Я не твой смысл

Глава: 1

Утро началось с того, что Лера сказала:

– Только не паникуем.

И по тону сразу стало понятно: паниковать будут все.

Я еще даже не успела снять куртку, а в цеху уже стоял этот особенный запах: жженого сахара, горячего шоколада и коллективного отчаяния. Он всегда означал одно: что-то пошло не так. Причем сильно.

– Что случилось? – спросила я, завязывая фартук.

– Свадебный, – ответила Аня и кивнула на холодильник, как на место преступления. – Трехъярусный. Белый. «Минимализм с цветами». Помнишь?

Я помнила. Его невозможно было забыть. Он весил как маленький грех и стоил как аренда студии в центре.

– Он… – Аня замялась. – Пал смертью храбрых.

– В смысле? – уточнила я.

Аня медленно открыла холодильник. Мы вчетвером, не сговариваясь, уставились на его содержимое.

Это была сюрреалистическая картина, достойная стать инсталляцией в стиле «Разрушенной невинности» или «Хрупкости бытия».

Центром композиции служил сам виновник траура – трехъярусный монолит, символ чистоты и начала. Его идеально ровный край теперь упирался в верхнюю полку, которая висела под углом и несла на себе другой торт – пестрый, щедро украшенный красными ягодами.

И этот яркий, шумный, праздничный верхний мир совершил акт самопожертвования, обрушившись всем своим великолепием на алтарь белого минимализма внизу. Вишневый сироп тянулся вниз густыми, тяжелыми полосами, оставляя на креме следы, от которых невозможно было отвести взгляд. Ягоды рассыпались, нарушая идеальный порядок.

Это был уже не свадебный торт.

Это был настоящий арт-объект.

Лера вдохнула так, будто собиралась нырять.

– Выезд через четыре часа.

В цеху стало тихо. Не драматично. Просто рабочая тишина, в которой каждый прикидывал, сколько нервов у него осталось и где они лежат.

– Наши идеально белые ярусы больше не идеальные и не белые, – всхлипнула Аня, закрыла холодильник и прислонилась к нему лбом. Потом еще раз. И еще. С каждым разом все сильнее.

Она была из тех людей, у которых катастрофа всегда сначала происходит внутри. Руки у нее уже дрожали, дыхание сбивалось, а в глазах стояло это опасное стекло – еще секунда, и польется.

– Там красный… – выдохнула Аня. – На белом. Это же свадьба. Они же… они хотели подчеркнуть чистоту и невинность…

– Макс, – сказала я.

Макс в своей неизменной черной футболке, обтягивающей рельефный торс, как вторая кожа, заключил Аню в объятия.

Это не было мягкое, утешительное прикосновение. Это был акт тотального, почти физического захвата. Его руки – сильные, с проступающими под кожей венами –сомкнулись у нее за спиной. Он притянул ее к себе так, что лицо Ани уткнулось в его грудь – твердую и упругую, как натянутый щит. Все ее тело, дрожащее и готовое рассыпаться, оказалось в полном, безоговорочном плену его силы.

Весь парадокс этой ситуации заключался в том, что его тело – этот накачанный, отточенный артефакт собственного тщеславия – поглощало панику, нейтрализуя ее своим непоколебимым спокойствием плоти.

Да, для любой девушки это было бы исцелением. Макс знал это. Он чувствовал, как Аня обмякла в его объятиях.

Я резко хлопнула в ладоши. Звук сухо отозвался в тишине цеха, натянутой, как струна.

– Все, хватит пускать слюни на Макса, – сказала я резко и властно, прерывая затянувшуюся минуту утешения. – Время – не роскошь, а ресурс, которого у нас нет. Макс, отпусти Аню. Твои мышцы сейчас нужны мне.

– В порядке? – спросил Макс, разжимая объятия.

– Да, – выдохнула она и выпрямилась. – Говорите, что делать.

– Так, – сказала я. – Достаем наш арт-объект. Будем реанимировать.

Мы долго думали, как исправить ситуацию, а потом просто начали работать. Восемь рук, два ножа, три шпателя и один планетарный миксер, которому предстояло спасти мир.

