Я тебя уничтожу

Пролог

Поезд «Сапсан» врезался в питерский вечер.

Алёна сидела у окна и смотрела, как за стеклом проплывают окраины, склады, безликие многоэтажки. Город встречал её привычной хмарью — серое небо, мокрые рельсы, люди с зонтами, похожие на суетливых пингвинов. Она помнила, как когда-то давно, в другой жизни, сравнила Георга с пингвином. Тогда это было смешно.

Теперь она не смеялась. Вообще.

В наушниках играла тихая музыка — что-то инструментальное, без слов. Слова были лишними. Они только мешали думать. А думать нужно было чётко, холодно, без эмоций. Эмоции она оставила там, в Москве. У забора клиники, где видела его.

Колю.

Маленького, светловолосого, с её глазами.

Он сидел на руках у няни, болтал ножками и смеялся. Чему-то своему, младенчески-непонятному. Георга рядом не было. Кристины тоже. Только няня и охранник, скучающий у входа.

Алёна стояла за углом, вжавшись в стену какого-то административного здания, и смотрела. Смотрела, как он хмурится от яркого солнца. Как тянет ручонки к голубям. Как няня поправляет ему шапочку.

Она хотела подойти. Хотела схватить его, прижать к себе и бежать. Бежать так быстро, чтобы никто не догнал.

Но не сделала ни шага.

Потому что знала: если подойдёт сейчас — всё рухнет. Её посадят, сына вернут Соболевым, и она больше никогда его не увидит. Надо было делать всё правильно. По порядку. Как она решила.

Пять имён. Одна империя.

Кристина. Инга. Сергей. Владимир. Георг.

Империя Соболевых, которая рухнет под обломками своих хозяев.

А потом — сын.

Девушка выключила музыку, сняла наушники. Поезд замедлял ход, вползая на Московский вокзал. За окном замелькали платформы, люди, чемоданы, встречающие. Обычная жизнь обычных людей, которые не знают, что такое год хоронить пустой гроб.

Она встала, достала с верхней полки сумку. Вещей было немного — Алёна вообще привыкла путешествовать налегке. После особняка Соболева, где у неё была гардеробная размером с её бывшую общагу, она поняла: всё лишнее — это якорь. А якоря тянут на дно.

В тамбуре было прохладно, пахло железной дорогой и чужими жизнями. Алёна накинула капюшон, вжалась в угол и смотрела, как мимо проплывают провожающие.

В её сумке, в отделении для ноутбука, лежала папка. Обычная пластиковая папка на кнопке, какие продаются в любом канцелярском магазине за двести рублей. Но содержимое этой папки стоило дороже всей империи Соболевых.

Материалы от Игоря Петровича.

Детектив работал быстро. За те несколько месяцев, что Алёна готовилась, он собрал информацию на всех. Фотографии, распечатки, записи разговоров, данные о счетах, связях, слабостях. Каждая бумажка — оружие. Каждая фотография — приговор.

Она не открывала папку в поезде. Боялась, что кто-то увидит. Боялась, что не выдержит и начнёт читать, перебирать, планировать прямо здесь, в этом душном тамбуре, среди чужих людей с чемоданами.

Поэтому папка лежала закрытой. Ждала.

Поезд остановился. Алёна вышла на платформу, смешалась с толпой. На ней были старые джинсы, чёрная толстовка, кеды. Никакого макияжа, никаких украшений. Девушка, которых тысячи. Незаметная. Никто не обернулся, не проводил взглядом.

Идеально.

Она села в такси, назвала адрес. Водитель оказался болтливым — рассказывал про пробки, про погоду, про то, как дорожает бензин. Алёна кивала, но не слушала. Она смотрела в окно на проплывающий город и думала о том, как сильно он отличается от Москвы.

Москва давила. Москва была хищником, который пожирал слабых. Питер был другим — он просто существовал. Равнодушно смотрел на людские драмы своими холодными глазами каналов и мостов.

— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у знакомого дома на Васильевском.

Алёна расплатилась, вышла. Подъезд, лестница, скрипучие ступени. Знакомый запах коммуналки — щи, кошки, старость. Соседка-пенсионерка возилась на кухне, студент-философ курил в открытое окно в коридоре.

— Алёна, привет! — крикнул он ей вслед. — Ты куда пропала? Поднимайся, расскажешь.

— В другой раз, — бросила она, не оборачиваясь.

Она вошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Дом.

Смешное слово для этой комнат с одним окном, узкой кроватью и старым столом. Но это был её дом. Единственное место, где она могла быть собой.

Она включила свет. На столе уже лежала папка. Та самая, от Игоря Петровича. Он привёз её сам, пока Алёна была в Москве, и передал Марине. Марина оставила папку здесь, придавив сверху кружкой с недопитым чаем, чтобы не улетела от сквозняка.

Заботливая. Верная. Единственная, кто не предал.

Алёна села за стол, отодвинула кружку, открыла папку.

Внутри лежали фотографии. Пять штук. Крупные, чёткие, словно сделанные профессиональным фотографом для семейного альбома. Только это был не альбом — это был список на уничтожение.

Первая — Кристина. Красивая, ухоженная, в дорогом пальто. Фото сделано на каком-то светском мероприятии — она улыбалась в камеру, сверкая бриллиантами. Идеальная жена олигарха. Счастливая. Уверенная.

Алёна смотрела на эту улыбку и вспоминала другое лицо. Кристину на кладбище, с едва заметной усмешкой в уголках губ. Кристину, которая стояла рядом с Георгом, пока Алёну закапывали вместе с сыном.

— Ты первая, — прошептала Алёна и отложила фотографию в сторону.

Вторая — Инга. Старая, уставшая, в форменном платье горничной. Снимок был сделан тайно — Инга выходила из подъезда того самого особняка, где Алёна провела почти год. Сгорбленная, с авоськой в руке, с затравленным взглядом.

Женщина, которой Алёна доверяла. Которая носила записки, приносила диктофон, обнимала по ночам. И которая продала её за деньги для сына.

— Ты вторая, — сказала Алёна.

Третья — Сергей. Мужчина лет сорока, квадратный, с непроницаемым лицом. Он стоял у ворот того же особняка, курил, смотрел в сторону. Начальник охраны. Тот, кто ловил её при попытке побега. Тот, кто потом, в день изгнания, сунул ей в карман пачку денег и шепнул «простите».