Я беременна, мальчики!

Пролог

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

— Все просто замечательно, — мягкий голос врача, успокаивает меня. Марина Андреевна стягивает перчатки и улыбается мне. — Восемь недель, развитие соответствует сроку, сердцебиение отличное. Ты умница, детка… Как мама?

Киваю, не доверяя собственному голосу. Холодный гель неприятно стягивает кожу на животе, и я тянусь за салфетками.

— Все хорошо, просила вам привет передать, — улыбнулась я.

— Спасибо, — улыбается она, делая какие-то пометки в карте. — Витамины принимаете?

— Да, — выдавливаю я. — Те, что вы прописали.

— Отлично, — Марина Андреевна протягивает мне распечатанный снимок. — Вот, держите. Первое фото малыша.

Беру глянцевый прямоугольник негнущимися пальцами. Крошечное пятнышко на черно-белом фоне. Такое маленькое…

— Отец ребенка будет присутствовать на следующих приемах? — осторожно спрашивает врач, и я вздрагиваю.

— Нет. — Голос звучит резче, чем хотелось бы. — Он... нет. Не будет.

Марина Андреевна понимающе кивает и больше не задает вопросов. За это я ей бесконечно благодарна.

— Следующий визит через четыре недели. Напомню, что в двенадцать недель у нас будет расширенный скрининг и первое УЗИ, на котором уже можно будет разглядеть малыша получше. — Она мягко касается моего плеча. — Все будет хорошо, Алиса. Вы справитесь.

Справлюсь ли?

Выхожу из кабинета и сажусь в просторном холле частной клиники «Аврора», утопая в мягком кожаном кресле. Вокруг — панорамные окна с видом на парк, живые орхидеи на ресепшене, приглушенная спокойная музыка. Мама настояла именно на этой клинике, ведь нужны только лучшие специалисты для ее любимой доченьки.

Снова смотрю на снимок.

Вот оно. Мой маленький секрет.

Пальцы чуть подрагивают, когда провожу подушечкой по глянцевой поверхности. Внутри все еще клубится тугой узел из страха, растерянности и опасений. Теперь все мои планы на будущее нужно менять…

Телефон вибрирует.

Разблокирую экран — и чуть не подпрыгиваю.

«Мелкая, я внизу. У входа. Выходи»

Что?!

Перечитываю сообщение трижды. Аленка? Здесь? Она же должна быть в Мюнхене еще минимум месяц! Последний раз мы созванивались три дня назад — она жаловалась на бесконечные совещания по слиянию их компании с каким-то скандинавским холдингом. «Раньше конца месяца даже не мечтай меня увидеть», — вздыхала она тогда.

Сердце подскакивает от радости.

Господи, как же я соскучилась. Четыре месяца без нее — это было слишком. Столько всего произошло! Начиная от расставания с Костей и заканчивая моей беременностью… Видеозвонки и голосовые сообщения — совсем не то. Аленка всегда была не просто старшей сестрой — она была моей опорой. Той, кто разруливала все мои проблемы еще со школы. Той, кто выслушивала ночные рыдания после первой несчастной любви. Той, кто всегда знала, что делать.

Особенно сейчас.

Особенно с этим.

Быстро запихиваю снимок в сумку и печатаю ответ, путаясь в буквах:

Я: «УЖЕ БЕГУ!!! Ты чего не предупредила?! Я думала ты еще месяц там! А как же твое слияние?!»

Вскакиваю, на ходу застегивая пальто. Каблуки цокают по мраморному полу. Интересно, Марек прилетел с ней? Муж Аленки — спокойный, основательный немец — обожает мою сестру так, что это видно невооруженным глазом. Папа поначалу ворчал, что дочь уезжает к какому-то европейцу, но после первой же встречи с Мареком растаял.

Во всяком случае, Марек понравился ему больше, чем Костя, и надо было догадаться, что это неспроста. Папа очень чутко чувствует людей.

Толкаю тяжелую стеклянную дверь, делаю шаг — и врезаюсь плечом во что-то твердое.

Вернее, в кого-то.

— Ой! — вырывается у меня.

Сумка слетает с плеча, приземляется на гранитные ступени, и все ее содержимое разлетается: помада, ключи, зеркальце, пачка салфеток, кошелек…

И снимок.

