Я не должна любить тебя, мажор

Глава 1

Когда машина сворачивает к кованым воротам, я понимаю одно, мама окончательно спятила.

Ворота разъезжаются в стороны бесшумно. Машина катит по вылизанной дорожке, вдоль идеально подстриженных кустов, мимо газона, на который, кажется, даже листья падают по команде. Все вокруг блестит порядком и деньгами. И в эту картинку врезаемся мы с мамой: с баулами, и двумя спортивными сумками, и прошлым, от которого до сих пор тянет гарью.

Я смотрю в окно. Вокруг чисто, дорого и чуждо до ломоты в зубах.

— Красиво, — тихо выдыхает мама.

Я перевожу на нее взгляд. Елена Викторовна Руднева. Учительница младших классов. Женщина, которая даже сейчас, после ночи в поезде, держится так, будто ей неловко занять лишнее место в этом мире. Волосы собраны наспех, пальто старое, но чистое, губы поджаты. И этот взгляд… Виноватый заранее.

Будто она уже мысленно извиняется перед этим домом за то, что вообще осмелилась к нему подъехать. Меня от этого передергивает.

Машина останавливается у широкого крыльца. Андрей Сергеевич первым выходит, обходит капот и открывает маме дверь.

— Приехали, — спокойно говорит он.

Мама улыбается ему мягко, почти заискивающе, у меня внутри снова неприятно царапает.

— Андрюш, спасибо тебе.

— Лена, хватит, — отвечает он без раздражения. — Одного “спасибо” было достаточно.

Андрей Сергеевич большой: высокий, тяжелый, основательный. Широкие плечи, спокойное лицо, разворот спины человека, которому не надо ничего никому доказывать. На таких, как он, смотрят и сразу понимают: лучше не проверять на прочность.

Я пока не решила, как себя с ним вести, наверное, держаться подальше. Это самый правильный вариант.

Андрей Сергеевич подходит к багажнику, вытаскивает наши вещи так легко, будто там не баулы в которых упакованы почти все наши оставшиеся вещи, а пустые коробки. Мама уже суетится рядом, поправляет шарф, цепляется пальцами за ручку сумки.

— Лена, не стоит. Я все сделаю сам.

— Андрей, мне так неловко, я бы тебя не беспокоила, — говорит она тихо. — Но переживаю, что Тосю не примут в академию. Ты же понимаешь...

Ну конечно мама. Конечно. Вместо того, чтобы просто принять помощь, ты начинаешь

оправдываться, сглаживать, будто мы сами решили сюда ввалиться с вещами и устроить человеку сюрприз, а не он нас пригласил. Неудобно, неправильно… В это ты вся…

— Лен, — Андрей Сергеевич ставит баул на плитку и смотрит на нее прямо. — Я уже сказал: с этим проблем не будет. Она будет учиться.

Потом переводит взгляд на меня.

— Ты, наверное, меня не помнишь.

— Нет, — отвечаю честно.

— Когда я видел тебя в последний раз, ты под стол пешком ходила.

— Счастливое было время, — бурчу я.

На его лице едва заметно дёргается уголок губ. Даже не улыбка. Скорее пометка: услышал.

Мама тут же бросает на меня быстрый умоляющий взгляд: только не начинай.

Можно подумать, я собираюсь устраивать концерт на чужом крыльце.

Я наконец-то выбираюсь из машины и сразу веду плечами. Питер встречает сырым ветром, который лезет под воротник без спроса. Дом нависает передо мной светлой громадой: большие окна, темная крыша, ровные линии. Все в нем какое-то правильное. Выверенное. Будто здесь и воздух знает, где ему стоять.

Перед внутренним взором тут же встает наш дом: перекошенная веранда, табуретки, которые бабушка все обещала выбросить, полотенце на веревке, белье, которое сушится за сараем. Крик через кухню, и запах дыма, въевшийся в стены так, что его уже ничем не выветрить.

А здесь что: блеск, тишина и богатая жизнь, в которую нас сейчас попытаются аккуратно впихнуть. Мама смотрит на крыльцо так, будто боится оставить на ступенях грязный след.

— Проходите, — говорит Андрей Сергеевич.

И в этот момент двор вспарывает рев мотоцикла.

Резкий. Наглый. Громкий ровно настолько, чтобы разом послать к черту весь этот порядок.

Я оборачиваюсь.

