Warsword Том 2

Глава 0,1

Автор: А.Karst

РАССКАЗ ВТОРОЙ:НОКТЮРН

Арка I: Генезис

Предисловие

Я — тьма, что видит всё и всех,

Но могу ли я даровать свет,

Когда сама соткана из пустоты?

Туман растекался по поверхности воды, словно сознание, растворяющее мир в себе. Лина опустилась на колени, и водная гладь не дрогнула под её весом. Она стояла на пустоте, и пустота держала её — странная взаимность существования.

Вода отражала не её облик, а тени её мыслей. Каждое движение казалось лишним, и вместе с тем неизбежным. Она дотронулась до поверхности — и мир дрогнул, но не сломался. Здесь не было закона, кроме молчаливого согласия: идти, несмотря на иллюзию опоры, стоять, несмотря на зыбкость бытия.

Туман шептал о временах, когда не было ни начала, ни конца, лишь бесконечный поток, в котором каждый шаг — и падение, и подъем одновременно. И Лина поняла, что удерживает её не вода, не туман, а сама решимость существовать там, где реальность перестаёт быть твёрдой.

Лина медленно ушла под воду, и мир вокруг словно развернулся, перестав подчиняться привычным законам. С другой стороны гладь была орошаема снегом и метелью — каждая снежинка отражала свет, словно тысячи крошечных свечей. Морозный воздух пахнул металлом и чем-то древним, почти забытым.

Стою меж вечностью и мгновением,

Меж жизнью и забвением,

И задаю себе вопрос:

Из воды поднялась она: рыжеволосая девушка с глазами цвета льда, яркими и ослепительно ясными, словно видевшими истину, скрытую за толщей миров. Легкое сияние обрамляло её силуэт, а капли воды, падая с волос, превращались в искрящийся дождь льда и света.

В её взгляде был мир, который не подчиняется законам, мир, где снег и вода, ветер и тьма — лишь проявления вечного потока. И казалось, что в каждом её движении скрыта и тайна, и пророчество: границы между миром и сном, между прошлым и будущим, размыты, и единственное, что остаётся — смотреть и понимать.

В её ярко-голубых глазах, в самой глубине, отражалась кровавая вода.

Если я — ночь, могу ли я дать утро?

Если я — смерть, могу ли я учить жить?

Там, погружённая и неподвижная, лежала Лу'на — её синяя кожа и ярко-зелёные глаза смотрели в ночное небо, лишённое звёзд.

Салатового цвета волосы девушки растеклись по кровавой глади, смешиваясь с алым светом воды, будто сама тьма решила соткать паутину жизни и смерти. В каждом колышущемся отблеске была неизбежность: всё, что было и будет, находило здесь свой отражённый образ.

Всё внимание сосредоточено в этой глубине, где смерть и существование переплетались в неподвижной гармонии. И в этой тишине, полном одиночества, ощущалось странное понимание: границы мира размыты, а истина заключена в самой крови и воде.

И вдруг ночная пелена рассеялась, словно туман, и мир, до этого погружённый в зыбкую тьму, ожил.

Каждый смертный ищет ответы во мне,

Но ответы мои — это отражение их страхов.

Из расступившейся мглы вырвались армии — легионы золотых воинов в блестящей броне, сраженные светом, который казался не солнечным, а древним и вечным.

Впереди шел мужчина в золотой броне. Его волосы переливались золотом, а в руках он держал молот, сверкающий так, будто сам металл заключал в себе силу грозы. Его взгляд пронзал пространство, и каждый шаг отдавался тяжёлым эхом, словно мир замедлялся, чтобы встретить его приближение.

Над легионами кружили грифоны, их крылья рассекали воздух, оставляя за собой след из света и тени. А позади, на границе слышимого, стучали танки — чуждый, металлический ритм, вторящий буре, но всё же подчёркивающий величие этого появления.

Каждый звук, каждое движение казались одновременно реальными и символическими: золотые легионы — воплощение порядка и силы, грифоны — свободы и мечты, а танки — механической неизбежности. И в этой смеси времени и пространства возникало ощущение, что границы миров размыты, и лишь воля того, кто идёт впереди, способна удержать хаос и свет в равновесии.

Я держу в руках силу и слабость,

Создаю миры и рушу их мгновенно,

Но стоит ли вмешиваться,

Когда любое действие рождает страдание?

Из алого тумана вырвались полчища варваров и демонов, и мир словно сжал дыхание, предчувствуя столкновение сил, которым не ведомы законы человечности. Впереди, на крылатом волке с копытами коня, двигался Александор. Его чёрная броня отражала не свет, а пустоту, плечи и шлем венчали рога, а глаза горели алым пламенем, будто сам хаос нашёл форму в смертном теле. В руках он сжимал призванный меч — и не оружие, а символ неизбежной судьбы, расплавленной в огне силы и воли.

