеску на губах. Руки метались в панике, делая все одновременно и оттого – совсем ничего.
- Я выгляжу глупо… - простонала я.
- Просто расслабься. Позволь этой чертовой юбке слегка приоткрыть бедра - она ведь не задерется до груди. Пускай волосы летают. А ты просто танцуй, милая. Танцуй… - Дженни говорила это с какой-то странной, почти материнской нежностью, которая так не вязалась с ее образом хищницы.
Последнее слово звучало уже приглушенно - в этот момент подруга подхватила за галстук проходящего мимо официанта и повела его за собой, точно собачонку. И он послушно пошел, по дороге избавившись от подноса с пустыми стаканами, даже не взглянув на упавшую посуду.
Я осталась одна. Стояла у стены, чувствуя себя нелепо и беззащитно. Но алкоголь, пусть и слабый, уже сделал свое дело – страхи притупились, зажатость уходила. В голове звучал голос Дженни: «Просто танцуй». Я снова посмотрела наверх. Он все еще смотрел на меня. Теперь не улыбался, а просто наблюдал – спокойно, внимательно, будто изучал. И в его взгляде не было той хищной оценки, которую я чувствовала на себе от других мужчин. Только… любопытство.
Это был вызов. Вызов самой себе. Все и так уже смотрели на меня. Чего бояться? Что терять? Я шагнула вперед, навстречу вихрю из танцующих людей. Тела толкали меня, руки касались, но я уже не замечала этого. Я пробиралась в самую гущу, туда, где ритм ощущался не только слухом, но и каждой клеточкой тела.
И вдруг я перестала ловить юбку. Позволила ветру играть ею. Закрыла глаза, и музыка наконец перестала быть угнетающей – я уловила в ней скрытую мелодию, волну, которая понесла меня. Я больше не контролировала движения – тело само знало, куда плыть. Я растворилась в этом потоке, в этом ритме, став частью чего-то большего. Став свободной.

2 глава "Каждый миг с тобой"

Чон
Женщины наделены невероятными способностями, даром выражать свои эмоции и чувства без красноречивых фраз. Сладостные перепады в голосе, позволяющие угадать флирт, плавные движения, улыбка, а главное взгляд. Блеск в глазах не может обмануть ни одно сердце. Он позволяет взглянуть в самую глубину души, затрагивая сердце своей искренностью. Ты погружаешься в него с головой, и вот ты уже в безвоздушном пространстве, на дне безмолвной бездны любви.
- Эй! Ау, есть кто в кабине пилота? – друг постучал по стойке штанги, и металл отозвался глухим звоном.
Я осознал, что просто лежу в своих раздумьях, совсем позабыв, что собирался делать подход. Штанга застыла на упорах, гантели валялись рядом. Не знаю, сколько прошло минут. Время вокруг меня замедлилось, как сироп, и только образ Мии в голове был четок и ярок.
– Ты где пропадаешь уже неделю? – Тэ присел на соседнюю скамью, вытирая шею полотенцем. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало смесь любопытства и легкого раздражения. - По ночам не возвращаешься в общагу, да и когда рядом, тебя точно и нет.
- Я был с девушкой… - протянул я, прикрывая глаза и наслаждаясь, как мой мозг мгновенно начинает снова проецировать изображение Мии. Ее улыбку, ямочки на щеке, то, как она смеялась, запрокинув голову, когда ветер трепал ее волосы. – С самой невероятной и ослепительной девушкой… - я сделал жим, и штанга взлетела вверх, будто была набита пухом, хотя вес был далеко не детским.
- Так хороша? – брови Тэ недоверчиво сдвинулись на переносице. Он никогда не верил в романтику, считал все эти «бабочки в животе» глупой выдумкой тех, кому нечем занять голову.
- Я даже не могу объяснить насколько, - я сел на скамье, поворачиваясь к нему. - Кажется, я влюблен по уши, дружище. Это не похоже ни на что, что я испытывал раньше. Она как… как будто я всю жизнь летал в облаках, а теперь впервые увидел небо. Понимаешь?
Тэ лишь бессмысленно хмыкнул и отвернулся, делая вид, что рассматривает тренажеры. Он не отличался особой сентиментальностью и любовью к длительным отношениям. Девушки не задерживались у него больше, чем на неделю. Они ему попросту надоедали, как игрушки, с которыми наигрался. Я же считаю, что он просто еще не встретил ту самую, которая проложит путь через каменную броню к его сердцу. Но сейчас я был слишком счастлив, чтобы спорить.
- Знаешь, когда она смотрит на меня, кажется, я забываю собственное имя, - продолжал я, не в силах остановиться. Слова лились сами, как вода из прорванной плотины. - Ее брови всегда немного приподняты, будто ее удивляет все в этом мире. Она смотрит на обычные вещи так, словно видит их впервые. И я рядом с ней тоже все вижу по-новому.
- Так тебя в телефоне и записать? Безымянный? Удобно, - Тэ хмыкнул, но в его голосе не было злости, только привычная колкость. - Пропал без вести, искать нечего, имени нет.
- А как целуется… - я не слушал его, продолжая грезить наяву. - Губы мягкие… А как пахнет ее кожа… Там смесь клубники и чего-то такого… свежего, как утро после дождя.
- Хорош. Меня сейчас вырвет от этих подробностей, - Тэ скривился, закатывая глаза.
Он шагнул в самый дальний угол спортивного зала к турнику и тут же ловко подпрыгнул на него, цепляясь за самую верхнюю перекладину. Он вроде ниже меня, а прыгает, как кузнечик. Ушел он туда, судя по всему, чтобы не слушать мои рассказы. Но меня это не остановило, я продолжил рассказ о женщине, которая скоро введет меня в кому ароматом своих духов. Тэ тяжело пыхтел, то ли от подтягиваний, то ли от того, что хотел вырубить меня, но пытался удержать себя в руках.
- Она иногда так смотрит, что у меня перехватывает дыхание, - я говорил, глядя в пространство перед собой, где, казалось, все еще витал ее образ. - Не помню, чтобы когда-либо испытывал подобное. Даже в детстве, когда мы впервые увидели самолеты, - я покосился на Тэ, но тот продолжал методично подтягиваться. - Необычная встреча… Я не особо ставил на этот город. Даже не подозревал, что найду тут родственную душу. Думал, после командировки улечу со всеми обратно в родной город, но теперь точно нет. Останусь тут и женюсь. – Я произнес это и сам удивился, как легко сорвалось с языка это слово, которое раньше вызывало у меня только страх.
Тэ спрыгнул с турника, приземлившись мягко, как кошка. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел не насмешку, а что-то другое. Может быть, даже легкую зависть или непонимание.