Черный байк влетает к гаражу так, будто ему плевать и на плитку, и на газон, и на все это вылизанное спокойствие. Водитель глушит двигатель, снимает шлем и встряхивает головой.

Темные волосы. Жесткое лицо. Прямой нос. Скулы, на которых свет ложится остро. И взгляд человека, который с детства привык оказываться первым в любой компании, в любом разговоре, в любом дерьме.

Он замечает нас сразу. Но смотрит сначала на баулы, потом на маму, потом на меня, и только после этого переводит взгляд на отца.

— Это что? — его взгляд касается всего сразу.

Голос низкий, спокойный, и с таким подтекстом, будто он уже заранее уверен: ничего хорошего у него во дворе появиться не может по определению.

Андрей Сергеевич выпрямляется.

— Ярослав, тон смени.

Парень медленно стягивает перчатки. И продолжает так, как будто Андрей Сергеевич сейчас не одернул его:

— Я вижу, что это не доставка. Поэтому у меня есть вопрос: что здесь делают эти … баулы?

Из его рта “баулы”, вылетает с таким подтекстом, будто это что-то грязное, мерзкое. У него даже уголок рта дергается в презрение.

Мои хорошие! Я рада вас приветствовать в своей новинке!
Листаем дальше, и не забываем порадовать автора комментарием и звездочкой!♥

1.2

Мама рядом едва заметно напрягается. Пальцы на ремешке сумки сжимаются крепче. Я вижу это краем глаза и я уже понимаю, что будет дальше, она сейчас начнет объяснять. Тихо. Вежливо. С этим своим треклятым виноватым лицом. Будто должна заслужить право стоять на этом дворе.

Но не успевает.

— Это Елена Викторовна и ее дочь Таисия, — ровно произносит Андрей Сергеевич. — Некоторое время они поживут у нас.

Ярослав останавливает на нас с мамой взгляд. Нагло. В упор. Без стеснения. Он смотрит на лица, на одежду, на растрепанные волосы после дороги.

— Ясно, — говорит он.

И в одном этом слове столько холодного презрения, что мне почти хочется усмехнуться.

Надо же, даже знакомиться не обязательно, чтобы понять, ужиться нам с ним под одной крышей будет сложно.

— Не начинай, — предупреждает отец.

— Я еще ничего не начал.

Ярослав засовывает перчатки в карман куртки и кивает на наши сумки.

— Просто хотел понять, с какого момента наш дом превратился в перевалочный пункт.

Мама рядом заметно бледнеет, и я уже чувствую, как внутри поднимается злость.

Тяжелая. Знакомая. Та самая, после которой меня обычно несет. Чертов мажор. У нас в академии такие тоже имелись. Но я старалась с ними не пересекаться, потому как они из себя представляли именно такое же существо, вот как и этот папенькин сынок, который корчится перед нами не весть знает что. А на самом деле, без папы ничего из себя не представляет.

Я прикусываю язык, как раз вовремя, потому что если я не сдержусь, то скажу что-нибудь такое, о чем потом либо пожалею, либо нет. Но нам отсюда придется уехать, это факт.

— Достаточно, — ровно произносит Андрей Сергеевич.

Голос низкий, дребезжащий, но от этого кажется еще более жестком. Ярослав медленно переводит на отца взгляд.

— Я просто спросил.

— Нет, — так же спокойно отвечает Андрей Сергеевич. — Ты решил показать характер. Но не на мне. Думаешь тут перед тобой дураки стоят?

Во дворе повисает тишина. Даже ветер будто притих. Только ремешок сумки в маминой руке поскрипывает под пальцами.

Ярослав усмехается краем рта, но прежней легкости в нем уже нет.

— Хорошо. Тогда спрошу еще то, что меня волнует: надолго они у нас?

— Настолько, насколько нужно, — отрезает Андрей Сергеевич. Потом делает короткую паузу и добавляет: — И еще один момент, Ярослав. В этом доме никто не будет разговаривать с моими гостями в таком тоне. Тебе ясно?

Ярослав смотрит на него несколько секунд. Прямо. В упор. Потом коротко кивает.

— Ясно.

Только по голосу слышно: ни черта ему не ясно, и просто сейчас он проглатывает. Именно сейчас. Молчание затягивается. Мама поправляет сползший с плеча шарф и торопливо говорит, будто еще можно спасти эту встречу от позора:

— Здравствуйте, Ярослав.

Ярослав переводит на нее взгляд. Холодный, неприятно вежливый.