Мы полностью заменили верхний ярус и уже заканчивали выравнивать края, когда Аня вдруг сказала:

– Он снова стоит. Беленький и красивенький. Мира, у тебя отлично получается. Не зря ты на архитектора училась.

Лера впервые за утро улыбнулась:

– Мира, вот честно, тебе надо было оставаться архитектором. Там хотя бы ничего не течет и не падает.

Я усмехнулась, не отрываясь от яруса.

– Ты удивишься, сколько всего там падает.

И в этот момент меня накрыло. Не как в кино – без вспышек и музыки. Просто на секунду я снова увидела бетонную пыль на ладонях. Холодный край плиты под пальцами. Чертеж, разложенный прямо на строительной площадке, и нас, склонившихся над ним.

Я спорила с Розой – женой шефа – о нагрузке. Она тогда сказала:

«Среда всегда сильнее. Наша задача – не победить, а договориться».

Это было лучшее время в моей жизни.

Я отучилась на архитектора по специализации: «Проектирование и строительство в экстремальных и нестандартных условиях». После университета меня заметили и пригласили в довольно крупную фирму. Я проработала у них два года и четыре месяца. Училась быстро, работала ночами, бралась за сложные задачи и искренне верила, что нашла свое место.

Глава: 2

Я почти не слышала суеты в цеху. Здесь, в моей маленькой вселенной, царил свой, хрустальный покой. В голове тихо крутилась мелодия – та самая, что всегда была моим личным саундтреком к изомальту. Я даже не помнила, откуда она взялась. Ровная, спокойная, гипнотизирующая. Как дыхание.

Желтая корона уже остывала на силиконовом коврике, переливаясь янтарным блеском.

Оставалась синяя. И я следила. Следила, как сироп, в небольшой металлическом ковше, переходит из мутного в чистый, стеклянный. Раскаленный изомальт был похож на жидкое стекло: опасный и прекрасный. Одна секунда рассеянности и он обожжет кожу до волдырей.

В этот момент открылась дверь.

Я не обернулась. Даже не вздрогнула. По звуку шагов и изменившемуся воздуху в помещении я поняла – кто-то посторонний. Но это было не мое дело. Лера разрулит. Она всегда разруливает. А если вдруг нет – Макс одним своим видом способен отбить у любого желание задавать лишние вопросы. А тем более заходить к нам в помещение и обрывать рабочий процесс.

Вот только в этот раз все подозрительно молчали.

Тишина стала плотной, тяжелой и какой-то неправильной.

Я оторвала взгляд от изомальта и посмотрела на Леру. Она стояла, не двигаясь, с зажатым в руках листом, который только что достала из духовки. Макс замер вполоборота, будто его остановили на середине шага. Аня просто застыла, вытаращив глаза и забыв, как дышать.

И только потом я перевела взгляд на вошедшего.

Это было не просто «страшно».

Внутри все оборвалось. Остановилось. Замолк даже тихий напев в голове.

Он стоял спокойно, слишком спокойно для нашего мира. Высокий, но чужой в каждом движении. Короткие светлые волосы. Кожа – теплого, почти золотого оттенка. Одежда сидела на нем, как продолжение кожи: темная, плотная, с тонкими металлическими элементами.

Лицо – красивое, лишенное суеты и сомнений.

И главное – взгляд.

Его глаза были холодно-голубыми, прозрачными и неподвижными. И сейчас они смотрели прямо на меня.

В этот момент я поняла одно. Этот визит – не ошибка.

Эид…

Он выбрал… меня.

В груди что-то резко сжалось, будто туда вбили клин. Не страх – нет. Протест. А сразу за ним – холодная, предельно ясная решимость: лучше сдохнуть здесь и сейчас, чем принадлежать кому-то из них.

Рука двинулась сама. Не разрывая взгляда, я схватила ковш. Металл был горячий, изомальт внутри – уже за гранью допустимого, слишком опасный. Я резко развернула ковш и выплеснула раскаленную «жидкую сталь» прямо ему в лицо. И в тот же миг развернулась.