- За вылет через месяц вроде обещают неплохие деньги, - добавил я, словно оправдываясь. - Прилечу и куплю ей кольцо с самым большим бриллиантом в ювелирном магазине. Чтобы все знали, что она моя.
- Она тебе сразу счета за коммунальные услуги предоставила или ты сам додумался, что пора жениться? – Тэ скрестил руки на груди, прислонившись к шведской стенке.
- Я женюсь, - повторил я твердо, глядя ему прямо в глаза. – И хочу, чтобы ты был моим шафером.
Тэ замер. Он смотрел на меня оценивающим взглядом пилота, будто видя перед собой неопознанный летающий объект, который только что нарушил все законы физики.
- Ты серьезно? – спросил он уже без тени издевки.
- Абсолютно.
Тэ лишь медленно покачал головой, а в его глазах мелькнуло что-то вроде: «Ну, приехали».
- Я в душ, - холодно проговорил Тэ и, сорвав полотенце с турника, резко развернулся и чуть ли не бегом направился к выходу, словно сбегал от чумы. Но проходя мимо меня притормозил и шлепнул полотенцем по голове, пытаясь вывести из ступора.
Я уже привык к нему. В его характере бывают просветы, но они не столь часты. Мы знакомы уже лет двадцать, наверное. Мне было одиннадцать, когда я увидел новых соседей, которые и привезли мне будущего лучшего друга. Его отец был боевой офицер, а мать обычной домохозяйкой. Мы быстро нашли общий язык и стали братьями, которых не связывают кровные узы. Часто бегали на местный аэродром и смотрели, как тренируются пилоты. Конечно, если нас не поймают. Если же нас все же ловили, то за уши уводили с военной территории. В худшем случае рассказывали нашим родителям. Ох и отхватывал же Тэ от отца, который в свою очередь получал нагоняй от своего начальства. Однажды, в обычный день, я пришел на место встречи, чтобы снова отправиться с другом на аэродром, но Тэ не пришел. Я просидел больше часа, после чего решил отправиться к нему домой. Дверь мне открыла его мать, на которой не было лица. Она была слишком бледна и слаба, чтобы долго стоять около двери, поэтому открыв мне, она тут же шагнула в гостиную и приземлилась на старый скрипучий диван. Я поднялся в комнату друга и увидел его, сидящего на полу возле своей кровати. Он обнимал свои ноги руками, утыкаясь лицо в колени, и громко всхлипывал. Тогда я не решился прерывать его страдания и интересоваться случившимся, лишь просидел рядом, слегка похлопывая его по спине. Лишь прорыдавшись, Тэ поднял на меня заплаканный глаза и заявил, что его отец погиб на боевом вылете. Привезли тело через пару дней в цинковом гробу. Похоронили его со всеми почестями. Помню, был оркестр, летчики стояли строем и отдавали честь, когда покойного проносили мимо них, и плач, всюду плач и рыдания. Когда мы закончили школу, поступили вместе в военное училище и стали летчиками, причем первоклассными, лучшими в своем выпуске. Заключили контракт и летаем теперь по всему белому свету, куда рукой покажут. Не самое благородное дело, но платят неплохо.
Дверь захлопнулась, отрезав от меня звук его шагов. Тишина в зале сгустилась, и я снова оказался наедине с ней. Вернее, с ее призраком, который теперь заполонил собой все пространство между тренажерами. Я улыбнулся. Пусть Тэ считает меня сумасшедшим. Возможно, я им и стал. Но это было самое прекрасное безумие в моей жизни.

3 глава "Между небом и землей"

Мия
Услышав будильник, Чон несколько раз зевнул, одной рукой взяв свой телефон, а другой обнял меня, притягивая к своему телу так плотно, что я почувствовала каждый мускул его торса, каждую выпуклость давно известных шрамов. Он собирался поцеловать меня в шею, но от его дыхания стало щекотно, и я рефлекторно поежилась, подставляя ему лоб – на чем он и запечатлел утренний, легкий, как пух, поцелуй.
Я резко открыла глаза и на секунду застыла, дезориентированная. Серый утренний свет выхватывал из полумрака знакомые очертания: линию его плеча, изгиб брови, темные ресницы, теперь приподнятые, потому что он смотрел на меня. Никак не привыкну, что просыпаюсь с ним в одной кровати. Мне точно не верится в это… И каждый раз, смотря на него по утрам, мой мозг кричит мне: «Он тут! Это не сон!». А сердце отвечает трепетным, глухим стуком под ребрами. Месяц, целый месяц этой сказки, а ощущение чуда не притупилось ни на минуту.
- Я не нахожусь в беде, но каждый твой взгляд заставляет мой оргазм выбрасывать лошадиную дозу адреналина… - с тихой, хрипловатой от сна усмешкой проговорил Чон. Его пальцы бессознательно начали выводить круги у меня на плече. – Каждое утро с тобой — это что-то неподвластное описанию. Никогда прежде еще не хотел оставаться в кровати на весь день. И это чувство не угасает уже месяц… Что ты со мной делаешь?
Чон смотрел на меня с вожделением, от чего мое сердце провалилось в желудок, а по спине пробежали знакомые мурашки. Под этим взглядом я чувствовала себя не просто желанной, а единственной в мире женщиной. Это одновременно и пьянило, и пугало.
- Не смотри так… - выдохнула я, чувствуя, как нагревается кожа. Мой голос прозвучал хрипло, выдавая ответное желание, которое я еще стеснялась проявлять.
- Как? – точно издеваясь, переспросил он, приподнимаясь на локти. Его взгляд опустился с моих глаз на губы, задержался там, заставляя их вспомнить вчерашние поцелуи, полные страсти и обещаний.
- Закрой глаза, - потребовала я, пытаясь успокоить пульс глубокими вздохами, которые лишь сильнее поднимали грудь, привлекая его внимание.
Чон откинулся головой на подушку и послушно прикрыл глаза, но по-прежнему продолжал улыбаться. Эта улыбка, такая беззащитная и в то же время полная обещаний, сводила с ума. В ней не было той самоуверенности, с которой он впервые подошел ко мне в клубе. Было что-то новое, интимное, предназначенное только мне.
- Я люблю тебя, - тихо, но четко выпалила я то, что не могла сказать, глядя в эти пронзительные глаза. Признание вырвалось само, из самой глубины души, где копилось это чувство все четыре недели. Его улыбка стала еще шире, веки приоткрылись, пропуская скупую утреннюю искру. Блеск его влажных глаз говорил сам за себя. Это взаимно. Я знала это и так. – Ну… Я же не сказала, открывать их! – попыталась я сделать строгий голос, но он прозвучал как смущенная мольба.
Вместо того, чтобы снова закрыть глаза, Чон резко навалился на меня, прижимая своим тело к матрасу. Мир сузился до него: до запаха его кожи, смешанного с запахом нашей постели, до тепла, от которого таял разум, до бешенного стука его сердца, которое я чувствовала своей грудью.