— Добрый день.

А потом смотрит на меня так, будто уже заранее знает, что ничего хорошего от того, что я появилась на его территории не будет.

— Ладно, — бросает он отцу. — Раз уж вы приехали, располагайтесь.

Он уже разворачивается к дому, когда Андрей Сергеевич спокойно добавляет:

— Ярослав, завтра покажешь Таисии академию.

Он останавливается. Медленно поворачивает голову.

— Что?

А это наши герои

1.3

— Таисия переведена на второй курс. Завтра покажешь ей академию и объяснишь, что к чему. Документы уже у заместителя начальника курса. Отведешь ее к подполковнику Захарову, дальше он сам разберется.

— Ты сейчас серьезно?

У Ярослава даже голос меняется. Я уже всерьез жду, что сейчас у него из ноздрей пар повалит. Стоит, смотрит на отца так, будто тот только что при всех влепил ему пощечину.

— Более чем, Ярослав, — спокойно отвечает Андрей Сергеевич.

Мужчина подхватывает в одну руку спортивную сумку, в другую баул и направляется к дому, и уже через плечо, как будто между прочим бросает:

— С вещами помоги.

Ярослав не двигается. Просто стоит, будто пытается переварить услышанное, а потом вдруг резко разворачивается к мотоциклу.

— Я ушел.

И тут, как выстрел, по двору грохочет голос Андрея Сергеевича:

— Ты меня плохо слышал? Я сказал, помоги с сумками. А дальше делай что хочешь.

У меня по коже будто рябь морозная пробегает. Я сподхватываюсь первой, хватаю спортивную сумку, будто это на меня только что рявкнули, и быстро пристраиваюсь за Андреем Сергеевичем. Мама тянется к баулу, уже хочет закинуть его на плечо, когда Ярослав вдруг подходит к ней с каменным лицом и забирает сумку из рук.

— Я занесу, — голос ровный в натяжку, и взгляд такой, что аж к горлу комок тошнотворный подкатывает.

Он делает шаг в мою сторону, и я дергаюсь так, как будто меня током прошибает, хотя он ко мне даже не успел приблизиться, тут же выдавливаю:

— Не нужно. Я сама.

Ярослав на секунду задерживает на мне взгляд и молча проходит мимо.

Дальше же все происходит, как в каком-то дешевом театре.

Ярослав первым заходит в дом и даже не думает придержать дверь, та с грохотом летит обратно, закрывается прямо перед носом Андрея Сергеевича. Он сквозь зубы так матерится, что мы с мамой обе невольно вжимаем головы в плечи.

Мне становится не по себе, и дело не в мате, я и похуже выражения слышала.

Маминого бывшего я бы одним словом на место поставила. Там все на лице было написано: водка, гниль и дешевый гонор.

Здесь же совсем другое. Смотрю в широкую спину Андрея Сергеевича и понимаю: этот человека и без кулаков по стенке размажет. Одним голосом. Одним взглядом.

Я притормаживаю, отпуская мужчину вперед, и ровняюсь с мамой.

— Ты уверена, что он не опасен для нас, мам? — спрашиваю с такой иронией, что самой тошно.

Мама тут же прикладывает палец к губам.

— Потом, Тося, — шепчет она. — И на Ярослава внимания не обращай. Он и в детстве был взбалмошный. А сейчас и подавно. Без женской ласки мальчики часто вырастают такими. Холодными, колючими, чужими. Я за годы работы столько таких видела...

Смотрю на нее и просто диву даюсь, какая же она у меня все-таки добрая. До боли. До глупости.

Когда она уже научится видеть в людях не только светлое, но и ту грязь, которая из них прет наружу? Потому что у этого Ярослава все именно так, он один из тех, кто уверен, что ему можно все.

Мы заходим в дом, и мне приходится опустить глаза в пол, чтобы не вертеть головой по сторонам, как девчонка, которую впервые в жизни впустили туда, где одна люстра стоит дороже ее почки.

Косыми взглядами замечаю как тут все дорого и богато выглядит.

Холл, гостиная, столовая: все в одном стиле. Я в дизайне не разбираюсь и, слава богу, наверное если бы знала во сколько здесь обошелся ремонт, получили быстрый инфаркт и упала бы замертво. Но даже невооруженным взглядом видно, что денег тут столько, что нам с мамой вдвоем за всю жизнь не заработать. Я даже представить не могу, откуда у военного могут быть такие деньги?

