Выйти замуж, продать сына

Пролог

— Марин, я тебя умоляю, посмотри на этого краба, — Алёна ткнула пальцем в сторону вип-зоны, чуть не опрокинув свой бокал. — У него такие понты, что они уже перешли в стадию хронической недостаточности. Лечить надо. Срочно. Женским вниманием и выносом мозга.

— Ветрова, ты невыносима, — Марина закатила глаза, но улыбалась. — Дай человеку спокойно впаривать спутнице поддельные часы. Он же старается.

— Он старается выглядеть как обложка журнала «Успешный успех» 2007 года. Пиджак в полоску, туфли лакированные, — Алёна театрально поежилась. — Брр. У меня аллергия на синтетический лоск.

— А вон тот, у бара, — Марина повела подбородком, и голос её стал тише. — Вот это, Ветрова, лоск натуральный. Отливается чистой породой.

Алёна обернулась.

И замерла.

Он стоял, прислонившись плечом к стойке, и даже в этом ленивом движении чувствовалась скрытая мощь. Высокий, широкоплечий, в темном костюме, сидящем так, будто его нашивали прямо на кожу. Темные волосы уложены, но одна прядь непослушно падает на лоб. Лицо — точеное, хищное, с тяжелой челюстью и глубокими складками у рта. Он не смотрел на неё. Он пил виски, глядя в никуда, и выглядел так, будто весь этот клуб со всей его музыкой и людьми — просто надоевший фон, который он терпит по недоразумению.

— Ух ты, — выдохнула Алёна. — Экспонат номер два. «Мрачный незнакомец в интерьере собственного величия». Интересно, у него скулы от природы такие острые или он специально их точит по ночам? Чтобы девушки падали замертво?

— А вот это, подруга, тот случай, когда падать можно и нужно, — хмыкнула Марина. — Только с парашютом. И страховкой. И желательно сразу с заявлением в ЗАГС.

— Марин, ты как всегда: сначала любовь, потом допрос, — Алёна крутила в пальцах трубочку, но взгляд не отводила. — Я предпочитаю сначала посмеяться, а потом уже падать.

Она снова посмотрела на него. И в этот раз он поймал её взгляд.

Встретились. В упор. Без сантиметра смущения.

Алёна обычно отводила глаза первой — тактическая хитрость, чтобы собеседник чувствовал себя победителем. Но тут что-то щелкнуло. Внутри заискрило, как от оголенного провода. И вместо того чтобы отвернуться, она широко, во все тридцать два зуба, ему улыбнулась.

Просто так. Потому что захотелось. Потому что ночь была ее. Потому что текила в крови пела серенады.

Он не ответил. Вообще никак. Ни мускулом не двинул. Только взгляд стал тяжелее, будто он сейчас подойдет и спросит: «Ты вообще понимаешь, на кого смотришь?»

— Ой, всё, — Алёна махнула рукой и отвернулась к Марине. — Ледяное изваяние. С такими разговаривать — себе дороже. Он, наверное, даже смеяться разучился. У них там, у богатых, смех считается дурным тоном.

— А я бы рискнула, — мечтательно протянула Марина. — Ради такого лица можно и душу продать.

— А вот у меня душа — товар штучный, — Алёна подняла бокал. — Я её только в аренду сдаю. И то — под залог хорошего настроения.

Через минуту он стоял рядом.

В прямом смысле. Вырос как из-под земли. Марина поперхнулась коктейлем и мгновенно испарилась в сторону туалета, бросив на подругу красноречивый взгляд: «Я тебя предупреждала!»

Алёна осталась одна. С ним.

Он смотрел сверху вниз. Близко. Слишком близко для незнакомца. Запах дорогого парфюма, табака и чего-то дикого, мужского, отчего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Ты так и будешь улыбаться? — спросил он.

Голос низкий, глубокий, с хрипотцой. И в этом голосе не было вопроса. Было требование. Но не грубое. Какое-то… потерянное. Будто он действительно не понимал, почему она улыбается. И хотел понять.

— А что? — Алёна моргнула, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. — У меня улыбка безлимитная. Ночной тариф. До шести утра могу улыбаться бесплатно. А после шести — доплата за вредность.

