Взгляд на две тысячи ярдов, или Долгая дорога домой

Глава 1

Виктор снова видел сон, очень старый сон, и во сне ему снова двадцать лет. Всякий раз, когда ему доводилось оказываться на том же самом месте у родного дома летним днём сорок четвёртого, он не принимал это за тягостную действительность, прекрасно осознавая кошмар происходящего. Но одного осознания было недостаточно: Виктор раз за разом переживал боль от последней встречи с братом, участвуя в спектакле травмированного сознания. И, просыпаясь в холодном поту, он клялся себе, что в следующий раз кошмар не вызовет у него столь сильных эмоций, и он вполне способен контролировать ситуацию. Потому что это всё осталось в далёком прошлом, и с той злополучной встречи много воды утекло, однако стоит Виктору сомкнуть глаза и расположиться поудобнее под пуховым одеялом, как приходит он. Необязательно видеть Августа, чтобы понимать, что он рядом. Август подавал различного рода знаки, свойственные только ему, а Виктор чувствовал и всё понимал.

В шелесте ржаных колосков широко раскинутого поля Виктор слышал шёпот брата, точь-в-точь как в детстве, когда он боялся разбудить спящих родителей на соседней кровати, но заботливо читал Виктору «Алые паруса» на ночь. О, как же маленький Виктор любил эту книгу! Настолько любил, что часами проводил время на берегу Оби, отправляя в плавание самодельные бумажные кораблики. Не выпуская их из виду, Виктор бежал вдоль по побережью, а ноги его путались и он спотыкался о прохладный песок. «В маленьком мальчике постепенно укладывалось огромное море».

В сильных порывах ветра ему слышался рассерженный крик, напоминающий тот день, когда Август впервые ударил его и не извинился. Он, стало быть, никогда не ощущал вины за свои поступки, считая, что в такой мере воспитания нет ничего постыдного. Даже если Виктор совершенно нечаянно нашёл пару сигарет под подушкой брата, пока помогал маме с уборкой. Он ведь не хотел пакостить ему, не хотел...

Обжигающие исхудалое тело лучи июльского солнца ощущались как его редкие объятия. Виктор смутно помнил детство, оно рвано сохранилось в его памяти тусклыми и быстро сменяющимися чёрно-белыми фрагментами, однако тот миг, когда Август крепко обхватил руками тощее тельце маленького трёхлетнего брата и поднял его вверх, смеясь и кружась по свежескошенному полю, отчётливо запечатлелся в памяти во всех красках. Виктору было неловко признаваться самому себе, что он невыносимо скучал по подобным моментам, особенно после их последней встречи. Одно сплошное противоречие.

Следом за подаваемыми знаками, сам Август наконец представал перед Виктором, а на груди его блестели многочисленные ордена: железные и рыцарские кресты, скрещённые мечи, орёл с винтовкой в крепко сжатых и острых когтях. Виктор мог подолгу безмолвно разглядывать с пренебрежением его награды, пока брат надменно скалился. Он гордился каждым орденом и отчетливо помнил их истории. Виктор желал яростно сорвать каждую и бросить далеко в поля, но руки его в миг слабели и не поднимались. Август громко смеялся, грудь его вздымалась, а Виктор не сводил помутненный взгляд со вражеских орденов.

Солнце неустанно пекло, пока гулкий ветер постепенно стихал, прекращая тревожить и раскачивать тонкие деревья. Сон подходил к концу. Виктор вскинул голову: кучные пушистые облака предсказуемо застыли на голубом небе, а длиннохвостые стрижи попрятались в гуще листьев плакучей ивы, на протяжении долгих лет стоявшей у дома семьи Тарасовых. Остановив усталый взгляд на иве, Виктор разглядел слабые, еле видимые силуэты детей, карабкающихся по рыхлому стволу. В неестественной тишине раздался смех и зычный голос пятнадцатилетнего брата. Он сидел наверху, прячась меж веток, и отдавал громкие команды маленькому и неповоротливому Виктору, который со всей силы хватался за дерево и скользил ногами по кривому стволу вслед за старшим.

Он вновь посмотрел на брата, неподвижно стоявшего поодаль и скрестившего руки за прямой спиной. Август не прекращал улыбаться, только не было в его улыбке той искренности, которую искал Виктор. Таким он и запомнился ему: горделивым и самовлюблённым. Август всегда поступал иначе, чем поступали другие, ставя себя выше остальных. А тогда он сделал то, что не прощают, но на лице его не было и грамма сожаления о случившемся. Видимо, Август был доволен собой. О, да, чертовски доволен. Была бы возможность, он бы заявил всему миру о себе и своих «подвигах». Вот только миром Виктора был старший брат, и на его глазах тот хрупкий мир каждую ночь рушился, напоминая, что того Августа больше нет.

