Я‘гел (the Elder Scrolls)

Глава 1

Холодные подземелья Скайрима навечно были погребены во тьме. Только искусственный свет не покинул ламп двемерских громад, которые не утратили свою силу и через тысячи лет, и выглядел чужеродно среди подземного мира, как и сами двемеры когда-то выглядели чужеродным бельмом на глазу Нирна. Но жители этого подземного, враждебного мира давно забыли, что такое свет.

Среди них был Я’гел. Его клан ушёл глубоко под землю так давно, что забыл само слово «фалмер» на родном певучем языке, и остались лишь ненависть, страх и глухая, но неугасающая память о предательстве. Для них поверхность была не мифом — легендой, неприступной, опасной, запретной, а наземники, решившие спуститься вниз, — враги, вновь покусившиеся на их мир, и поэтому достойные лишь смерти.

Но сердце Я’гела с детства не вписывалось в столь тесный, строгий, но простой порядок. Его тянуло прочь из холодных пещер, прочь от привычных маршрутов охоты и стоянок клана, вверх: туда, где начинались двемерские руины, которые хранили в себе истории, память о былых временах, в том числе о прошлом его народа. Он не видел, но слышал и знал ритм механизмов покинутых городов. Его тонкие, когтистые пальцы с трепетом скользили по холодному камню, по металлическим инкрустациям, по тяжёлым ликам тех, кто когда-то был почитаем, а теперь забыт многие тысячелетия назад. Он обжигался о паровой генератор, ещё не остывший после смерти очередной сторожевой машины, прищемлял пальцы деталями механизмов, которые пытался вскрыть, резался об острые металлические края, пытаясь пролезть через завалы туда, куда, возможно, не ступала нога никого из его сородичей. Боль стала привычной, практически необходимой платой за прикосновение к прошлому, за возможность почувствовать, что мир больше и сложнее того, чему его учили.

Клан не принимал и не понимал его увлечений. Над ним потешались, когда он возвращался и сжимал в ладонях странную деталь, желая поделиться восторгом открытия. От него отворачивались, когда он пытался заговорить о новых ходах, о залах, где механизмы звучали иначе, а паровые титаны спали слишком чутко. Его упрекали в легкомыслии и глупости, когда он приходил раненым не после охоты и не после достойного сражения, а потому что снова сунул пальцы туда, куда не следовало.

Но его терпели. Пока терпели. Этого Я’гелу было достаточно.

Он стал появляться в клане всё реже, перестал приносить находки и делиться мыслями, уходя в своих исследованиях всё дальше, чтобы никому не мешать и не напоминать о своём существовании.

В своих одиноких странствиях Я’гел встречал наземников, которые были слишком смелы или самонадеянны, чтобы спуститься в сердце паровых цитаделей. Он знал правила:

«Если можешь — убей, если нет — уходи.»

И он уходил. Почти всегда. Но иногда всё же позволял себе остаться, затаиться, прислушаться, изучать существ, что вели себя очень шумно, неумело, но упрямо. Они задевали ловушки, будили древних стражей, спокойно спускались в зевы пещер, прямо в логово корусов, словно не слышат, как те скребутся за поворотом. Действительно, не слышат — Я’гел вскоре понял, что они по-иному воспринимают мир.

Это было опасно, но бесконечно интересно.

Обычно наземники были очень громкими, не всегда осторожными. Они шли по руинам, подбирали разрозненные предметы, вертели их в руках, переговаривались, перекидывали друг другу. Чаще они с отчуждением бросали очередную находку обратно на камень, словно это был мусор, совершенно не достойный внимания. Громкий звук падения заставлял сердце Я’гела сжиматься. Иногда предмет аккуратно укладывали в сумки, чтобы унести наверх и, видимо, что-то за него получить. Он прозвал их мусорщиками, потому что смех, с которым они радовались ценной находке, звучал подобно утробному рычанию диких сородичей после удачной охоты: нагло, злобно, удовлетворено. И совсем без трепета, с каким он сам касался этих вещей, изучая каждый изгиб, каждую резьбу, каждую царапину, оставленную тысячи лет назад.

Но однажды Я’гел встретил других.

Это произошло случайно: тогда он в привычном одиночестве брёл по верхним ярусам комплекса, исследуя коридоры, куда клан никогда не поднимался. Правила запрещали охотникам ходить так высоко без веской причины, но Я’гел не мог заставить себя уйти: любопытство разрывало его изнутри. Из-за близости к поверхности руины не столь пестрили древней историей, сколь следами пребывания наземников, их оставленными вещами.

Фалмер услышал приближающиеся голоса и мгновенно забрался повыше, на самую высокую точку огромного зала. Опытным путём он выяснил, что в отличие от него, который слышит всё вокруг себя, наземники отлично воспринимают в плоскости, впереди и позади, но редко — то, что было ниже или выше.

Я’гел почти сбежал, потому что по характерным тихим звукам неизвестного происхождения понял, что среди наземником много магов — если не все. А маги всегда были самыми опасными: существам, которые не видят магию, тяжело определить её по звукам, отличить одно заклинание от другого практически невозможно. Но потом он прислушался к магам и понял, что они ведут себя так, как он.

Маги шли по руинам осторожно, но не как вторженцы, а как те, кто уважает и секреты, и опасности покинутого мира. Как и все наземники, они не умели долго молчать, но говорили иначе тех, кто бросался резкими фразами, колкими упрёками и смешками. Они говорили много, продолжительно — точно что-то обсуждали, увлечённо, заинтересованно. Их словесные конструкции были куда сложнее, вдумчивее, весомее тех, что Я’гел слышал раньше.

Они изучали окружающий их мир, иногда, как и Я’гел, подходили к вещам, касались их, изучали, а потом аккуратно ставили обратно. В их голосе скользило разочарование. Возможно, они тоже хотели забрать эти вещи с собой или остановиться в одном зале на несколько дней, но по каким-то причинам не могли, и шли дальше.