Он молчал. Просто смотрел. Изучал.

— Что? — не выдержала она. — Скулы свело от любопытства? Вы, кажется, забыли представиться. Или у вас в комплекте с костюмом идет табличка «Самый загадочный мужчина вечера, вопросы не задавать»?

Он моргнул. Всего раз. Но в глазах мелькнуло что-то живое.

— Георг, — сказал он. Просто имя, без фамилии, без регалий.

— Очень приятно, Георг. Я Алёна. — Она протянула руку, и он её пожал. Ладонь горячая, сухая, пальцы сильные. Искра пробежала по коже, и Алёна надеялась, что он не заметил, как дрогнула её рука. — А теперь, когда формальности соблюдены, может, объясните, почему вы на меня так смотрели? Я испачкалась? У меня сопля на подбородке? Зубная паста после чистки зубов осталась?

Он почти улыбнулся. Почти. Уголок рта дернулся.

— Ты светишься, — сказал он.

— Что прости?

— Светишься. Вся. — Он говорил это так, будто констатировал факт, без комплиментов, без флирта. Просто правду. — В этом клубе все темные. А ты светишься.

Алёна открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Вот это заявочка, — выдохнула она. — Вы, Георг, оказывается, поэт. Замаскированный под матерого бизнес-волка. Ну-ка, признавайтесь, вы там в стихах объясняетесь на советах директоров? «Уважаемые акционеры, наш квартальный отчет сияет ярче тысячи солнц, а дивиденды падают звездопадом в ваши карманы»?

Он смотрел на неё. И вдодруг — рассмеялся.

Коротко, хрипло, будто отвык. Но это был смех. Настоящий.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Это мне мама говорила. А ещё учительница литературы. И бывший парень. Дважды. — Алёна улыбнулась. — Но вы держитесь, Георг. Я сегодня добрая. Только разогреваюсь.

— Пить будешь? — спросил он, кивая на её почти пустой бокал.

— Если вы предлагаете выпить за знакомство, то я «за». Если вы пытаетесь меня напоить с нехорошими намерениями — то я дважды «за», но предупреждаю: я пьяная ещё более невыносимая, чем трезвая. Рискнёте?

Он смотрел на неё. И в глазах — тепло. Настоящее, живое тепло. Будто он давно не встречал ничего подобного. Будто она была глотком свежего воздуха в его душном, дорогом, выхолощенном мире.

ГЛАВА 1. Долг семьи

Запах больницы — это запах поражения.

Алёна сидела на пластиковом стуле в коридоре, крутила в пальцах одноразовый стаканчик с остывшим чаем и смотрела на белую дверь палаты. За этой дверью лежал отец. Инфаркт. Операция. Счета.

Огромные, бесконечные счета.

— Доченька, — мать выскользнула из палаты тихо, как тень. Глаза красные, руки трясутся. — Иди, посиди с ним. Он спрашивает.

— Иду, — Алёна встала, комкая стаканчик.

— Алена, погоди, — мать схватила её за руку. Крепко, до синяков. — Там… там пришли люди.

— Какие люди?

— От Соболевых, — мать выдохнула это имя, как заклинание. — Георгий Владимирович Соболев. Ты слышала про таких?

Алёна замерла.

Соболев. Фамилия гремела по городу. Строительный магнат, нефть, газ, власть, деньги, которые не кончаются. В жёлтых журналах писали, что у него личный остров где-то в тёплых морях и что он покупает яхты, как обычные люди покупают кофе по утрам.

— Слышала, — осторожно сказала Алёна. — А им-то что от нас надо?

Мать странно посмотрела на неё. С надеждой. С виной.

— Алена… они хотят тебя.

— В каком смысле — хотят? — Алёна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Мам, ты меня что, в рабство продаёшь? Так я дорого стою. У меня сарказм — золотой запас, ирония — валютные резервы.

— Не шути, — мать сжала губы. — У них предложение. Серьёзное. Они ищут… ну, девушку для брака.

— Для брака? — Алёна моргнула. — Мам, ты головой ударилась? Какие Соболевы, какой брак? Я даже не в их лиге, я в другом виде спорта. У меня абонемент в зал бюджетных надежд и дешёвых иллюзий.