— Ты стал тем, кем так мечтал стать — мной. — вдруг заговорил он, и голос его раздался приглушенным эхом во сне Виктора, мигом разносясь по округе, будто бы ветер принёс эти звуки из дальних краёв затуманенного подсознания, — Каково это, Витя, быть куском льда? Может, ты хотя бы сейчас поймешь меня?

Сон наконец прервался. Он постоянно заканчивается на этом месте, когда Август в очередной раз напоминал ему, что он в действительности стал другим. Виной ли тому война, тяжелое детство или предательство родного брата? А может всё в совокупности? Страшные события, которые довелось пережить двадцатилетнему Виктору, отпечатались на его сердце уродливым шрамом, и он периодически ныл, особенно после ночных кошмаров. Эта травма, в отличие от отрубленной по колено правой ноги, не бросалась людям в глаза, однако иногда Виктор считал её страшнее и болезненнее. Если с культёй можно свыкнуться, научиться ходить, то с тянущей в груди болью — никогда. Слишком уж много её в сердце Виктора.

Виктор потёр глаза, откинул одеяло и медленно поднялся с постели. Притянув к себе деревянный костыль, он опёрся на него подмышкой и подошёл к настежь распахнутому окну. Он с интересом наблюдал, как просыпается мир после безмятежного сна: лучи майского солнца, выглядывающие из-за пушистых облаков, несмотря на северное расположение столицы, грели морщинистое лицо Виктора. Со стороны старой, едва покосившейся плакучей ивы, доносилось переливчатое пение семьи скворцов, для которых ещё зимой Виктор соорудил уютный скворечник.

Глава 2

После тяжёлой встречи с братом Виктор долго не мог уснуть. Он беспокойно переворачивался с одного бока на другой, жмурился, менял положение тела — всё бестолку. Хлопковая простынь то становилась невыносимо колючей, то обжигала вспотевшее тело, то от бесконечного ёрзания сминалась, и складки её ощущались остро, как мелкий гравий посреди дороги. Одеяло Виктор раздражённо скидывал на пол от накатившей жары, но спустя некоторое время его пробирала дрожь, и он искал покрывало где-то на полу на ощупь в кромешной тьме. И так раз за разом, пока вдруг Виктор не услышал отдалённый, но раскатистый удар грома.

Он открыл глаза и принялся всматриваться в непроглядный мрак, щуря глаза: не было ни кровати, ни его тесной комнаты. В лицо ударил порыв ледяного ветра, и Виктор начал догадываться, что уснуть всё-таки удалось. Это был сон, и он снова глядел на свой старый дом, стоя у деревянной калитки, где провёл всё детство и юношество, где им с Августом довелось встретиться летом сорок четвёртого.

Подняв голову к плотно затянутому чёрными тучами небу, он наблюдал, как сверкает далёкая молния со стороны густого леса. С каждым раскатом она становилась всё ближе и ближе, однако Виктор не хотел убегать в поисках укрытия, смирённо разглядывая бушующую природу вокруг. Здесь его дом, и бежать смысла не было.

Порывы шквалистого ветра раскачивали плакучую иву, стоявшую слегка поодаль от террасы, которая всеми силами ему сопротивлялась в неравной схватке. Редкие капли стекали по её тонким и удлинённым листьям, и они дрожали и шуршали, напоминая горестный плач. С каждым порывом она гнулась всё сильнее, и Виктор с замиранием сердца наблюдал за их «борьбой». Вдруг из земли стали виднеться корни, удерживая иву, словно тоненькие ниточки, но ветер был сильнее.

В прошлые разы, когда Виктору доводилось вновь оказываться здесь, в своих непрекращающихся сновидениях, он подмечал, какой нетронутой оставалась природа вокруг, как в детстве. Дом семьи Тарасовых выглядел живым, и оттуда доносился запах свежеиспечённых булочек. В своих снах он видел его таким, каким он ему и запомнился. Но сегодня... Сегодня это был другой дом — обветшалый, безжизненный, с помутнёнными окнами, а привычный аромат маминой стряпни сменился на запах сырости и плесени.

По возвращению с войны Виктор постарался восстановить всё в первозданном виде: отстроил новый дом на месте старого, ухаживал за ивой и живущих на ней птицах, даже конюшню привёл в порядок, несмотря на отсутствие лошадей — в память о далёком и неповторимом детстве. А теперь на его глазах любимая сердцу ива, у которой они с братом любили играть, вот-вот упадёт, а дом рушился под гнётом беспощадного урагана.

Моросящие капли становились всё тяжелее, превращаясь в настоящий ливень. Виктор вглядывался в темноту леса позади себя и вслушивался в уже близкие раскаты грома, морщась от стекающих по лицу дождевых капель и сливаясь с окружающим миром воедино.