Бежать – была единственная мысль.

Я сорвалась с места и понеслась к черному выходу. На ходу сунула руку в карман за ключами. За спиной раздался рев – чистая ярость, от которой воздух в цеху будто вздрогнул. Следом – грохот опрокидываемого стола.

Нащупав холодную железку, я ткнула ее в замочную скважину. Повернула. Дернула на себя тяжелую дверь и вылетела в холодный, серый проулок, даже не оглянувшись на ад, который оставила позади.

Я бежала, не разбирая дороги. Просто вперед. Лужи, мусор, кривой асфальт – все мелькало под ногами и сливалось в одно серое пятно. Легкие жгло, во рту появился металлический привкус, но останавливаться было нельзя. Я это знала так же точно, как знала, что горячее нельзя трогать голыми руками.

Голова работала без паники. Я просто считала: вдох – выдох. И снова вдох – выдох. Если думать о лишнем, ноги начнут заплетаться. Я уже это проходила.

Я свернула за угол и чуть не врезалась в мусорные баки. Остановилась на секунду, согнулась, упираясь руками в колени. Воздуха не хватало. Сердце билось где-то в горле. Я закрыла глаза и заставила себя дышать медленно. Если сейчас сорвусь – все.

Я выпрямилась, сорвала с себя фартук, бросила его в ближайший мусорный бак и снова побежала.

Когда силы покинули меня, перешла на шаг. Какое-то время просто переставляла ноги, а потом пришли мысли.

Я думала о Лере. О том, как она утром шутила про маффины. О том, что я была ей нужна. И как работник. И как человек, на которого можно оставить кондитерский цех и уехать отдохнуть на пару тройку дней.

Мы вместе уже пять лет.

Пять лет…

Я помнила, как в первый день на кухне не могла нормально отделить желток от белка. Руки дрожали, все текло мимо, и мне было стыдно до тошноты. Я тогда хотела уйти. Сказать, что это не мое. Что я вообще-то архитектор.

Но я осталась.

Я училась медленно. Ошибалась. Сжигала коржи. Пересаливала крем. Плакала в туалете, чтобы никто не видел. А потом возвращалась и делала дальше. Потому что если уйти – будет пусто. А я уже знала, какая на вкус пустота.

Потом стало получаться. Лера перестала контролировать процесс, а затем и проверять результат. А однажды, собираясь в отпуск, просто бросила мне ключи и сказала: «Не подведи».

Я стала той, кому доверяют цех, заказы, клиентов. Я научилась держать пространство, как Роза. Только без ее внешней жесткости – моя твердость была внутри, в точности движений, в расчете температур, в тихой, нерушимой уверенности, что я справлюсь.

Глава: 3

Я свернула к торговому центру потому, что это казалось логичным. Там всегда много людей, светло и шумно, и в таком месте проще всего потеряться. В толпе никто не задает вопросов и не смотрит долго в лицо. Я рассчитывала пройти между витрин, смешаться с потоком и просто стать одной из многих.

Двери разъехались в стороны, впуская меня внутрь. В нос ударил запах кофе, сладкой выпечки и чужих духов. Музыка играла негромко, поверх нее накладывался ровный гул голосов и шагов. Все было привычно и почти успокаивающе.

Кроме одного.

Люди вокруг вели себя так, будто знали обо мне что-то, чего не знала я сама. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь, словно смотреть было неловко или неправильно. Некоторые меняли направление, кто-то обходил меня по широкой дуге. Это было не похоже на страх. Это было хуже. Они относились ко мне бережно и отстраненно одновременно, как к тому, кто вот-вот исчезнет.

Мне стало не по себе. Я опустила голову и ускорила шаг, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Почти на бегу свернула к указателю с надписью «Туалеты» и остановилась перед зеркалом.

Сначала я увидела только свое лицо – бледное, с расширенными зрачками и напряженной линией рта. Кожа раскраснелась от долгого бега. Темные пряди прилипли к вискам и лбу, закрутились мелкими кольцами от пота и дыхания. Волосы, еще утром аккуратно собранные в привычный пучок, теперь казались чужими и неуправляемыми.