— Алена, послушай, — мать заговорила быстро, сбивчиво, как под гипнозом. — У них условия. Молодая, не старше двадцати пяти. С высшим образованием. Без уголовного прошлого. Здоровая. Из приличной семьи. Внешность — любая, лишь бы ухоженная. И чтобы в тяжёлой ситуации. Чтобы согласилась.

— Чтобы согласилась на что? — тихо спросила Алёна, хотя уже знала ответ.

— На контракт. Брачный контракт. Они платят деньги. Большие. Очень большие. Хватает на отца, на лечение, на всё. А ты просто… ну, живёшь у них какое-то время. Рожаешь ребёнка. Потом — развод, и ты свободна.

Алёна смотрела на мать и не узнавала. Эта женщина с затравленным взглядом, готовая отдать дочь неизвестно кому ради денег, — это была не та мать, которая учила её "никогда не продавайся, дочка". Это была женщина, которую сломала жизнь.

— Мам, — сказала Алёна медленно, — ты понимаешь, что это звучит? Меня нашли, как по объявлению. "Требуется инкубатор для богатого дяди. Оплата — спасение отца. Звонить по телефону". Это же… это…

— Это наш шанс! — мать всхлипнула. — Дочка, у отца сердце не выдержит, если мы не оплатим счёт! Мне страховка ничего не покрывает, я всё уже продала, ты знаешь! Нам нечем платить, Алена! А они дадут миллионы. Миллионы! За то, что ты просто поживёшь в роскоши пару лет и родишь ребёнка. Ребёнка, который будет обеспечен до конца дней!

— Мам, ты слышишь себя? — Алёна отступила на шаг. — Это не "просто родить". Это отдать чужому мужику своего ребёнка! Потом! Когда рожу! Он заберёт его, а меня вышвырнут! Ты это понимаешь?

— Зато отец будет жить, — тихо сказала мать.

Алёна замолчала.

В коридоре было холодно. Лампы гудели. Где-то плакал ребёнок. Пахло лекарствами и отчаянием.

— Дай мне подумать, — сказала Алёна.

Она зашла в туалет. Закрылась в кабинке. Села на крышку унитаза, обхватила голову руками. И вдруг вспомнила.

Утром, перед тем как ехать в больницу, она сделала тест. Просто так. Потому что задержка была уже приличной. Потому что внутри неё росло что-то, чему она боялась дать имя.

Две полоски.

Яркие, чёткие, как приговор.

Она беременна. От него. От того мужчины, который обещал позвонить и исчез. Который снился ей каждую ночь два месяца. Которого она рисовала в блокноте, пряча под подушку, чтобы никто не видел, как сильно она, дура, влюбилась.

А теперь его люди ищут девушку. По критериям. Молодая, образование, внешность, бедственное положение.

Случайность? Совпадение?

Или это он так наказал её за ту ночь? За то, что посмела поверить?

Алёна смотрела на две полоски и вдруг начала смеяться.

Тихо сначала, потом громче. Сидела на крышке унитаза в общественном туалете больницы, с тестом в одной руке и спущенными штанами в другой, и ржала, как ненормальная. Хорошо, что кабинка закрыта — а то санитарки уже вызвали бы санитаров.

— Ну, здравствуй, Георг, — прошептала она сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Ты хотел ребёнка? Поздравляю, папочка. Ты его сделал. Лично. Без пробирок и посредников. Прямой ручной труд, так сказать.

Она посмотрела на тест, потом на потолок, потом снова на тест.

— И самое смешное, — продолжила она шёпотом, обращаясь то ли к нему, то ли к вселенной, то ли к ребёнку в животе, — самое смешное, что ты даже не в курсе. Ты ищешь девушек по объявлению. Молодая, бедная, подходящая. А я тут, понимаешь, эксклюзивный товар — уже с твоим генетическим материалом в комплекте. Оптовая партия, можно сказать.

Она засмеялась снова, но в этот раз смех дрогнул.