- Я тоже тебя люблю, малышка… - прошептал губами в миллиметре от моих. Его дыхание смешалось с моим, горячее и неровное. Я закрыла глаза, ожидая главного, настоящего, первого после признания поцелуя.
И в этот миг в дверь застучали. Не просто постучали – в нее вбивали кулак. Непоколебимо, громко, с той настойчивой интонацией, которая не сулила ничего хорошего.
Мы замерли, как в кино на паузе. Его губы так и не коснулись моих. Мгновение абсолютного счастья, хрупкое, как мыльный пузырь, лопнуло, рассыпавшись на осколки реальности.
Стук повторился – уже не просьба, а требование.
- Чон! Ты в курсе, который час?! – раздался голос за дверью, который невозможно было спутать ни с каким другим. Голос, полный холодного раздражения. Голос Тэ. – Учебный вылет через сорок минут, а мы еще не вышли из общаги. Могу поспорить, ты еще даже не в форме. Хочешь, чтобы нас отстранили от вылетов до конца контракта? Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?
Атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Тепло утренней неги будто выморозилась этим стуком и этим голосом. Чон застонал, уткнувшись в мою шею, и я почувствовала, как напряглись все его мышцы.
- Вот черт, - прошептал он с такой досадой, будто рушился не просто день, а целая жизнь. – Я совсем забыл…
Его «забыл» прозвучало как приговор нашему утру. Как самое красноречивое признание в том, насколько сильно я его отвлекаю. И в это же мгновение в сердце кольнула ледяная игла – не от его слов, а от осознания, что за дверью стоит человек, для которого наше счастье – всего лишь досадная помеха в строгом расписании, ошибка, которую нужно немедленно исправить. И, что самое страшное, в его правоте я не сомневалась ни секунды.
Чон тут же принялся быстро собираться. Его движения были точными и выверенными, как будто он не до конца проснулся, но тело помнило каждое действие, отточенное годами службы. Я села на кровати, наблюдая за этим превращением. Мой расслабленный, любящий Чон исчезал на глазах, уступая место пилоту, солдату. Еще минуту назад он был моим. Сейчас он снова принадлежал небу.
Мне нужно было успеть до своих пар, за опоздание на которые мне не поставят зачет автоматом. Это и сподвигло меня одеться быстрее военного с опытом. Я быстро натянула джинсы и свитер, собрала волосы в хвост, но зависла, взглянув, как Чон натягивал темно-синюю форму. Ткань ложилась на его плечи и спину с таким безупречным видом, будто была отлита специально для него. Он застегивал молнии и пряжки с тихим, металлическим шелестом – звуком, напоминающим о том, что его мир состоит из дисциплины, скорости и приказов, а не утренних объятий. На груди его мундира я различала знаки отличия, нашивки. Этот костюм делал его чужим, недосягаемым, частью системы, в которой мне не было места. Он поймал мой взгляд в зеркале и улыбнулся, но улыбка была уже другой – сосредоточенной, готовой к работе, но в ней промелькнула тень извинения за эту спешку, за вторжение внешнего мира.
Не желая его больше отвлекать, я быстро подошла и поцеловала его. Поцелуй получился быстрым, сухим, деловым.
- До вечера, малышка, - обронил он, наблюдая, как я поспешно иду к выходу, надевая на ходу свое пальто.
Запах старого линолеума, мужского пота и еды из столовой ударил в нос, как только я вышла в коридор общежития. Здесь пахло чужой, суровой жизнью, в которой мне, такой домашней и правильной, было неуютно. И тут же я наткнулась на него…
Тэ стоял, прислонившись к стене напротив, скрестив руки на груди. Он смотрел не на дверь, а прямо на меня. Его взгляд был безоценочным и оттого еще более колючим. В нем не было злобы, но не было и тепла. Одна лишь ледяная, профессиональная оценка: «Чужой элемент на охраняемом объекте».
- Пунктуальность – вежливость не только королей, но и тех, кто не хочет создавать проблемы другим, - произнес он ровным, лишенным интонации голосом. В его словах не было прямого оскорбления, но они висели в воздухе, как обвинительный приговор. «Ты - проблема. Ты – причина задержки».
- Я в курсе. И если бы вы, товарищ старший лейтенант, вместо того чтобы дежурить под дверью, пошли и разбудили своего друга по-человечески, мы бы уже давно были на выходе. Претензии – к себе.
Он обжег меня таким взглядом, что я чувствовала себя провинившейся школьницей, которую отчитывает строгий учитель. В этот момент из душевой в дальнем конце коридора вышел парень. Он был мокрый, с полотенцем на бедрах, и, увидев меня, медленно и откровенно присвистнул, оценивающе провожая взглядом с ног до головы. Его губы растянулись в сальной ухмылке.
- Ого, а у нас новые… пейзажи, - растянул он, и его взгляд задержался на моих ногах.
Я почувствовала, как вся кровь приливает к лицу, а затем резко отступает, оставляя ледяную пустоту. Я хотела провалиться сквозь пол, стать невидимкой, исчезнуть. Стыд обжигал кислотой.
Тэ оттолкнулся от стены. Мгновение – и он уже рядом с парнем. Не было никакой бравады, никаких предупреждений. Просто короткое, резкое движение – толчок открытой ладонью в грудь. Толчок такой силы, что парень, ахнув, отлетел назад, споткнулся о мокрый след от своих же ног и шлепнулся на пол, а полотенце сползло с него. В коридоре повисла гробовая тишина, нарушаемая только хрипом ошарашенного парня.
Тэ даже не посмотрел на него. Он повернулся ко мне, но говорил громко, на весь коридор:
- Здесь военная общага, а не мотель.
Его голос был ледяным, но в нем не было и намека на грубость по отношению ко мне. Он защищал меня от чужих взглядов, пусть и своими грубыми, армейскими методами. Это было… неожиданно.
В этот момент дверь открылась, и вышел Чон, уже в полной экипировке. Он замер, оценивая картину: я, бледная и прижавшаяся к стене, его друг, стоящий в боевой стойке, и парень, поспешно наматывающий полотенце на пояс. По лицу Чона промчалась буря эмоций: удивление, понимание, досада.
Тэ встретился с ним взглядом и бросил уже откровенно ледяным тоном:
- Я говорил тебе. Военная общага – не место для девушки.
Он бросил последний взгляд, в котором было все: и упрек, и предостережение, и глухое раздражение, но также и что-то другое, что я не могла распознать. Какая-то странная, затаенная боль. Затем развернулся и зашагал по коридору к выходу, его тяжелые ботинки отбивали четкий, безжалостный ритм. Чон сжал губы, его челюсть напряглась. Он кивнул мне, словно говоря: «Прости. Позже объясню». И, не в силах ничего изменить, бросился вдогонку за Тэ, навстречу своему долгу, оставив меня одну в этом враждебном, пахнущем чужим мужским миром коридоре, под тяжелым, осуждающим взглядом того парня в полотенце.