Черно-белый прямоугольник скользит по ступенькам и замирает прямо у ботинок.

— Простите, — бормочу я, падая на колени и судорожно сгребая вещи. — Я не смотрела… извините…

— Ничего страшного.

Голос. Низкий, чуть хрипловатый. До странного знакомый.

Замираю с помадой в руке.

Медленно поднимаю взгляд — и мир сужается до пары серых глаз.

Кирилл Северов стоит надо мной, и в его длинных пальцах — мой снимок УЗИ.

Нет…

Нет-нет-нет.

Сердце ухает куда-то вниз, кровь отливает от лица. Он смотрит на снимок — внимательно, изучающе, — а потом переводит взгляд на меня.

— Это твое?

Голос звучит ровно. Слишком ровно. Лицо непроницаемое. Острые скулы, темные волосы, стильное пальто.

Нервно сглатываю. Во рту пересохло.

Мозг лихорадочно перебирает варианты. Он же не идиот, он умеет считать… Хоть и на самом снимке конечно не написан срок.

— Эй, осторожнее! — звонкий голос раздается сбоку, и снимок исчезает из его пальцев.

Аленка.

Моя сестра — высокая, элегантная, в кашемировом пальто и с идеально уложенными светлыми волосами — перехватывает листок и прижимает к груди.

— О, спасибо, что нашел! — Она одаряет Кирилла радостной улыбкой. — А то ничего доверить мелкой нельзя. — Закатывает глаза. — Пришлось бы повторно делать, представляешь? А я и так еле вырвалась из Мюнхена в любимую клинику.

Кирилл моргает. Переводит взгляд с Аленки на меня. Что-то мелькает в его глазах, но он быстро берет себя в руки.

— Понятно, — произносит медленно.

Поднимаюсь на ноги, прижимая сумку.

1 глава

Около месяца назад…

Я сижу на краешке кушетки в кабинете Марины Андреевны и смотрю на результаты анализа крови, которые она только что положила передо мной. Цифры расплываются перед глазами — ХГЧ, какие-то показатели, медицинские термины, — но я вижу только одно слово, обведенное врачом: «Положительный».

— Срок небольшой, около четырех недель, — мягко говорит Марина Андреевна. — Но беременность подтверждена. Поздравляю, Алиса.

Поздравляет. Она меня поздравляет…

Я молча киваю. Губы пересохли, и я облизываю их, пытаясь собраться с мыслями. В голове — звенящая пустота. Ни одной связной мысли. Только это слово, которое пульсирует в висках: беременна, беременна, беременна.

Все же, тест показал все верно…

— Вам нужна минутка? — Врач наклоняется ко мне, заглядывает в глаза. — Принести воды?

— Нет, — выдавливаю я. — Спасибо. Я… в порядке… мне нужно…

Что мне нужно? Я понятия не имею.

Выхожу из клиники через минут двадцать на негнущихся ногах. Попросила только врача пока ничего не говорить. Это наш семейный гинеколог и если мама узнает об этом не от меня, будет неудобно. Февральский ветер бьет в лицо, и я жадно вдыхаю холодный воздух, пытаясь унять подступающую тошноту. Не знаю, от токсикоза она или от паники.

Сажусь в машину, кладу руки на руль — и замираю.

Четыре недели. Это значит... это значит, что тогда, в январе… Та единственная ночь, которую я так старательно пыталась забыть. Та ошибка, которую я списала на бокал лишнего виски и помутнение рассудка.

Кирилл…

Артем…

Нет. Не думать о них. Только не сейчас.

Пальцы сами находят в телефоне мамин номер. Гудок, второй — и ее теплый голос:

— Алисонька? Ты чего звонишь, солнышко? Случилось что-то?

Открываю рот — и не могу произнести ни слова. Горло перехватывает.

— Алиса? — В голосе мамы появляется беспокойство. — Ты где?

— Мам, — хриплю я. — Можно я приеду?

— Конечно, можно. Что за вопросы? — Она не спрашивает зачем, не требует объяснений. Просто говорит: — Папа как раз дома, я обед готовлю. Приезжай, родная.