— Или ты специально? — вдруг спросила она у пустоты. — А, Георг? Может, это такая хитрая многоходовочка? Ты меня трахнул, исчез на два месяца, а теперь ищешь девушку по критериям, под которые я подхожу идеально. Как думаешь, это случайность? Или судьба?

Она задумалась. Намётанный ум шутницы мгновенно накидал варианты.

— Вариант первый: ты меня не помнишь. Совсем. Та ночь для тебя — как утренний кофе: выпил и забыл. А я просто удачно (или неудачно?) подвернулась под твои критерии отбора. Молодая? Да. Бедная? Ещё как. В бедственном положении? Отец в больнице, денег нет — бедственнее некуда. Просто идеальный инкубаторный материал.

Она покивала своим мыслям.

— Вариант второй: ты меня помнишь. И специально организовал этот цирк. Решил проверить, насколько я продажная. Придёт ли она, если предложить деньги. Или — ещё веселее — ты хочешь ребёнка, но не хочешь отношений, и решил взять меня в аренду, потому что я уже проверенная. Безопасная. Не заразная.

ГЛАВА 2. Холодный расчет

Телефон зазвонил в десять вечера.

Алёна сидела на подоконнике в общаге, пила остывший чай и смотрела на огни ночного города. День был странный. Доктор Миронов приходил, молча тыкал иголками, молча заполнял бумаги, молча ушёл. Ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «до свидания». Она даже пошутить не успела — испарился быстрее, чем её стипендия в начале месяца.

Телефон завибрировал. Тот же красивый номер с повторяющимися цифрами.

— Слушаю, — сказала Алёна, пытаясь придать голосу безразличие.

— Это Георгий Соболев, — голос в трубке был сухой, деловой. — Нам нужно проговорить детали лично. Я подъеду через час. Скажите адрес.

Алёна моргнула.

— Сейчас? Вечером? Ко мне в общагу? — она усмехнулась. — Вы уверены? У нас тут тараканы с дипломами, соседки с нервами и душ на три этажа. Не испугаетесь?

— Через час, — повторил он и отключился.

Алёна посмотрела на телефон.

— Романтик, блин, — сообщила она пустой комнате. — Завоеватель сердец. Явится, как Дракула, ровно в полночь. Только без цветов и с брачным контрактом вместо клыков.

Она вскочила, заметалась по комнате. Убрала разбросанные носки, закинула под кровать тапки, открыла форточку, чтобы выветрить запах вчерашних пельменей. Посмотрела на себя в зеркало — ужас. Растрёпанная, бледная, в старой футболке.

— А, была не была, — махнула рукой. — Пусть видит, за что платит. Товар лицом, вернее, изнанкой.

Ровно через час в дверь постучали.

Три коротких удара. Чётких, как по линейке.

Алёна открыла.

Он стоял в коридоре общежития и выглядел так, будто сюда только что с подиума шагнул. Тёмное пальто, дорогой костюм под ним, часы блестят даже в тусклом свете лампочки. И лицо — то же самое. Хищное, точеное, с тяжёлым взглядом. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё. Не просто пустота. Напряжение.

— Здрасьте, — сказала Алёна, прислоняясь к косяку. — Добро пожаловать в элитное жильё будущих учителей, врачей и инженеров. Вход — сто рублей, экскурсия по ночному коридору — ещё двести. Тараканов показываю бесплатно.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

— Можно войти? — спросил наконец.

— А если скажу «нельзя»? — прищурилась Алёна. — Вы уедете?

— Нет, — ответил он честно.

— Тогда заходите, — она посторонилась. — Чего уж там.

Он вошёл в комнату. Огляделся. Кровать с продавленным матрасом, старый шкаф, подоконник, заваленный книгами, на стене — репродукция Ван Гога, вырезанная из журнала. Взгляд задержался на ней, потом вернулся к Алёне.

— Садитесь, где сядете, — Алёна кивнула на единственный стул. — Если брезгуете — могу газетку подстелить.

Он не сел. Остался стоять, заполняя собой всё пространство маленькой комнаты.

— Я хочу проговорить условия, — сказал он. — Лично. Чтобы не было недопонимания.

— Валяйте, — Алёна плюхнулась на кровать, поджала под себя ноги. — Я вся во внимании. Даже уши навострила. Видите, как шевелятся?