Справо рванула Архидемон Тиамат — демоническая летучая мышь, закованная в броню. Маска на её шлеме раскрылась, и из пасти раздался огненный рев, обжигающий тьму, как вопль самой вселенной, кричащей о бесконечной борьбе жизни и смерти.

И всё же я наблюдаю,

Я даю шанс — не светом, а выбором,

Сможет ли тот, кто стоит на грани,

Разглядеть истину среди тьмы?

И там, между двумя армиями, где снег, пепел и магия смешивались в хаотическом танце, возникло ощущение, что сражение — это не просто битва тел и оружия, а столкновение самих начал. Свет и тьма, порядок и хаос, жизнь и смерть — они переплетались, размывая границы реальности.

Ветер нёс запах крови и магии, но всё было лишь символом того, что мир всегда держится на хрупком равновесии. И даже в этом хаосе, даже среди рёва, огня и рока, ощущалось: каждый шаг, каждый удар, каждая вспышка — часть вечного вопроса, на который нет ответа. Где грань между существованием и исчезновением? Где конец и где начало, если время течёт одновременно вперёд и в бесконечность?

Армии столкнулись с грохотом, который казался не просто звуком металла и крика, а самой сущностью войны, резонирующей в мире. Золотые легионы шли вперёд, сверкая броней, их молоты и клинки разрезали пространство, но каждый удар, каждое движение было больше, чем физическое воздействие — оно отражало волю, дисциплину, стремление к порядку в хаотическом мире.

Глава 2

Глава 2

Пещера Александра — не просто разлом в скале, а зияющая рана мира. В её стенах застыли следы древних алхимических ритуалов — камни дышали серой, а своды шептали имена тех, кто умер от собственных желаний. Воздух пах железом и кровью, и казалось, что сама тьма здесь жива — она двигалась, но не смела приближаться.

Пещера дышала яростью. Камни, чёрные от веков, блестели, как обугленная плоть мира. По сводам стекала влага, похожая на кровь, а из трещин вырывался жар — сухой, тяжёлый, как дыхание глубин. Воздух был густ, как расплавленный металл.

Александр стоял в центре, опершись на молот. Тело его казалось неподвижным, но от него исходила такая сила, что сама земля гудела. Каждый его вдох отзывался в камне. Даже тьма подчинялась ритму его дыхания.

Он поднял голову, и из тьмы осыпалась пыль.

— Этот мир гниёт, — произнёс он. Голос был без интонаций — чистая воля, тяжелее камня. — Не от времени, а от жалости.

Лилит стояла у стены, и в её взгляде, обычно ледяном, дрогнул отблеск опасения. Она шагнула ближе, осторожно, как тень, пытаясь скрыть под холодной улыбкой ту самую дрожь, что рождалась в присутствии Вечного.

— Жалость — слабость смертных, — прошептала она, опуская взгляд. — Но мы ведь не смертные, верно?..

Александр не ответил. Воздух вокруг него задрожал — из камня начали вырастать клинки, будто сама пещера спешила угодить своему владыке. Они мерцали кровавыми бликами, отражая его силу.

Лилит провела пальцами по одному из них. Металл не выдержал — расплавился, потёк, как воск перед пламенем.

Она попыталась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул:

— Чувства — это ржа. Её можно использовать, пока не сожрёт металл.

— Ты путаешь ржу с кровью, — сказал Александр. — Я не использую чувства. Я их гашу.

Из глубины пещеры раздался вой. Он не звал — он умолял.

Орта приближалась, ступая тяжело, будто каждая лапа несла приговор. Её шерсть сверкала, как мокрый уголь, а дыхание несло запах пепла и страха.

Она остановилась у подножия каменного трона, сложив лапы, опустив морду. Её голос был низким, но дрожал:

— Владыка... земля под Варгорками содрогается. Волки чувствуют твой зов. Они боятся... они слышат, как мир трескается.

Александр наклонил голову.

— Пусть боятся. Страх — это верность, обнажённая до кости.

Он сжал рукоять молота, и звук был, как удар сердца вселенной.

Пещера вспыхнула светом — не от огня, а от боли камня, что пытался не распасться.

— Этот мир слишком долго дышал без моего дозволения, — произнёс он. — Пора напомнить ему, кто дал ему право дышать.

Тьма склонилась. Лилит опустила глаза, её улыбка растаяла.

Орта прижала уши, глядя в пол.

Даже факелы по стенам дрожали, будто понимали, что любое движение — вызов.

Александр медленно поднял молот. И когда металл коснулся воздуха, сама ночь остановилась — словно мир замер, боясь увидеть, что он сделает дальше.