Вешаю трубку и еще минуту сижу неподвижно, глядя на экран. Мне едва стукнуло двадцать два года. У меня еще не окончена учеба, своя квартира, какие-никакие планы на жизнь. И теперь — вот это…

Ребенок.

Мой ребенок.

Завожу машину и еду к родителям.

Родительский дом встречает меня запахом маминого борща и папиным ворчанием из гостиной — он смотрит какой-то футбольный матч и возмущается решением арбитра.

Все как всегда.

— Алисонька! — Мама выплывает из кухни, вытирая руки о передник. Она из тех женщин, которые с возрастом становятся только красивее — мягкие черты лица, светлые, русые волосы, собранные в небрежный пучок, теплые карие глаза. Глаза, которые сейчас изучают меня слишком внимательно. — Что-то ты бледная. Опять не завтракала? Сколько раз тебе говорить, как завтрак полезен, девочка моя?

— Мам…

— Раздевайся, проходи. Борщ почти готов, сейчас еще пирожки достану из духовки. С капустой, как ты любишь. К нам мои подруги вечером приедут, будем шампанское пить…

— Мам, подожди.

Она замирает. Смотрит на меня — и я вижу, как меняется ее лицо. Как материнское чутье подсказывает ей что-то раньше, чем я успеваю открыть рот.

— Паша! — зовет она, не отрывая от меня взгляда. — Паша, выключи свой телевизор и иди сюда.

— Да там же пенальти сейчас будет! — доносится из гостиной.

— Павел Владимирович!

Это срабатывает. Папа появляется в коридоре — высокий, с седеющими висками и в своей любимой домашней рубашке. Смотрит на нас с мамой и сразу понимает, что что-то не так.

— Что случилось? — Он подходит ближе, кладет руку мне на плечо. — Алиска, ты чего? На тебе лица нет.

Я достаю из сумки сложенный вчетверо листок с результатами анализа. Руки дрожат.

— Я... — Голос срывается. Делаю глубокий вдох и начинаю заново: — Я беременна.

Тишина.

Мама берет у меня листок, разворачивает. Папа заглядывает ей через плечо. Я стою, не дыша, и жду приговора.

— Господи, — выдыхает мама.

— Ну ничего себе… — произносит отец.

Я поднимаю глаза и вижу, что он... улыбается?

— Что? — переспрашиваю растерянно.

— Говорю, дедом буду. — Папа притягивает меня к себе, обнимает крепко-крепко, так что я утыкаюсь носом в его рубашку, пахнущую одеколоном и домом. — Доча моя. Алиска-а-а. Ну ты даешь…

— Пашенька, — мамин голос дрожит, — Паша, у нас внук будет. Или внучка.

— Вы... — Я отстраняюсь, смотрю на них обоих. — Вы не злитесь?

— Злимся? — Мама смотрит на меня так, будто я сморозила величайшую глупость. — Алиса, ты о чем вообще? Это же ребенок! Это же счастье!

— Но я... одна. И это точно не ребенок Кости… — Голос снова срывается. — Я не...

— А вот это неважно. Костя мне твой не нравился, — твердо говорит папа. Он берет мое лицо в ладони и смотрит прямо в глаза. — Слышишь меня? Совершенно неважно. Кто бы там ни был отцом — это твое дело. Захочешь — расскажешь. Не захочешь — не расскажешь. Мы тебя любим. Мы справимся. Все будет хорошо.

Слезы все-таки прорываются — горячие, соленые. Мама тут же оказывается рядом, обнимает с другой стороны, и мы стоим втроем посреди коридора — я реву в голос, а они гладят меня по голове и шепчут что-то успокаивающее.

— Только не плачь, — бормочет папа. — Терпеть не могу, когда мои девочки плачут. Хуже только не пробитое пенальти…

Сквозь слезы я смеюсь.

За обедом мама хлопочет, как наседка. Подливает мне борща, подкладывает пирожки, наливает компот вместо чая.

— Мам, я не умираю, — отбиваюсь я.

— Ты теперь у нас будущая мамочка, — отвечает она тоном, не терпящим возражений. — Это важнее… Давай, кушай. А если наелась, пей компотик!

Папа сидит во главе стола и буквально светится. Я не преувеличиваю — он улыбается так широко, что морщинки в уголках глаз разбегаются лучиками.