Он посмотрел на её уши. Совершенно серьёзно. Потом перевёл взгляд на глаза.

— Вы всегда так? — спросил он.

— Когда как, — улыбнулась Алёна. — Сегодня у меня разговорчивое настроение. А вчера, например, я вообще молчала как рыба. Правда, это было в пять утра и я спала, но технически — молчала.

Он не ответил. Просто смотрел. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то странное. Не улыбка, нет. Скорее… узнавание?

— Итак, — сказал он, отводя взгляд. — Условия. Вы их знаете из контракта. Но есть нюансы, которые я хочу объяснить лично.

— Объясняйте, — Алёна кивнула. — Я человек понятливый. Мне один раз скажи — я потом ещё десять раз переспрошу, но в итоге пойму.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Мне нужен наследник, — сказал он прямо. — Это главное условие. Мой отец… — он запнулся, — он требует продолжения рода. Это вопрос не просто денег. Это вопрос контроля над бизнесом, над империей. Если у меня не будет сына, всё перейдёт к другим ветвям семьи. Этого нельзя допустить.

Алёна слушала, не перебивая. Впервые за всё время он говорил не как робот, а как человек. Усталый, зажатый в тиски обстоятельств человек.

— Поэтому брак, — продолжил он. — Ты — моя жена. На людях. Ты играешь роль. Три года или пока не родится ребёнок. Если родится сын — он остаётся со мной. Это не обсуждается. Если дочь… — он сделал паузу, — если дочь, ты можешь забрать её. Я буду обеспечивать, помогать, но в моей жизни она не будет участвовать. Отцу нужен именно наследник. Мальчик.

Алёна молчала. Переваривала.

— То есть, — сказала она медленно, — если у нас будет девочка, я свободна? С ребёнком? А ты просто платишь алименты и исчезаешь?

— Да.

— А если мальчик?

— Ты уходишь одна. Ребёнок остаётся у меня. Ты не имеешь права видеться, вмешиваться, претендовать.

Алёна кивнула. Спокойно. Слишком спокойно.

— И сколько у нас попыток? — спросила она. — Если первый раз будет девочка, мы пробуем ещё? Или сразу развод и я с ребёнком на выход?

— Три года, — ответил он. — За это время можно попробовать несколько раз. Если будет несколько детей — мальчики остаются у меня, девочки уходят с тобой.

— Удобно, — усмехнулась Алёна. — Прямо конвейер. Родильный цех номер один.

— Ты подписала контракт, — напомнил он.

— Я помню, — отрезала Алёна. — Я просто уточняю детали. Люблю знать, в каком рабстве нахожусь.

Он смотрел на неё. В глазах — странное выражение. То ли усталость, то ли что-то похожее на уважение.

— Есть ещё один момент, — сказал он. — ЭКО.

— ЭКО, — повторила Алёна. — Это когда в пробирке? Без непосредственного контакта с производителем?

Он чуть заметно дёрнул щекой.

— Это быстрее и эффективнее, — сказал он. — Мы можем сразу получить эмбрион нужного пола. Мне нужен сын. ЭКО даёт такую возможность.

— А просто так, по старинке? — Алёна приподняла бровь. — Не вариант?

— Это может занять много времени, — ответил он холодно. — У меня нет времени на… личные отношения. ЭКО — это просто процедура. Без эмоций, без вовлечённости. Так проще для всех.

ГЛАВА 3. Другая женщина

Дом Соболева был не домом. Он был дворцом.

Алёна поняла это в первую же минуту, когда машина въехала в ворота, и она увидела трёхэтажный особняк из светлого камня, с колоннами, с фонтаном во дворе, с идеальными газонами, на которые, наверное, молились садовники.

— Охренеть, — выдохнула она, уставившись в окно. — Это что, филиал Версаля? Или здесь снимают «Игру престолов»? А где драконы? Обещали же драконов.

Водитель — молчаливый мужик в чёрном костюме — ничего не ответил. Только покосился в зеркало заднего вида с выражением «слышал я таких, насмотришься ещё».

Её встретила женщина лет сорока пяти, в строгом платье, с уставшими глазами и аккуратно уложенными волосами.