Я стояла, вжавшись в стену, пока звук их шагов не растворился в гуле утра. Парень в полотенце шмыгнул в свою комнату, бросив на меня уничижительный взгляд. Я сделала шаг, и ноги подкосились. Не от страха. От стыда. От ясного, как этот утренний свет из окна в конце коридора, понимания: Тэ был прав. Абсолютно и бесповоротно прав. Я здесь чужая. И мое присутствие создает проблемы не только Чону, но и всем вокруг.

4 глава "Обещание"

Мия
Я ждала его долго. Сначала просто сидела на кухне, пила уже остывший чай и смотрела на темное окно, в котором отражалась я сама – растрепанная, с кругами под глазами, но с застывшей на губах глупой улыбкой. Потом перебралась на диван, включила телевизор без звука и наблюдала за мелькающими картинками, не видя их. Тело ныло от усталости, но сон не приходил – внутри пульсировало нервное ожидание. Каждый шум за дверью заставлял сердце подпрыгивать и замирать.
Даже не знаю в какой момент, но заснула крепким, тяжелым сном без сновидений. Проснулась я от мощного толчка, не сразу сообразив, что это мое тело откликнулось на громкий стук в дверь. Ритмичные удары отдавались в сердце беспокойством. Но в то же время я поймала себя на мысли, что на моем лице расцвела улыбка. Я знала, что пришел Чон.
Быстро подскочив на ноги, я поправила распахнувшийся халат, пригладила ладонями спутанные волосы и ринулась к двери, словно боялась, что он вот-вот развернется и уйдет, растворится в предрассветной мгле, как мираж. Он стоял на пороге, оперевшись рукой на дверную раму, с фирменной обольстительной улыбкой, глядя на меня исподлобья. Чон прикусил нижнюю губу, скользя взглядом по моим растрепанным волосам и бежевому халату, струящемуся по телу своими шелковыми волнами. Этот мужчина способен заставить меня краснеть, даже не говоря ни слова. Сейчас его глаза говорили за него: они говорили о голоде, о тоске, о том, как долго тянулся для него этот день без меня.
После пары секунд молчаливого обмена взглядами я не сдержалась и кинулась к нему, обхватывая широкие плечи руками. Подхватив мое тело, Чон усадил меня на своих бедра, заставил обхватить ногами его талию и шагнул в квартиру. Закрыл за собой дверь легким толчком ноги и зарыл пальцы в моих волосах на загривке, устремляясь к моим губам. Он жаждал наверстать все, что мы не успели прошлым утром, все, что он пропустил этой ночью. Но эта напористость была настолько непривычной, что мозг отчаянно искал подвоха. В его поцелуе чувствовалась не просто страсть, а какая-то лихорадочная спешка, будто он пытался уместить в остаток ночи целую вечность.
Чон положил меня на кровать с нежным трепетом и навис сверху. Он смотрел только в мои глаза, хотя его тело было напряжено от осознания, что мои руки развязывают пояс халата. Его губы нашли мои не в жадном притяжении, а в бесконечном, нежном вопросе. Он снимал с меня халат медленно, словно разворачивал драгоценный камень. Его ладони скользили по коже, зажигая не огонь, а мягкое, разливающееся тепло. Я сама потянулась к нему, позволив рукам исследовать рельеф его спины, чувствуя, как под ладонями играют мышцы. Это была не страсть, сметающая все на своем пути. Это было медленное, сознательное погружение в океан доверия, где мы были друг для друга и якорем, и парусом. Мы растворялись друг в друге постепенно, без спешки, стирая границы, пока не осталось только это – плывущее чувство полета в теплой тишине, под надежной защитой его объятий.
Тишину нарушало только наше синхронизировавшееся дыхание и далекий шум города за окном. Я лежала, прижавшись ухом к его груди, слушая, как успокаивается бешеный ритм его сердца. Его пальцы медленно, почти сонно перебирали пряди моих волос. Это был момент абсолютного, ничем не замутненного счастья. Но где-то на периферии сознания уже зарождался холодок – предчувствие того, что это счастье слишком хрупкое, чтобы длиться вечно.
- Знаешь, - его голос, низкий и хриплый от недавнего напряжения, прозвучал неожиданно громко в этой тишине. – Сегодня я останусь с тобой, но завтра… мне нужно рано уйти.
- На тренировку? – лениво пробормотала я, целуя его ключицу, чувствуя солоноватый привкус его кожи.
Он замер на секунду, и его пальцы в моих волосах остановились. Эта пауза длилась всего мгновение, но ее хватило, чтобы холодок внутри меня превратился в ледяную иглу.
- Нет, малышка. Не на тренировку. - В его тоне было что-то, что заставило меня приподняться и посмотреть ему в лицо. В глазах Чона, таких спокойных и глубоких секунду назад, теперь плавала тень. Нежность сменилась сосредоточенной серьезностью. - У меня вылет. Боевой вылет. На несколько дней. На неделю. Если все пойдет по плану.
- «Если»? - я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а горло сжал невидимый спазм.
Он тяжело вздохнул и притянул меня ближе, спрятав мое лицо у себя на плече, будто не желая, чтобы я видела выражение его лица.
- Задание… не из простых. Но я обязательно вернусь. Обещаю.
Его слова прозвучали слишком твердо, слишком официально, чтобы быть простым утешением. Это была клятва. И она испугала меня еще больше, чем сама новость.
Я хотела возразить, закричать, запретить ему, но поняла, что не имею права. Это его мир. Его долг. Я могла только ждать.
Чон не спеша поднялся с кровати. Солнечный свет серебрил шрамы на его спине – немые свидетельства другой, незнакомой мне жизни. Он поднял свою куртку с пола, и что-то искал некоторое время в глубоком нагрудном кармане, после повернулся, протягивая на ладони небольшой металлический диск на цепочке.
- Это мой жетон, - сказал он тихо, протягивая его мне. – Там мое имя, группа крови, номер.
Я взяла его. Металл был холодным и невероятно тяжелым в ладони. Тяжелым не физически, а той тяжестью, которую он в себе нес – ответственность, опасность, саму жизнь.
- Зачем ты мне его даешь?
Он взял мою руку вместе с жетоном и крепко сжал своими ладонями, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было места для шуток или сомнений.
- Пусть этот кусок металла останется с тобой. Это залог. Мое обещание, что я вернусь, чтобы забрать его.
Я сжала жетон в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Боль была приятной – она отвлекала от той, что разрывала грудь изнутри. Я кивнула, не в силах сказать ни слова, боясь, что голос сорвется и я разрыдаюсь, как малеькая.