Александр вышел из пещеры. Тьма разом осела, словно облегчённо вздохнула, когда его шаги стихли. Камни под ногами ещё дрожали, будто не верили, что он действительно ушёл.

Шипы, что пронзали землю, медленно опали, сжались, втянулись обратно в почву, как звери, которых отпустили. Через мгновение от них не осталось и следа — только запах сырого металла и крови в воздухе.

Лилит стояла неподвижно, глядя туда, где исчез Вечный. На её лице застыла улыбка — красивая, как нож у горла.

Орта подняла голову, глаза её сверкнули жёлтым светом, шерсть вздыбилась.

— Преклонилась быстро, — произнесла она, обнажив клыки. — Ты называешь себя владычицей демонов, а дрожишь, как овца.

Лилит повернула голову медленно, очень медленно. Её взгляд стал пустым, как бездна — и от этого страшнее.

— Ты слишком долго живёшь среди зверей, Орта, — прошептала она. — Забыла, как разговаривают те, кто выше пищевой цепи.

Волчица зарычала, звук был низким, давящим, будто горло самой пещеры отзывалось эхом ярости.

— Выше? Ты — плоть, рождённая из похоти. Я — разум, выкованный из инстинкта. Мы обе служим ему, но я не скрываюсь за шелком.

Лилит рассмеялась. Смех её был холодным, пустым, и от него потухли ближайшие факелы.

— Служишь? — она сделала шаг вперёд, и тень потянулась за ней, как живая. — Ты просто цепь, обмотанная вокруг его воли. Я — инструмент. Меня он выбирает, тебя — терпит.

Орта прижала уши. Её когти заскребли по камню, оставив глубокие борозды.

— Осторожнее, демонесса. Твой шёлк не спасёт тебя, если я решу разорвать тебе горло.

— Попробуй, — тихо сказала Лилит, и в её голосе дрогнула тьма. — И узнаешь, что твоя кровь пахнет не хуже человеческой.

Воздух между ними натянулся, как струна. Пещера снова начала дрожать — не от силы Александра, а от их ненависти.

Факелы метались, огонь плясал безумно, отражаясь в глазах двух существ, которые забыли, что значит страх.

Орта шагнула вперёд, готовая к броску. Лилит подняла руку, и по её коже побежали огненные трещины, словно под ней шевелились цепи.

Но земля вдруг содрогнулась.

Где-то далеко, за стенами пещеры, гулко раздался удар — тяжёлый, вселенский, будто сам Александр приложил молот к сердцу горы.

Обе застыли. Воздух снова стал неподвижным.

Лилит первой отвела взгляд, облизнула губы.

— Он всё слышит, — сказала она. — Даже то, что мы думаем.

Орта хрипло выдохнула.

— Потому и боюсь. Не тебя, демонесса. Его.

Лилит улыбнулась снова, но теперь в этой улыбке не было торжества.

Только осознание: от Вечного не прячутся. Даже мысли не принадлежат себе.

Волчица шагнула ближе. Камни под лапами скрипели, будто чувствовали древнюю силу, пробуждённую в ней. Она начала кружить вокруг Лилит, как хищник вокруг добычи — неторопливо, с холодным презрением в каждом движении. Её глаза сверкали янтарём, шерсть стояла дыбом.

Глава 3

Глава 3

Герои продирались через палящие дороги, где солнце обжигало металл доспехов, а пыль закручивалась вихрем под их ногами. Каждый шаг отдавался глухим гулом в пустынных просторах, где мир казался забытым.

На пути им встречались сабакоеды — огромные хищники с челюстями, способными расколоть кость и металл. Авалон сражался, рассекая их мощные удары мечом, а Клейя, полагаясь на слух и вибрации, предупреждала о манёврах существ.

Позже появились чернозавры — массивные рептилии с каменной чешуёй, разрушающей всё на своём пути. Герои двигались слаженно: Авалон отвлекал чудовищ, а Батори поражала их удары, используя силу и точность.

Не раз они сталкивались с каменными големами — титанами из вулканического камня, оживлёнными древней магией. Их удары сотрясали землю, и каждый раз, когда голем падал, песок вздымался облаками, словно напоминая о хрупкости даже самой мощной силы.

На горизонте мелькали белые уроборосы — длинные змееобразные существа с ледяной чешуёй. Их изгибы закручивались в бесконечные кольца, а дыхание превращало песок в хрустальные кристаллы. Но герои шли вперёд, не позволяя страху остановить себя.

Перед тем как они приблизились к ульям, героев ждала ещё одна преграда — ночные пожиратели.