— Инга, — представилась она коротко. — Я буду заниматься вашими бытовыми вопросами. Пойдёмте, покажу комнату.

— Очень приятно, — Алёна протянула руку, но Инга на неё даже не взглянула, развернулась и пошла в дом.

— Весёленькое начало, — пробормотала Алёна себе под нос и поплелась следом. — Надеюсь, хоть унитаз здесь разговаривает, раз люди не хотят.

Комната оказалась размером с её бывшую общагу, только умноженную на три. Огромная кровать под балдахином, гардеробная размером с прихожую, своя ванна с джакузи, выход на отдельную террасу. Из окна открывался вид на сад и фонтан.

— Ничего себе инкубаторские апартаменты, — присвистнула Алёна, оглядываясь. — Тут даже телик есть. И, кажется, позолоченный унитаз? Инга, скажите честно, тут унитаз правда золотой или мне мерещится? А то я могу начать его коллекционировать.

Инга поджала губы.

— Ваши вещи принесут. Ужин в семь. Георгий Владимирович редко ужинает дома, но если будет — вас пригласят. Питание по расписанию, меню составит диетолог. Прогулки — только в сопровождении охраны. Никаких гостей. Телефон — по необходимости, звонки контролируются.

Алёна моргнула.

— Контролируются? Это в каком смысле? Я позвоню маме, а вы мне потом выписку предоставите с пометкой «разговор нецелевой, рекомендовано сократить»?

— В прямом, — Инга смотрела куда-то мимо неё. — Вы здесь для одной цели. Всё остальное — второстепенно.

— Для одной цели, — повторила Алёна. — Ага. Ясно. Инкубатор в позолоченной клетке. Красиво жить не запретишь. Главное, чтобы корм был качественный и вода свежая.

Инга ничего не ответила, развернулась и вышла.

Алёна постояла посреди комнаты, посмотрела на балдахин, на позолоченную ручку двери, на идеально заправленную кровать.

— Ну, здравствуй, золотая клетка, — сказала она тихо. — Будем знакомы. Только ты не думай, я тут надолго не задержусь. Я клетки не люблю. Даже позолоченные.

Первые три дня прошли в режиме «сон-еда-туалет-рисование».

Алёна пыталась исследовать дом, но каждый раз натыкалась на вежливых, но непроницаемых охранников, которые объясняли, что «дальше этой лестницы проход запрещён». Пыталась разговорить Ингу — та отмалчивалась. Пыталась найти хоть какие-то книги — в комнате лежали только глянцевые журналы про светскую жизнь и дизайн интерьеров.

— Я сойду с ума, — сообщила Алёна своему отражению в зеркале. — Через месяц я буду разговаривать с унитазом. А через два — он мне ответит. И мы будем обсуждать последние новости из мира сантехники.

На третий день она достала блокнот и начала рисовать. Пейзажи за окном, фонтан, деревья, облака. Потом перешла на карикатуры — нарисовала хмурую Ингу с метлой и нимбом, потому что та была единственным человеком, который вообще с ней разговаривал. Потом нарисовала охранника Сергея — молчаливого, с квадратной челюстью, и подписала: «Говорить не умею, но стреляю метко. Имею право на один вопрос в неделю».

На пятый день Инга принесла завтрак и не ушла сразу. Замерла у двери, глядя на Алёну, которая сидела на подоконнике с блокнотом.

— Вы рисуете? — спросила Инга. Впервые за пять дней проявила интерес.

— Ага, — Алёна показала рисунок. — Вот это вы. Узнаёте?

Инга подошла ближе, посмотрела. На рисунке была женщина с уставшими глазами, но с тёплой улыбкой. Без метлы, без нимба. Просто человек.

— Похоже, — сказала Инга тихо. И вдруг улыбнулась. Коротко, но улыбнулась. — Только я не такая добрая.

— А я не верю, — Алёна захлопнула блокнот. — Добрыми не рождаются. Добрыми становятся, когда намаются. Вы намаявшаяся, я сразу вижу.

Инга посмотрела на неё странно. Открыла рот, хотела что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали.