Оглушающий гром, окутавший, кажется, весь Салехард, напоминал далёкие взрывы снарядов, под которые когда-то Виктор просыпался, жил и засыпал. На второй год войны они ничуть не пугали его, ведь куда страшнее была тишина. Она не обещала ничего хорошего, и каждый солдат понимал, что за тишиной последует череда новых взрывов, и на поле боя засмердит неминуемой смертью.

Виктор начал беспокойно оглядываться вокруг в поисках брата — он непременно был здесь, как и в других снах, пускай он значительно отличался от предыдущих необъяснимой тревогой и давящим чувством страха перед неизбежным. Август тенью преследовал Виктора в его сновидениях, так что не было никакого сомнения, что он тоже тут.

Вновь повернувшись в сторону дома, Виктор тотчас вздрогнул: неподалёку от него появился высокий и худощавый силуэт, точно напоминающий человека. Он обнимал своё тело руками, сжимаясь и сильно дрожа, явно замерзая от пронизывающего ветра вперемешку с обжигающим кожу ливнем. Виктор слегка прищурился, стараясь разглядеть силуэт лучше. Он всматривался в черты его лица под лучами лунного света, слабо пробивающихся из-за чёрных туч, в спадающие на лоб пряди волос, и глаза Виктора тут же расширились от внезапного осознания — перед ним был Август.

Перепачканная в крови и грязи рваная немецкая форма висела на исхудалом теле Августа, как балахон, а на груди его не было ни одной медали. Виктор молча разглядывал брата во мраке ночи, жмурясь от попадающих в глаза тяжёлых дождевых капель. Тот образ, который на протяжении долгих лет Виктор видел во снах, внезапно переменился. Теперь вместо горделивого и заносчивого Августа перед ним представал испуганный и несчастный, перепачканный в чужой, а может, и собственной крови брат. Он с немым сожалением глядел на Виктора в ответ, а губы его заметно подрагивали, словно он пытался что-то сказать.

Виктор не решался заговорить первым, однако ощущал, как неуёмно щемит шрам за рёбрами. Громкая мысль: «Это же мой брат!» внезапно затмевалась не менее громкой мыслью: «Он предатель!». Он желал сбежать оттуда, но тело онемело, не поддаваясь Виктору, а единственная нога налилась свинцом. Проснуться, как назло, не выходило. Оставалось глядеть на Августа, который жалостливо дрожал с каждым разом всё сильнее.

Шрам, который за столько лет должен быть затянуться и лишь мимолётно напоминать о прошлом, неистово болел и тянул глубоко в груди при каждом вдохе. Столько лет Виктор учился жить со своей болью, и порой ему думалось, что он начал справляться с ней, пока в его жизни снова не появился Август. И усилившиеся приступы, пускай даже во снах, контролировать стало значительно тяжелее.

Гнетущему молчанию не было ни конца ни края, и Виктору начинало казаться, что эта немая сцена может затянуться надолго. Никто из них не решался заговорить первым, словно выжидая слов друг от друга. Август так и стоял поодаль, обнимая своё тело, пока Виктор рассматривал его, опираясь на костыль. Он обернулся на иву, которая уже лежала на земле с вырванными корнями, а ветер тормошил её тонкие листья, распластавшиеся по траве.

Глава 3

Зима 1941-го.

В ушах стоял монотонный, противный писк, а кругом застыла кромешная, абсолютно глухая и непроглядная тьма, сдавливающая дыхание. Лишь на доли секунды, когда Август приходил в себя, он мельком, сквозь прикрытые и тяжёлые веки, наблюдал всю ту же сплошную, душную темноту, и проваливался обратно в забытьё. В рассеянных от бреда сновидениях мелькали пугающие картины: грохот бронетехники, проносящейся совсем рядом, алые следы крови на снегу, взрывы, взлетающая к небу грязь. Всё исчезало, гасло, как недосказанная мысль, оставляя лишь одно — звон в ушах. Писк. И Август, лёжа подле павших товарищей, глядел на заснеженное поле перед собой сквозь прикрытые веки, погружаясь обратно во тьму.

Август снова открыл глаза. Понять, сколько прошло — час, два, сутки — казалось невозможным. Он попробовал вздохнуть. Воздух оказался тяжёлым, застоявшимся, резал горло. На голове — холщовый мешок, плотно стянутый на шее. Он давил, сжимал, мешал дышать. Писк никуда не делся — напротив, он вдруг стал громче, и от этого в голове стучало, как при лихорадке.

С пересохших губ сорвался тихий хрип, и Август облизнул их шершавым, опухшим от жажды языком,тотчас ощутив металлический привкус во рту. Он с усердием принялся изучать нёбо и дёсны языком, понимая, что и слюней практически не осталось, лишь едкий вкус запёкшейся крови.