Они появлялись с заходом солнца, огромные крылатые существа, чьи глаза светились холодным фиолетовым светом. Их тела были обвиты чёрной дымкой, а магия разрушения, которой они владели, разрывала пространство вокруг, превращая скалы и песок в ещё более чёрное, тёмное покрывало.

Когда первые тени пролетели над ними, песок под ногами героев потемнел так, будто ночь сама поглотила землю. Каждый удар крыла создавал ураганный поток, срывающий камни с склонов, а изо рта чудовищ вырывались волны разрушительной энергии.

— Они разумные, — произнес Авалон, сжимая рукоять меча. — И они знают, как убивать.

Батори и Клейя переглянулись. Батори сконцентрировала энергию, её руки засияли мягким золотым светом, а Клейя уловила вибрации крыльев, предсказывая атаки.

Первый из пожирателей рванулся к ним с неистовой скоростью, выстреливая сферой разрушительной магии. Авалон прыгнул в сторону, отбросив удар мечом, а Батори отпустила энергию, которая распалась на лучи, рассекшие магический снаряд на куски.

— Слева! — крикнула Клейя, чувствуя вибрацию воздуха от приближающегося крыла. Герои скоординировались: Авалон отвлёк одного чудовища, а Батори и Клейя нанесли удар в сердце тени.

Чудовища ревели, их магия разрушения вспыхивала и билась о золотую – огненую ауру Батори, о меч Авалона и чуткость Клейи. Но каждый раз, когда они падали, герои вновь поднимались и действовали вместе, словно единый организм.

В кульминационный момент Авалон метнул меч прямо в грудь одного из лидеров, а Батори одновременно направила мощный энергетический импульс. Снаряды чудовищ были отброшены, а их крылья вздрогнули в последнем отчаянном порыве.

Когда тени последних пожирателей рассеялись, черный песок под ногами героев больше не казался таким непроглядным. Они тяжело дышали, но победа была за ними.

— Нам пришлось пройти через ад, чтобы дойти сюда, — сказал Авалон, вытирая пот со лба.

— И мы справились, — тихо добавила Батори, взглянув на Клейю, — вместе.

И теперь, преодолев магию разрушения и ночные кошмары, Царство Хитин стояло перед ними во всей своей ужасающей и величественной красоте — улья, высокие башни из хитина, гул насекомых, словно дыхание живого организма, и обещание новой, ещё более опасной встречи.

Они подошли к Хитину — и тот раскрылся перед ними, как живая рана мира.

Тёмные пластины, ещё недавно недвижимые, дрогнули, будто узнали шаги своих создателей и чужаков. Швы-перепонки расползлись в стороны, издавая мягкое шерох — звук, в котором смешались биение сердца и трение камня.

Вход не открыли — он сам вдохнул их.

Из-под панцирных плит поднялся тёплый пар, насыщенный чем-то древним, сладким и металлическим. Внутри мерцал приглушённый биолюм, словно мириады крошечных глаз следили за каждым их движением.

Они шагнули внутрь — и Хитин сомкнулся за их спинами, мягко, но неизбежно.

Ни щели, ни луча снаружи, только гул, похожий на низкий хор, проходящий сквозь кости.

Тонкие нити, похожие на сосуды, вспыхивали под их шагами, реагируя на присутствие. Где-то по стенам пробегали искры живой энергии, будто организм прислушивался: что пришло? Кто вошёл? Зачем?

Хитин не был ни зданием, ни механизмом — это была эволюционная память, застывшая в форме, но не мёртвая.

Каждый шаг внутри ощущался как движение по внутренностям титана, который лишь притворяется спящим.

И когда они углубились дальше, воздух стал плотнее, влажнее, насыщеннее информационным ароматом — так пахнут архивы, хранящие не знание, а опыт, впитанный через боль.

Хитин принял их — и начал перелистывать их присутствие, как страницы.

И тут норы вдоль стен разом ожили, будто Хитин сбросил с себя иллюзию пустоты.

Из тёмных разломов, где струились влажные испарения, сначала показались блестящие мандибулы… потом длинные хитиновые пальцы… а затем и сами существа.

Хитинцы.

Они выползали на мягких суставных ногах, но лицами напоминали эльфийские черты — тонкие, утончённые, почти прекрасные, если бы не резкий запах внутренней кислоты и зеркально-чёрные фасеточные глаза, в которых отражалась чуждая логика.

Их лица были не масками — а эволюционными обманками, созданными, чтобы тревожить память тех, кто знал эльфов.

Слишком гладкая кожа на скулах.

Слишком правильный изгиб губ.

И совсем не те улыбки — слишком широкие, слишком спокойные.

Когда они вылезли полностью, хитин на их телах переливался, будто влажные доспехи росли прямо из плоти.