Несколько секунд я просто смотрела на отражение, не понимая, что именно ищу. Потом взгляд сам опустился ниже – к линии шеи.

Сначала я решила, что мне просто мерещится, что мозг, измотанный бегом и страхом, дает сбой и дорисовывает лишнее. Я даже моргнула несколько раз, надеясь, что изображение исчезнет. Но оно не исчезло.

На моей шее действительно был ошейник.

Он выглядел так, словно был собран из песка. Каждая песчинка держалась на своем месте, образуя плотное, гладкое кольцо, точно повторяющее изгиб шеи. Поверхность была матовой, теплого, почти телесного оттенка, и из-за этого он казался не инородным предметом, а чем-то встроенным в меня – почти татуировкой.

Я задержала дыхание и медленно подняла руку. Когда пальцы коснулись шеи, под ними оказалась обычная кожа – немного горячая, но ничем не отличающаяся от остальной.

Мне стало дурно от понимания, что эта тварь пометила меня, лишив даже шанса спрятаться и переждать.

Вот почему проклятый эид не погнался за мной. Ему и не нужно было. Он просто надел на меня ошейник и позволил своей добыче побегать, зная, что я все равно никуда не денусь.

Горло сжалось. В груди поднялась злость – резкая, горячая, требующая выхода. Я еще раз посмотрела на это чужое кольцо на своей шее, и что-то внутри меня окончательно сорвалось.

Я сжала руку в кулак и ударила по зеркалу.

Звук вышел глухим и резким одновременно. По стеклу пробежала паутина трещин. Отражение распалось на неровные осколки. В каждом из них я видела себя и ошейник, снова и снова, умноженные, искаженные, но никуда не исчезающие.

Рука заныла, но боль оказалась почти приятной – единственным доказательством того, что я все еще что-то контролирую.

Я схватила осколок и сжала его так, что острый край врезался в ладонь. На коже выступила кровь. Не придав этому значения, я вышла из туалета.

В торговом зале стало непривычно тихо. Люди расходились в стороны и останавливались, оставляя между мной и им прямую линию. Никто не кричал и не убегал. В их глазах не было ужаса. Был интерес. Они понимали главное: жертва выбрана. Их личная тревога растворилась, уступив место любопытству. Я услышала чей-то тихий шепот и увидела направленные на меня камеры телефонов.

Эид шел ко мне. Не меняя шага, не оглядываясь по сторонам. Как будто людей вокруг не существовало вовсе.

Я подняла руку и приставила острие к горлу. Холод коснулся кожи, и я почувствовала, как под пальцами бьется пульс. Я посмотрела ему в глаза и усмехнулась.

– Не подходи, урод, – сказала я. – Сделаешь еще шаг и останешься ни с чем.

Я надавила сильнее. Он мог не понимать наших слов, но жест должен был быть ясен. Но он просто продолжил идти, будто между нами не было ни стекла, ни угрозы.

Я попыталась выполнить свою угрозу, но пальцы не послушались. Острие скользнуло по коже, оставив тонкую, жгучую линию, и остановилось.

Он подошел почти вплотную. Я видела каждую деталь его изуродованного лица, чувствовала жар его кожи слишком близко. Он поднял руку и поднес пальцы к моему лбу.

Едва его пальцы коснулись кожи, мир погас, словно кто-то щелкнул выключателем.

Последняя мысль, мелькнувшая в сознании, была простой и злой:

Убить себя оказалось сложнее, чем я думала.

***

Связь оборвалась внезапно.

Не было боли и не было мысли о смерти. Просто в какой-то момент тело перестало удерживать, и то, что долгие годы находилось внутри него, оказалось снаружи.

Границы распались. Не было темноты и не было света. Не было верха и низа. Не было кожи, которая отделяет от мира, и не было мира, который можно ощутить кожей. Вместо этого возникло странное, почти невесомое состояние. Ничто не давило, ничто не требовало отклика. Существование больше не нуждалось в усилии.