Август дёрнулся, инстинктивно, и тут же стиснул зубы от боли. Руки оказались крепко связаны за спиной, и верёвка врезалась в запястья, натирая кожу до жжения, а ноги плотно привязаны к ножкам стула. Любая попытка пошевелиться тут же отзывалась спазмом и болью в затёкших мышцах. Август тихо зашипел. Он не знал, сколько времени провёл в этом положении — но точно больше суток. Наверное, несколько.

Барабанные перепонки пульсировали от нескончаемого писка. Август зажмурился, склонил голову, гудящую, тяжёлую, будто полную свинца. Он яростно старался вспомнить, что с ним произошло, и старался понять, где по итогу очутился. В памяти вновь замелькали слабые, еле различимые между собой фрагменты недавнего боя.

Август с трудом, но вспоминал, как выскочил из траншеи с гранатой в руке — вперёд, прямо на вражеский танк. Всё вокруг ревело, грохотало, рвалось. В шуме артиллерии сливались взрывы, стрельба, истошные, перекрикивающие друг друга голоса — то на русском, то на немецком. К его ногам падали гильзы. Он бежал, пригибаясь, припадая к земле, когда рядом глухо и яростно хлопали гранаты. Август бежал сквозь пелену, застывшую перед глазами. Его ноги путались в рыхлом снегу, отчего он спотыкался о трупы, падал и поднимался, начиная передвигаться на четвереньках. А затем, буквально в метре от него, прозвучал грохочущий взрыв. Что было дальше, Август вспомнить не сумел, а слабые, почти неуловимые воспоминания словно покрылись густым туманом, вызывая ещё большую и острую боль в затылке.

Писк в ушах понемногу утихал, отступал, как отлив, оставляя после себя звенящую тишину. Август напрягся, стараясь уловить хоть какие-то звуки. Где он? Что это? Сон? Нет, слишком тяжело. Смерть? Возможно. А может,что-то между. Он подумал: «А откуда живому знать, как выглядит смерть? Может, так и начинается ад — с писка, с тьмы и тесноты»

И вдруг он услышал голоса. Тихие, расплывчатые, будто те люди, которым они принадлежат, находились за толстым слоем льда. Он вздрогнул. Кто-то рядом. Кто-то двигался. Несколько голосов — не разобрать слов, но речь... Речь чужая. Не родная. Август напрягся, замер, всем телом прислушиваясь. И в следующую секунду, как удар в грудь, пришло осознание — это немецкий язык. Он в плену. А те люди, ведущие активную беседу, то и делали, что сновали туда-сюда, выдавая себя шаркающими по бетонному полу сапогами.

— Дайте воды, — тихо прохрипел Август, начиная медленно крутить головой вслед за звуками.

Разговоры тотчас стихли. Сквозь писк в ушах он расслышал, как цокающий звук сапог с каждым шагом становился всё ближе, пока и вовсе не остановился напротив.

В следующее мгновение резкий рывок — и мешок с его головы оказался стянут.

Свет, пускай и тусклый, но ударил в глаза, на мгновение ослепляя. Август инстинктивно зажмурился и в тот же миг жадно задышал. Он открыл один глаз, затем второй, медленно, с усилием. Пелена постепенно рассеивалась, и очертания вырисовывались одно за другим.

Перед ним предстал немецкий офицер —гауптштурмфюрер. Высокий, худощавый, с прямой спиной и холодным, изучающим взглядом. На воротнике его идеально выглаженного кителя тускло поблёскивал железный крест, а на груди — орденские ленты, ровно и сдержанно закреплённые на кителе. Лицо — вытянутое, с короткой щетиной на скулах и подбородке. Седина нависках не старила, а придавала ещё большую серьёзность. Он наклонился, изучая Августа так, как смотрят на трофей — заинтересованно, оценивающе. Из-под рукава пахнуло табаком — резким, терпким, но дорогим, чужим, почти оскорбительным для такого места.

Август молчал, не отводя взгляда. Сил почти не осталось, но он продолжал рассматривать: выглаженные складки, безупречно отполированные сапоги, кожаный ремень, вытертый в месте, где чаще всего ложится ладонь. За спиной офицера стоял солдат — огромный, плечистый, с прямым взглядом и оружием, висящим на груди. Он не двигался. Лишь смотрел.

Август подметил, как сильно там смердело сыростью и плесенью, а голые бетонные стены, покрытые трещинами и пятнами от грунтовых вод и ржавчины, говорили сами за себя — он оказался в подвале. На высоком потолке повисла лампочка на тонком шнуре, время от времени мерцая и потрескивая. По правую сторону у стены стоял вытянутый стол с толстыми стопками бумаг, хаотично раскиданными по нему. Август остановил своё внимание на парабеллуме, одиноко валяющимся среди бумаг.