— Георгий Владимирович ждёт вас в малой гостиной через час, — сказал охранник. — Кристина Сергеевна приехала, хочет познакомиться.

Алёна замерла.

— Кристина Сергеевна? — переспросила она. — Это кто? Сестра? Тётя? Дальняя родственница с правом на бесплатный обед?

Инга отвела глаза.

— Знакомая, — сказала она сухо. — Близкая знакомая. Одевайтесь соответственно.

И вышла.

Алёна посмотрела на свою одежду — старые джинсы и свободная футболка, в которых она привыкла рисовать.

— Близкая знакомая, — повторила она. — Интересно, насколько близкая? Настолько, что спят в одной постели, или просто вместе завтракают по воскресеньям?

Она подошла к зеркалу.

— Ладно, посмотрим. Может, она просто подруга детства. Может, они вместе в песочнице играли. А может, это та самая, ради которой он меня в функции записал. Гадать бесполезно. Пойдём знакомиться.

В малую гостиную Алёна спустилась через час.

Она надела единственное приличное платье, которое взяла с собой — чёрное, простое, но элегантное. Волосы распустила, подвела глаза, надела серьги — дешёвую бижутерию, но смотрелось неплохо.

— Ничего так, — сказала она своему отражению в зеркале в прихожей. — Бедная родственница, но с претензией. Сойдёт. Если что — буду брать юмором.

Она толкнула дверь и вошла.

Кристина сидела в кресле с чашкой кофе и выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Идеальная женщина: инструкция по применению». Блондинка с безупречным макияжем, в бежевом костюме, с бриллиантами в ушах размером с горошину. Нога на ногу, спина прямая, улыбка вежливая, но глаза — сканирующие, оценивающие, холодные.

ГЛАВА 4. Первый срыв

Три недели после разговора с Кристиной и ночного откровения Алёна существовала в режиме «автопилот».

Она вставала, завтракала под внимательным взглядом Инги, пыталась рисовать, обедала, смотрела в окно, ужинала, ложилась спать. Цикл повторялся с пугающей точностью. Как у робота. Как у функции.

Только организм отказывался быть функцией.

Токсикоз нагрянул неожиданно и мощно. Утром её выворачивало так, что казалось, внутренности решили устроить забастовку и покинуть организм через главный вход. Инга молча приносила тазик, воду и сухарики, смотрела с жалостью, но ничего не говорила.

— Инга, — прохрипела Алёна однажды утром, лёжа на полу в ванной, потому что сил дойти до кровати не было. — Скажите честно, я умру? Или это просто тест на прочность?

— Не умрёте, — ответила Инга, подавая ей мокрое полотенце. — Первый триместр самый тяжёлый. Потом легче.

— Легче, — повторила Алёна. — Это обнадёживает. А то я уж думала, что решила родить инопланетянина, который пытается выбраться наружу через горло.

Инга почти улыбнулась. Почти.

К трём месяцам добавилась слабость. Алёна могла проспать двенадцать часов и встать такой же разбитой, как после бессонной ночи. Руки дрожали, ноги подкашивались, а настроение скакало как сумасшедшее.

— Это гормоны, — объяснил доктор Миронов, который заезжал раз в неделю, молча тыкал иголками и так же молча уезжал. — Перепады настроения нормальны.

— Нормальны, — усмехнулась Алёна. — То есть я могу орать на пустую стену, рыдать над рекламой корма для кошек и хотеть убить всех вокруг — и это нормально?

— Нормально, — кивнул доктор и ушёл.

Алёна посмотрела на закрытую дверь.

— Спасибо, утешил, — сказала она пустоте. — Буду знать, что я не сумасшедшая, а просто беременная. Большая разница.

В тот вечер Инга сказала, что Георг будет ужинать дома.

— Он хочет видеть вас, — сказала Инга, не глядя в глаза.

— Видеть функцию? — уточнила Алёна. — Или просто проверить, не сломалась ли ещё?

Инга промолчала.

Алёна оделась. Не потому, что хотела понравиться, а потому, что гордость не позволяла спуститься в халате. Чёрное платье, минимум косметики, волосы распущены. В зеркале отражалась бледная девушка с огромными глазами и острыми скулами.