— Девочки, ну что вы застряли? Проходите, — долетает откуда-то из глубины голос Андрей Сергеевич.

Мы с мамой идем вперед почти на цыпочках. Жмемся друг к другу, будто боимся испачкать что-нибудь одним своим присутствием.

И вот тут меня вдруг накрывает осознание того, что Ярослав прав: нам здесь не место.

Если раньше я плевать хотела, кто на меня как смотрит, здесь вдруг начинаю мяться. Мы же действительно здесь с мамой, как бельмо в глазу: две провинциалки после поезда измученные, растрепанные, пыльные. Эта мысль больно царапает. Сжимаю зубы до скрежета. Надо маме сказать, что здесь нам долго оставаться нельзя.

Заходим в холл. Я тут же воровато оглядываюсь по сторонам. Ярослава, к счастью, нигде нет. Растворился где-то в доме. И это даже хорошо. Не хочу, чтобы этот мажор видел меня в таком состоянии. Мне нужно время, чтобы немного освоится, тогда пусть появляется.

— Идемте в столовую, — доносится со стороны лестницы голос Андрея Сергеевича.

Он уже без пальто. В бежевом свитере и классических брюках. По-домашнему спокойный, будто еще десять минут назад не рявкал на весь двор так, что у меня колени поджимались.

— Андрей, может... ты сначала покажешь нам комнату? — тихо, с запинкой просит мама. — Нам бы с Тосей немного освежиться после дороги.

И тут у него меняется лицо, совсем чуть-чуть, но я это почему-то улавливаю сразу.

Он будто только сейчас по-настоящему увидел, кто перед ним стоит. Две уставшие женщины с дорожной пылью на лице, растрепанными волосами и в мятой одежде.

— Ох, Лена, — он хлопает себя ладонью по лбу, и взгляд сразу теплеет. — Совсем я с этой службой одичал. Извините, девочки. У нас, у мужиков, все проще.

И вдруг так орет, что мы с мамой обе вздрагиваем:

— Ярослав!

— Меня нет! — доносится откуда-то сверху.

— А мне плевать! Выйди сюда и покажи нашим гостям комнаты. Я пока с ужином разберусь.

Сверху повисает короткая пауза. Потом протяжное, злое:

— Это твои гости. Вот и разбирайся с ними сам.

Я невольно поднимаю голову на лестницу, туда откуда доносится голос и в следующую секунду вижу его. Парень стоит наверху, опершись рукой о перила. Смотрит вниз. На нас, а в глазах у него такое неприкрытое презрение, что у меня внутри все сразу собирается в тугой узел.

1.4

Ну вот. Освоиться мне, значит, никто не даст.

— Долго будешь комедию ломать, сын?

— Андрей Сергеевич, а у нас только одна комната для гостей. Вторую ты вроде как для домработницы оставлял. Кого в какую проводить? — цинично замечает он, как будто перед ним не взрослая женщина стоит, а какая-то приблудная с вокзала.

У меня аж скулы сводит. Влепить бы ему сейчас по этой хамской роже. Прямо с размаху. Так, чтобы голова дернулась.

Но я не могу. Мама рядом. Стоит, натянутая как струна, и я стискиваю зубы. Она и так держится из последних сил. Ради меня. Ради этого проклятого перевода. Ради того, чтобы я доучилась и мы наконец выбрались из дерьма, в которое вляпались из-за ее сожителя.

Андрей Сергеевич поднимает на сына тяжелый взгляд.

— Ты сейчас кого из себя строишь?

Ярослав лениво ведет плечом.

— Просто уточняю. Чтобы потом не оказалось, что кто-то опять что-то не так понял.

Мама вспыхивает. Я вижу это сразу. Краска идет пятнами по щекам, пальцы дрожат.

— Андрей, все хорошо, — торопливо говорит она. — Нам с Тосей хватит и одной комнаты. Мы и дома...

— Лена, — обрывает ее Андрей Сергеевич с таким ледяным спокойствием, что мама тут же осекается. — Хватит уже все сглаживать. Вы не дома. Вы здесь. В моем доме. И жить будете нормально.

Он переводит взгляд на Ярослава.

— А ты следи за языком. Домработницы у нас нет и не будет. И еще раз услышу подобный тон, разговор уже будет в другом формате.