Этот день был странным. Он тянулся, как густой, сладкий кисель, и в то же время убегал сквозь пальцы с пугающей скоростью. Мы больше не говорили о вылете. Не хотелось рушить эти короткие моменты счастья. Вместо этого мы варили кофе, и Чон, стоя у плиты, молча обнимал меня сзади, прижавшись щекой к моей голове. Смотрели старый фильм, но я не вспомню ни одного кадра, только ласковое поглаживание моих волос, пока я ютилась на мужских коленях. Каждая минута была наполнена им. Каждая деталь – как он смеется, как задумчиво морщит лоб, как пахнет его кожа после душа – врезалась в память с болезненной четкостью. Это был день, сотканный из тихих «последний раз»: последний совместный завтрак, последняя прогулка, последний просмотр фильма на его коленях. И над всем этим висел неозвученный вопрос: «А будет ли следующий?».
Будет. Должно быть. Ведь слово офицера нерушимо. И пока эта вера живет во мне, в груди утихает тревога. Вера – то, что дано нам в трудные минуты, то, что помогает пережить самое темное время.
Я легла спать на крепком мужском плече. Большего комфорта и спокойствия и желать нельзя. Но так и не смогла сомкнуть глаз. Я знала, что и Чон не спит. Слышала его тяжелое дыхание с легкой дрожью, нехарактерной для сна. Заговорить я с ним так и не решилась, позволив ему в полночной тишине обдумать стратегию завтрашнего вылета.
Утро началось не с будильника, а со звона пряжки его ремня. Этот звук прозвучал как выстрел, разрывая тишину и наш хрупкий мир. Он двигался по комнате тихо, методично, словно уже мысленно был в другом месте. Я притворилась спящей, наблюдая за ним сквозь ресницы. Надел футболку, а поверх – ту самую форму. Каждое движение отдавалось в моей груди глухим ударом. Он превращался из моего Чона в пилота. И этот процесс было невыносимо наблюдать.
- Чон… - тихо обронила я, заставив его обратить на меня внимание, - я пойду с тобой.
Парень недовольно нахмурил брови, будто надеялся избежать долгого прощания и ненужных слез. В его взгляде мелькнуло желание отказать, защитить меня от этого зрелища.
- Давай попрощаемся здесь, - мужской голос был ровным, без интонации. Это был голос командира, а не любовника.
- Нет. Я поеду с тобой до самых ворот.
В его глазах что-то мелькнуло – возможно, благодарность за эту упрямую верность - но спорить он не стал, лишь коротко кивнул в ответ, наблюдая, как я поспешно спрыгиваю с кровати и натягиваю вчерашние вещи.
Дорога была тихой и молчаливой. Я прижалась к его спине, пытаясь запомнить его запах, запомнить тепло его тела через все эти слои одежды. Ветер вырывал слезы из глаз, и я была благодарна ему за это. Так можно было не думать, не плакать, просто чувствовать его близость каждым миллиметром кожи.
Аэродром встретил нас ревом чужой силы и запахом авиационного керосина. Это был другой мир – мир строгих линий, металла и сухой командной речи. Чон остановил мотоцикл возле КПП и помог мне слезть. Его прикосновения стали другими – четкими, быстрыми, уже отстраненными.
- Подожди здесь, - сказал он, снимая шлем. Его взгляд искал кого-то в толпе, пока не наткнулся на Тэ.
Прислонившись к борту служебной машины, он курил и равнодушно наблюдал за суетой механиков, которые проверяли их самолеты перед взлетом. Его взгляд скользнул по Чону, затем по мне. На его лице не было ни удивления, ни насмешки. Лишь та же усталая концентрация, что и у Чона. Чон махнул ему рукой и кивнул в мою сторону. Тэ оттолкнулся от машины и неспешно направился к нам, швырнув окурок в сторону.
- Присмотри, - бросил Чон ему, уже отходя к группе механиков, которые возились с его самолетом. Это звучало не как просьба, а как приказ, отданный брату по оружию. Но в этом «присмотри» я услышала и другое: «Береги ее. Она мое все».
Тэ остановился в двух шагах от меня, засунув руки в карманы комбинезона. Он смотрел куда угодно, только не на меня – на самолеты, на механиков, на серое утреннее небо. Его молчание было тяжелым, давящим.
- Жетон взяла? – спросил Тэ, не глядя на меня.
Я машинально коснулась пальцами металла на шее и кивнула.
- Глупость, - проворчал он, но в его голосе не было злости. Была какая-то своя, понятная лишь ему, горечь. – Теперь будешь как на иголках, пока он не вернется.
- А ты нет? – вырвалось у меня.
Он впервые посмотрел на меня прямо. Его глаза были жесткими, но в них не было лжи. Там была пустота, которую я не могла расшифровать.
- А я буду там. Мне некогда быть на иголках. Нужно смотреть за ним. А ты тут. С этим, - он мотнул головой в сторону жетона, висевшего на моей груди. – Так что уйми свою панику. Мешает сосредоточиться.
И тогда, перед тем как развернуться и уйти к самолетам, он сделал это… Уголки его губ дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Мой мозг запечатлел этот жест наравне с мыслями о Чоне, чтобы в следующий раз, когда они вернутся, и Тэ будет снова фыркать на меня, я могла ему напомнить, что он умеет быть… почти милым.
Я наблюдала, как шаг Тэ срывается на бег, когда он замечает генерала на взлетной полосе рядом Чоном. Чон посмотрел на меня и помотал голове, давая понять, что больше не сможет подойти… нельзя. Пришлось медленно отступать на пределы аэродрома, чтобы не создать проблемы. Остановилась я прямо перед воротами, откуда еще могла видеть его…
Я стояла, сжимая в кулаке жетон, пока они вдвоем уже забирались в кабины своих самолетов. Два силуэта, два брата, две судьбы, которые вот-вот должны были взлететь в небо. Чон обернулся один раз. Поднял руку, касаясь стекла шлема у виска. Я тебя вижу. Я помню. А потом был лишь оглушительный рев двигателей, дрожь земли и слезящиеся от ветра глаза, в которых таяли удаляющиеся силуэты.

5 глава "Пустота"

Мия
Это солнечное утро не принесло былую радость. Просыпаться в холодной постели раз за разом становилось невыносимо. Каждая деталь здесь, в этой квартире, предательски напоминала о нем… Смотрю на входную дверь - и перед глазами картина, как Чон заходит, и я падаю в его крепкие объятия. Кухня, где мы проводили так много времени, просто болтая на разные темы за чашечкой кофе. Кровать, бывшая нашей маленькой, теплой обителью, теперь казалась огромной и чужой, хранящей лишь слабый, угасающий запах его тела.