— Красавица, — сказала она себе. — Прямо мисс Вселенная в номинации «Инкубатор года». Улыбочку, Алёна. Ты идёшь на ужин с боссом.

В столовой горели свечи. Сервировка была идеальной: хрусталь, фарфор, серебро. Георг сидел во главе стола с бокалом вина. Увидел её — даже не кивнул.

— Садись, — сказал он.

Алёна села. Напротив него, через огромный стол, за которым можно было играть в теннис.

— Как самочувствие? — спросил он. Дежурно. Как спрашивают «как дела» у коллеги в лифте.

— Лучше всех, — улыбнулась Алёна. — Тошнит только по утрам, днём и вечером. Иногда ночью, для разнообразия. Слабость такая, что ложка кажется гантелей. И настроение — как американские горки: то хочу всех убить, то хочу убить только тебя. А так — нормально.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на тарелку.

— Врач сказал, это пройдёт, — ответил он.

— Врач много чего говорит, — Алёна отщипнула кусочек хлеба, но есть не могла — кусок в горло не лез. — Например, он сказал, что мне нужен покой. А знаешь, что мне нужно на самом деле?

— Что? — спросил он, не поднимая глаз.

— Чтобы со мной разговаривали. Чтобы спрашивали не «как самочувствие», а «как ты». Чтобы смотрели не сквозь, а в глаза. Чтобы хотя бы раз в день кто-то напоминал мне, что я человек, а не функция с приложением «беременность».

Он молчал. Жевал мясо. Смотрел в тарелку.

— Георг, — сказала Алёна тихо. — Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Я тебя прошу, — сказала она. — Я не знаю, как ещё до тебя достучаться. Я устала. Я чувствую себя ужасно. Мне страшно. Я здесь одна, в этом дворце, с чужими людьми, которые смотрят на меня как на музейный экспонат. Единственный человек, который хоть как-то со мной разговаривает — горничная. И та молчит большую часть времени.

Он смотрел. В глазах — ничего.

— Ты можешь сказать хоть что-нибудь? — спросила она. — Хотя бы «я понимаю»? Хотя бы «мне жаль»? Хотя бы «отвали, ты меня достала» — и то честнее, чем это молчание.

— Я не умею, — сказал он вдруг.

— Чего не умеешь? — не поняла Алёна.

— Разговаривать. Чувствовать. Всё это, — он обвёл рукой пространство. — Я не умею.

— А в ту ночь умел, — сказала Алёна. — Помнишь? Ты говорил. Ты смеялся. Ты был живым.

— Это была одна ночь, — ответил он. — Я не могу быть таким всегда.

— А ты пробовал? — спросила Алёна.

Он не ответил. Отодвинул тарелку.

— Ешь, — сказал он. — Тебе нужно питаться.

И встал из-за стола.

Алёна смотрела, как он уходит. Прямая спина, широкие плечи, идеальный костюм. И ни одного слова. Ни одного проклятого слова.

— Знаешь что, Георг? — крикнула она ему вслед. — Ты просто трус! Ты боишься! Боишься подпустить к себе хоть кого-то, потому что тогда придётся чувствовать! А чувствовать больно! А ты не хочешь боли, ты хочешь, чтобы всё было по плану! Чтобы функция родила, Кристина ждала, а ты сидел в своей ледяной башне и ничего не чувствовал!

Он остановился. Не обернулся.

— Я всё правильно сказала? — Алёна встала, руки дрожали, в глазах кипели слёзы. — Попала в точку?

— Ты ничего не знаешь, — сказал он тихо. И вышел.

Алёна стояла посреди пустой столовой, смотрела на остывший ужин, на догорающие свечи, на пустой стул во главе стола.

— Ничего не знаю, — повторила она. — А ты прав. Я ничего не знаю. Я просто дура, которая влюбилась в ледяную статую и пытается её растопить.

Она вышла из столовой, поднялась в свою комнату, рухнула на кровать и разрыдалась. В голос, не сдерживаясь. Плевать, кто услышит. Плевать на всё.

Ночью её разбудила боль.

Сначала тупая, тянущая внизу живота. Потом острая, схваткообразная, от которой перехватило дыхание.