Ярослав усмехается так, будто слова отца для него ничего не значат. Но я все равно замечаю, как у него дергается лицо. Значит, задело. И тон он тут же меняет, делает его любезно-приторным. Издевается, урод.

— Да я понял уже, пап, что на ближайшее время о спокойной жизни можно забыть.

Последнее он выплевывает с такой гадливой интонацией, что у меня внутри все вспыхивает.

Мама рядом шумно втягивает воздух. Андрей Сергеевич делает шаг к лестнице.

— Ярослав.

Парень тут же поднимает руки вверх. Жест капитуляции.

— Молчу. Правда.

Он отталкивается от перил и начинает спускаться. Нарочито медленно. Будто одним своим движением делает нам великое одолжение.

Я стою и жду, пока он подойдет ближе. Смотрю на него снизу вверх и чувствую, как в груди наливается злость. Ровная. Горячая. Упругая. Такая, которая не рвется наружу, а сидит внутри и ждет, когда ей дадут повод.

Ярослав останавливается на последней ступеньке.

— Прошу, — бросает он и делает шаг в сторону. — С удовольствием провожу в ваши апартаменты.

По лицу же видно, что удовольствия там примерно столько же, сколько у человека, которому под кожу загнали ржавый гвоздь.

Я сильнее сжимаю челюсть, и мне кажется, скрип моих зубов слышат все, кто стоит рядом. Но никто даже вида не подает.

Мама подхватывает спортивную сумку, которую до этого несла я, обеими руками и первой идет к лестнице. Я пристраиваюсь следом.

Ярослав пропускает нас вперед, а я еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться и не смазать это хамство кулаком прямо с рожи.

Между лопаток жжет. Я почти физически чувствую его взгляд: тяжелый, черный, злой. Хочется ускорить шаг и уже закончить эту пытку, но я не настолько слабая, как он, похоже, решил. И чтобы вывести меня на открытый конфликт, ему придется очень постараться.

Когда мы поднимаемся на второй этаж, Ярослав вдруг подходит ближе, и его запах: холодный, чистый, мужской мгновенно въедается под кожу и бесит еще сильнее.

— Пропусти, — бросает он и, специально задев меня плечом, проходит вперед, будто здесь мало места.

Теперь уже мы оказываемся у него за спиной.

Я машинально бросаю взгляд по сторонам. На втором этаже просторнее, чем внизу. Светлая галерея, длинный коридор, двери по обе стороны. Под ногами настолько мягкий ковер, что ступни утопают в ворсе.

Ярослав останавливается и распахивает первую дверь справа.

— Это гостевая, — кивает он, натягивая доброжелательную, насквозь фальшивую улыбку.

Мама заглядывает внутрь и тут же замирает. Я подхожу ближе и тоже замираю.

Комната большая. Светлая. С огромной кроватью, плотными шторами и такой обстановкой, что у меня на секунду возникает дурацкая мысль: останься я здесь одна, то побоюсь лишний раз до чего-нибудь дотронуться. До того все чуждое. Дорогое. Лощеное.

— А это, — прерывает наше молчание Ярослав, открывая вторую дверь чуть дальше по коридору, — та самая комната для домработницы, про которую забыл отец.

Я поворачиваю голову. Даже отсюда видно: комната проще, меньше, без этого показного лоска. Но язык у меня все равно не повернется назвать ее плохой.

Вот только Ярослав уточняет про домработницу не просто так. Специально.

Чтобы уколоть. Чтобы мы с мамой еще раз поняли: нас здесь не рады видеть в качестве гостей.

Мама уже открывает рот, и я по одному только ее взгляду понимаю, что сейчас услышу.

«Тося, оставайся в большой, а мне хватит и этой».

«Тося, не выдумывай».

«Тося, мне даже удобнее будет здесь».

Меня от одной этой мысли передергивает. Только этого еще не хватало — устраивать перед этим мажором спектакль с жертвенностью.

Обойдется.

— Мам, я займу маленькую комнату, — говорю сразу.

Мама резко оборачивается.

— Тося...

— Мне нормально, мам. Я почти весь день буду в академии, мне не нужно много места.

Когда я это говорю, смотрю не на маму, а на Ярослава. И во взгляд вкладываю все, что сейчас кипит внутри. Злость. Отвращение. Раздражение. Все до капли, вбиваю в него.

— Тося, ну зачем нам две комнаты? Нам и одной хватит. Тем более такой большой.

— Елена... как вас по отчеству? Извините, вылетело из головы.