Я неохотно натянула на себя джинсы и толстовку, завязала волосы в высокий небрежный пучок. Нужно идти на занятия, но внутреннее состояние позволяло махнуть рукой на собственный вид. Собиралась пройти мимо зеркала в прихожей, но невольно замерла напротив него. В стекле на меня смотрело бледное, истощенное лицо. На себя сердиться было даже невозможно – я выглядела слишком жалко. «А если бы он вернулся сейчас… Увидел бы меня такой… Взглянул бы тем же, влюбленным взглядом?»
- Нет… - я потрясла головой, пытаясь прогнать мучительную мысль. Чувства не умирают. Они живут где-то в глубине, дремлют, а потом пробуждаются от одного лишь имени или воспоминания.
Мне почти удалось усмирить подступающую тревогу. Почти. Но рука все же сама потянулась к расческе, чтобы хоть как-то привести в порядок непокорные пряди.
Улица встретила меня неприлично ярким солнцем и чужим, слишком громким смехом. Хотелось с силой зажмурить глаза, зажать ладонями уши, крикнуть, чтобы весь этот мир замолчал… Но я лишь проглотила комок, подступивший к горлу, и пошла дальше, будто сквозь густой туман. Внутри все было натянуто, как струна.
Поездка на метро стала испытанием. Каждые пять минут моя рука сама собой уходила в карман, нащупывала холодный металл жетона. Я придумала игру: если жетон теплый – все хорошо, если холодный – значит, он… Я не давала себе додумать мысль до конца, ловя ее на полуслове и отбрасывая прочь. Но жетон упрямо оставался ледяным, будто впитавший в себя мороз.
На паре я открыла нашу последнюю переписку, которая застряла на три дня назад. Мое последнее сообщение: «Я так сильно скучаю…». Его последний ответ: «Жди меня, и я вернусь». И больше ничего. Эти слова теперь висели в цифровом пространстве как надгробная надпись на еще не вырытой могиле. Я начала писать новое: «Чон, пожалуйста, просто дай знать, что ты…». Пальцы замерли над клавиатурой. Отправить? Но я его не отправила. Удалить тоже не смогла. Так и оставила – кричаще-белое поле с этой незаконченной, беспомощной мольбой, которая так и не решилась стать звонком в пустоту.
К концу дня тревога перестала быть фоном. Она стала физической. Сжатый комок под ребрами, сухие губы, ватные ноги. Я почти бежала с последней пары, инстинктивно тянусь к дому как к укрытию. Мне казалось, что если я закрою дверь, то смогу отгородиться от этого давящего предчувствия. Я так отчаянно хотела оказаться в стенах, которые еще хранили его запах. Не подозревая, что мое самое страшное предчувствие уже материализовалось и ждало меня на пороге, прислонившись к стене подъезда в немой, невыносимой позе ожидания.
Тэ стоял там, где его не должно было быть. Не в форме, а в простой темной куртке, но осанка, сведенные плечи, сам способ, которым он уставился на асфальт перед собой, кричали о чем-то неотвратимом. Он был похож на часового, оставленного охранять руины. Или на гонца, принесшего весть о падении крепости. Он не курил. Не переминался с ноги на ногу. Он просто ждал. И когда я приблизилась, заставив себя сделать эти последние шаги, он поднял на меня взгляд.
В его глазах не было ни намека на ту усталую насмешку, ни тени былой искры. Только пустота, усталость до мозга костей и что-то еще, от чего у меня перехватило дыхание еще до того момента, как он открыл рот.
- Мия, - произнес он мое имя, и в его голосе не было интонации. Это был голос человека, который вынес приговор самому себе. – Надо поговорить.
И мир рухнул. Тэ принес весть. И по его лицу было видно – весть не добрую. Внутри все сжалось в ледяной, неживой ком. Я ощутила странную, почти неестественную ясность.
- Говори, - лишь коротко произнесла я, понимая, что не смогу сейчас произнести более одного слова, потому что к горлу подступила удушающая тошнота.
- Мне жаль… - он начал с этой фразы, и это было хуже любых подробностей. – Самолет Чона потерпел крушение на вражеской территории. После падения он не вышел на связь. Он пропал без вести.
Слова повисли в воздухе между нами. «Пропал без вести» … Эти три слова были не констатацией, а дверью в ад. За ней могло быть все что угодно: плен, раны, медленная смерть в глухом лесу… или просто ничего. Пустота. Но не погиб… Это – неизвестность. Это – надежда, которая бьется в такт паническому стуку сердца. Но лицо Тэ говорило об обратном. В его опущенных плечах, в том, как он избегал моего взгляда, читалась другая, невысказанная правда. Он уже смирился. А мне предложили впасть в отчаянный, безумный оптимизм.
Я кивнула. Один раз. Коротко и резко, отсекая дальнейший разговор. Этот кивок был не согласием, а капитуляцией. Белым флагом, поднятым перед невыносимостью. Потом развернулась, вставила ключ в замок. Рука не дрогнула. Пальцы действовали с механической точностью робота, запрограммированного на действие «вернуться домой». Я чувствовала себя сторонним наблюдателем, который смотрит, как чья-то чужая, очень спокойная рука открывает дверь.
- Мия… - снова начал Тэ, но я уже шагнула в подъезд. Его голос оборвался, наткнувшись на стену моего молчания. Возможно, он хотел предложить помощь, сказать что-то еще. Но что можно было сказать? Слова закончились.
- Спасибо, что сообщил, - прозвучал мой собственный, ровный, чужой голос. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком, отрезавшим меня от него, от этого мира, от этой новости.
И вот тогда, в пустой, темной тишине подъезда, когда щелкнул замок, тиски внутри лопнули.
Я не пошла к лифту. Я прислонилась лбом к холодной бетонной стене. Сначала из меня вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, похожий на лай. Звук раненого зверя, загнанного в угол. Потом дрожь. Сначала мелкая, как озноб, а потом такая, что зубы застучали. Я вцепилась пальцами в штукатурку, пытаясь устоять на ногах, но колени подкосились. Я сползла по стене на холодный кафельный пол.
И тогда это пришло. Не плач, а ураган. Беззвучные рыдания, сотрясавшие все тело так, будто меня рвало изнутри черной, отчаянной пустотой. Каждый спазм выворачивал душу наизнанку, выталкивая наружу все: любовь, страх, память о его прикосновениях, ужас перед будущим без него. Слез не было – только сухие, разрывающие горло спазмы. Я билась затылком о стену, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь извергнуть из себя этот ужас. Но он оставался внутри, разъедая все на своем пути.
Я не кричала… Кричать было слишком громко для этой абсолютно, всепоглощающей тишины, что воцарилась у меня в голове. Мир не рухнул – он рассыпался в беззвучную, мелкую пыль. И я лежала в этой пыли на полу подъезда, опустошенная и разбитая, пока приступ не сменился леденящей, тотальной пустотой. Только тогда я поднялась, на автомате отряхнула колени и, не видя ничего перед собой, поплелась к лифту, чтобы взорваться с новой, уже безудержной силой в четырех стенах, которые теперь были не убежищем, а склепом. Склепом для надежды. Склепом для той девушки, которая не так давно с восторгом трогала холодный мотоцикл, ожидая своего любимого. Она умерла здесь, на кафельном полу. А в лифт вошло что-то другое. Что-то пустое, что теперь должно было научиться дышать, ходить и жить в мире, где его больше нет…

6 глава "Моя история"

Тэ
До этого самого момента вы считали, что это красивая и трагичная история любви Мии и Чона. Но это не так… Это моя история.
В жизни я совершил много вещей, за которые точно не стоит гордиться. Женщин было столько, что по пальцам не сосчитать. Я участвовал в боевых вылетах, где мне приходилось убивать. Но, пожалуй, главная вещь, которая преследовала меня, стало мое предательство. Ведь предательство… По-другому это не назовешь, когда влюбляешься в женщину лучшего друга. Это произошло не сразу. Точнее сказать, я слишком долго это отрицал в своем сердце.
Все началось не по стандартному сценарию романа. Не с поцелуя и не с прикосновения, даже не со взгляда. Все началось с тишины, что повисла в спортзале, когда я понял, что Чон описывал не абстрактную девчонку, а ее. Ту самую, что ждала его у мотоцикла. И в этой тишине внутри меня что-то треснуло. Не от зависти. А от страха. Потому что я вдруг осознал, что слушаю не болтовню влюбленного идиота, а приговор. Приговор моему покою. Моей простой черно-белой вселенной, где есть брат, небо, работа и мимолетные подруги, имена которых необязательно вспоминать наутро. В его словах «я женюсь» прозвучало что-то окончательное. И часть этого «окончательного» уже жила во мне, как невыявленная болезнь, и только сейчас дала о себе знать ледяным уколом под ребра.
Я боролся. Будь оно неладное, как я боролся. Я злился на него за эту слащавую влюбленность. На нее – за каждый ее взгляд, брошенный в его сторону, за каждую улыбку, которая была не для меня. Я пытался превратить ее в очередную «девчонку» в своих глазах. Маленькая, хрупкая, теряется в толпе – ну и что? Но это не работало. Потому что, когда я увидел ее на парковке той ночью, моей первой мыслью была не «Чона», а «моя». И тут же – свинцовый удар стыда. Я флиртовал с ней отчаянно, грубо, пытаясь осквернить это чувство, свести его к привычному уровню. А когда понял, кто она, мое «присмотри» было не только приказом брату. Это был крик моей парализованной совести: «Убери ее от меня. Потому что я не справлюсь».
На аэродроме, перед тем роковым вылетом, я видел, как он смотрит на нее у ворот. И в его взгляде не было ни капли сомнения. Только чистая, абсолютная вера. Вера в нас, в меня, в то, что я прикрою ему спину. А я в этот момент думал не о тактике, а о том, как тень ее ресниц ложится на щеки. Это была моя первая и последняя измена в небе. Я изменил ему мыслью. А потом… потом был бой, моя победная реплика, мой проклятый миг расслабления. И тот второй самолет, который я просмотрел. Я кричал ему «Уходи!». Но иногда мне кажется, что кричал я слишком поздно. Слишком поздно для него. Слишком поздно для того, чтобы искупить ту единственную, непростительную мысль.
Теперь я ношу эту правду, как осколок в груди. Он режет при каждом вдохе. Я принес ей эту весть не только как друг и сослуживец, но и как виновный. Я стою у ее двери, и мне хочется не сообщать о пропаже, а кричать: «Прости! Прости, что позволил ему умереть! Прости, что смотрю на тебя и не могу дышать!». Но я молчу. Потому что единственное право, которое у меня осталось – это быть для нее тенью своего друга. Ее последней связью с ним. И это – моя расплата. За предательство. За любовь. За тот самый миг, когда я увидел ее одну в свете фонарей и на секунду представил, что эта ночь могла бы быть нашей.
А дальше – месяц расплаты.
Я держался от нее подальше. Как преступник от места преступления. Работа, вылеты, тренажерный зал, ночь в общаге с пустым взглядом в потолок. Я думал, что если не видеть ее, то и мысль утихнет. Глупость. Она только разгоралась, питаемая виной, что где-то там, в четырех стенах ее квартиры, происходит что-то важное – ее жизнь, ее страдания – и я обязан это видеть. Чтобы страдать вместе. Чтобы мучиться больше.
Весна пришла внезапно. Я завел мотоцикл и рванул за город, пытаясь оставить все позади, ну или чтобы закончить все быстро и безболезненно. Я не смотрел на спидометр. Просто выжимал максимум из этой штуковины, в надежде, что ветер унесет за собой все, что я хранил в своей голове. Все, что мучило меня все это время. Мне было неважно, куда я приеду, закончится ли у меня бензин, влечу ли я во встречную машину, я просто устал от всей этой ноши. Катил на автопилоте, не думая о пути, но руки по привычке маневрировали, объезжая кочки. Сердце кольнуло тревогой. Не за себя, а от мысли, чтобы сказал Чон, увидев, как я размениваю свою жизнь. Я свернул с трассы за старый аэродром, где было нереально разогнаться. И просто покатился по ямам, пытаясь затупить дурные мысли, пока не заметил озеро…
И там, на краю пирса, в луже холодного апрельского солнца, сидела она. Маленькая, как забытая кукла. Стучала пятками по воде, в котором еще плавали островки снега. Ее ноги были голые, бледные, почти синие от холода. А она просто сидела и смотрела на ту сторону, где закат красил небо в цвет.
Моя рука сама потянулась к рычагу газа – сбежать. Но ноги отяжелели, словно вросли в землю. Я заглушил двигатель. Тишина навалилась оглушительная. В ней было только плеск ее ног в ледяной воде и гул от моих собственных мыслей. Я стоял и смотрел, как женщина, которую я не имел право любить, пытается заморозить свое горе. И понимал, что теперь я обязан подойти. Не потому что надо. А потому что я больше не могу не сделать этого.
Я не помню, как подошел к пирсу. Помню скрип прогнивших досок. Она не обернулась. Застыла, как будто стала частью этого пейзажа. Я остановился в шаге за ее спиной, и мне показалось, что даже воздух между нами колкий, как иней.
Без мысли, на чистом инстинкте, я расстегнул свою кожаную куртку. Резким движением снял ее и накинул ей на плечи, укутывая сверху, как пледом, стараясь не коснуться кожи.
Она вздрогнула всем телом, резко и беззвучно – не от холода ткани, а от самого факта вторжения, от неожиданной тяжести и чужого тепла. Только тогда ее голова медленно повернулась. Ее взгляд был пустым, но в глубине, в самих зрачках, что-то дрогнуло – не узнавание, а щелчок, возвращение в реальность. Реальность, в которой есть холод, есть скрипящие доски, и есть я – живое напоминание о том, что случилось.
- Прости, - сухо обронил я, отводя взгляд на горизонт. – Увидел тебя и решил подойти. Пугать в планы не входило.
- Я не просила.
- А ты, я смотрю, то только замерзла, но и характером решила блеснуть. Для полного комплекта, - усмехнулся я. Дрожит, но дерзит. – Нравится?
- Мой характер – единственное, что у меня еще не отняли. Так что да, нравится.
- Как ты? – спросил я и, не дожидаясь ответа, грузно опустился на скрипящие доски пирса рядом. Не наглость. Констатация. Я здесь, и отсюда меня не сдвинуть.
Молчание длилось так долго, что я уже решил, что она вовсе меня не слышит. Мия смотрела на свои ноги, медленно раскачивающиеся в ледяной воде, будто под гипнозом этого движения.
- Никак, Тэ… - наконец выдохнула она, и это слово прозвучало никак ответ, а как диагноз.
В груди у меня что-то екнуло. Не от ее слов, а от того, как она произнесла мое имя. Впервые.
- Знаешь, он… - я запнулся, подбирая слова, которых у меня никогда не водилось. - Он говорил, что ты невероятная. Не красивая или милая. Именно – невероятная. Та, про которую не верится, что она вообще существует. Так что сила в тебе есть. Просто она сейчас… спит.
Она медленно повернула ко мне лицо. Глаза были огромными, пустыми и мокрыми не от слез, а от ветра.
- Он давал мне эту силу… - ее голос был тихим, но в нем впервые появилась трещина, что-то живое и болезненное. – С ним я могла все. А теперь я даже ноги из воды вытащить не могу. Они… не слушаются.
Это была не метафора. Это была физическая правда ее ступора.
Я посмотрел на ее синеватые ноги, на упрямые льдинки, цепляющиеся за кожу.
- Руки опускать – непозволительная роскошь, - проговорил я жестко, глядя не на нее, а на воду перед ней. – У тебя ее нет. У меня – тем более. Потому что если ты… если ты сдашься, то это будет означать, что он ошибся. А он не ошибался. Никогда. Так что вытаскивай ноги.
Сначала ничего не произошло. Потом я увидел, как напряглись сухожилия на ее тонких щиколотках. Она сделала слабую, почти неуловимую попытку, будто ее ноги стали свинцовыми гирями. Во второй раз она закусила губу, и ее пальцы вцепились в края моей куртки. С трудом, сантиметр за сантиметром, она стала поднимать ноги. Ледышки, примерзшие к коже, соскользнули с тихим стеклянным звоном обратно в воду.
Ноги, бледные и почти синие, наконец покинули ледяную хватку озера. Она подтянула их к себе, обхватив руками, и спрятала под пологом моей куртки, будто убирая с глаз самое свое больное и уязвимое место.
Я не похвалил ее. Не кивнул. Просто достал из кармана джинсов пачку сигарет, стряхнул одну и закурил. Дым смешался с паром, поднимавшимся от ее влажных ног под курткой. Это был наш странный, безмолвный ритуал. Ритуал возвращения в мир, где нужно чувствовать холод и как-то дальше дышать.
- Спасибо, - прошептала она, не глядя на меня, уткнувшись лбом в колени. Голос был приглушенным тканью.
Это «спасибо» висело в воздухе. Оно могло значить что угодно: за куртку, за жесткость, что не дал ей замерзнуть насмерть. Или за то, что напомнил о Чоне так, что это заставило ее пошевелиться.
- Я, вообще-то, хотел предложить мороженое, - хрипло выдохнул я, туша о доски пирса окурок. Голос прозвучал неестественно громко. – Но кажется, льда тебе на сегодня достаточно. Чай, наверное, лучше. Горячий. Если хочешь.
Это была дурацкая, неуклюжая попытка вернуть все в какое-то подобие нормальности. Предложить ей что-то, что не связано со смертью, болью или долгом. Просто чай.
Она подняла голову от коленей, и ее взгляд впервые сфокусировался на мне с легким, едва уловимым недоумением. Как будто я говорил на неизвестном ей языке.
- Да, - тихо сказала она. – Чай… Было бы неплохо. Но отвези меня, пожалуйста, домой. Я… я, кажется, умру от холода, если сейчас не сниму эту мокрую одежду.
Идиот… Какой чай, когда она трясется от холода.
- Конечно, - коротко бросил я, поднимаясь и протягивая ей руку, чтобы помочь встать. Она колеблется, но все же вкладывает свои ледяные пальцы в мою ладонь.
Мы молча шли к мотоциклу. Я завел мотор, давая ему прогреться, пока она неуклюже забиралась за мной, кутаясь в мою же куртку. И тогда она сделала то, чего я не ожидал…
Мия не просто села, она прижалась к моей спине всей тяжестью своего изможденного тела, лбом уткнувшись мне между лопаток. Как будто искала не точку опоры, а источник тепла. Дышала она неровно, и я чувствовал каждый этот вздох через ткань толстовки.
Я не оборачивался. Не говорил ни слова. Просто тронулся с места, стараясь вести мотоцикл как можно плавнее, чтобы не нарушить это хрупкое доверие.
Дорога до ее дома промелькнула в молчании, наполненном ревом мотора и биением двух сердец, которые бились слишком часто и не в такт. Она не отпускала меня, даже когда мы остановились у ее подъезда. Пришлось осторожно, словно отлепляя, обернуться и встретиться с ее взглядом.
Она слезла и, пошатываясь, сделала пару шагов к подъезду, потом остановилась и обернулась. Взгляд ее был прямым, усталым, но ясным.
- Спасибо, Тэ.
Просто. Без пояснений. И от этих двух слов у меня в горле встал ком. Я открыл рот. «Давай как-нибудь еще…» или «Позвони, если что…» - что-то такое, глупое и правильное, должно было вырваться. Но язык будто прилип к нёбу. Предложить ей встречу – значило признать, что я хочу ее видеть. Не как долг. А потому что хочу.
Я лишь кивнул, коротко и резко, снова отводя глаза. Неловкость снова накрыла с головой.
Мия развернулась и скрылась в темноте подъезда. Я так и не сказал ничего. Просто стоял, слушая, как эхом отдаются ее шаги на лестнице, пока они не стихли. Остался на пустой улице один, с чувством, что только что упустил что-то важное, даже не поняв, что это было.