Я выбираю второстепенного героя

Глава 1. Там, где я никогда не должна была просыпаться

Слипающиеся глаза, горячие щёки и тягучая вата в голове намекали: организм давно нажал кнопку «выключить». Но я сидела, упрямо вцепившись пальцами в мышку, будто сражалась с собственным телом. Ещё чуть-чуть. Ещё совсем немного — и финал моей одержимости, наконец, откроется.

«Золотая лань» выходила медленно, глава за главой, и превратилась в мой ритуал. Чтение в дороге, перед сном, на кухне с чашкой кофе — это был маленький побег из взрослой жизни, где никто не дарит тебе приключений, если ты не берешь их сама.

03:38.

Я потянулась, чувствуя, как спина приятно хрустит, и потерла глаза костяшками пальцев.

— Полчаса ещё вытяну, — хотя понимала, что занимаюсь самообманом.

03:39.

Секунды тянулись мучительно, словно холодный мёд.
Я обновляла страницу снова и снова, будто могла ускорить этим ход стрелок.

04:00.

Уведомление вспыхнуло на экране и сердце моментально ускорило ритм — как будто перед прыжком с высоты.

Я открыла заключительную главу и реальность исчезла.

Чтение уносило меня всё глубже, предложения текли одно за другим… пока не появилась она — финальная сцена.

Я читала всё быстрее. Дрожь раздражения начинала зарождаться под рёбрами, но я упорно давила её. Вдруг… вдруг автор придумал какой-то хитрый ход? Вдруг все таки сделал финал достойным?..

«Астория сжимала рукава своего роскошного платья так сильно, будто могла вырваться из него силой воли. Её глаза блестели от слёз — тяжёлых, горячих, непрошеных.

— Сколько… сколько ещё ты будешь мучить меня? — её голос дрожал, рвался на крик. — Я твоя жена! Я твоя женщина, а не твоя игрушка!

Захарт подошёл ближе. Резко. Быстро. Будто тень, скользнувшая по стене.

Его пальцы сомкнулись на её подбородке — властно, до боли, так, что кожа под пальцами слегка побелела.

— Я никогда не отпущу тебя, Астория, — его голос был низким, тёмным. — И никогда не перестану ломать тебя. Ты моя. Иначе и быть не может.

Она задержала дыхание, от чего вопрос вышел сдавленным:

— Что?..

Захарт улыбнулся уголком губ — улыбкой хищника, который не получает отказов.

— Я сказал, что люблю тебя.

И прежде чем Астория успела отпрянуть, осознать, крикнуть — он поцеловал её.

Властно. Уверенно. С силой, которая оставляла на губах привкус огня.

Закат, пылающий за окном, обрамлял их силуэты, будто сам мир признавал их странный, болезненный союз.

Happy End.»

Я откинулась в кресле. Моргнула. И… ничего не почувствовала.

— Что за... — слова сорвались сами, нервным смешком, ближе к нервозности, чем к юмору.

Эта сцена… Как автор вообще может называть это счастливым концом?

Я резко открыла комментарии, и пальцы сами моментально ввели:

«Вы так ненавидите героиню, которую сами и создали?»

Ответ всплыл почти мгновенно щелкнувшим в тишине уведомлением.

«А каким вы видите счастливый конец для Астории?»

Мой желудок скрутило. Автор спрашивает это серьёзно?

Девушка, которую унижали, ломали, предавали?
Девушка, которая чуть не погибла одинокой, глупой смертью в чужой борьбе?

Я выдохнула, сбросив злость одним коротким словом:

«Свободной.»

Звук нового уведомления был неожиданно громким, странным, будто ударил в колокол прямо у меня над головой. Я подняла взгляд на экран успев прочитать лишь короткий ответ «Мне нравится)» и… провалилась.

Так резко и глубоко, будто меня рывком утянули под воду.

Я стояла в той самой комнате — на месте Астории.
Мои руки дрожали в её рукавах.
Воздух пах деревом, свежестью и дорогими маслами.
Свет заката резал глаза, но я отчетливо видела стоящего передо мной Захарта.

Захарта? Я видела этого мужчину лишь на обложках и редких иллюстрациях, но теперь я не просто догадывалась, а точно знала, что это он…

Я чувствовала его холодные пальцы на своей коже.
Слишком реальные, слишком сильные.

И когда он наклонился —

— Не смей… — прошептала я, но голос оборвался.

Поцелуй обрушился, как удар.

Внешне — красивый.

Словно сцена из дорогой постановки, где всё идеально: свет, ракурс, силуэты.
Но внутри — мрак, липкий страх, ощущение, будто тебя запирают в клетку, ласково поглаживая по голове.

Так вот, что чувствовала Астория в своем «счастливом» финале.

Я вырвалась — и мир снова треснул, затягивая меня в темноту.

Я распахнула глаза так резко, будто меня выдернули из глубокого озера.
Мир вокруг вспыхнул ярким золотистым светом — слишком ярким, слишком плотным, таким, что он режет по глазам, будто острым ножом. Я зажмурилась, но свет всё равно проникал сквозь веки.

Секунду я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Воздух казался не таким, как дома. Свежим. Холодным. С запахом влажной земли, древесной коры и чего-то цветочного, едва уловимого.

Я открыла глаза ещё раз — осторожнее и мир… изменился.

Надо мной возвышалось огромное дерево — древнее, широкое, со стволом такой толщины, что его невозможно было бы обхватить. Ветви тянулись к небу, словно пытаясь заслонить его собой, заставляя утренний свет просачиваться сквозь листву мягкими пятнами. Земля подо мной была влажной, прохладной, шершавой под пальцами.

Руки задрожали, в дыхании появился свист, а паника нарастала неумолимо, как прилив.

Это был не сон. Кожа на губах всё ещё горела, будто этот поцелуй прошёл сквозь пространство, а вокруг меня было слишком…Слишком всего!
Слишком много запахов.
Слишком много звуков.
Слишком много жизни.

Глава 2. Первый вдох чужой жизни

Проснулась я не сразу — сначала пришло ощущение, что меня куда-то положили и забыли, а потом в сознание, будто сквозь плотную ткань, протиснулся свет.

Он был другим. Не электрическим, не ровным, не холодным. Здесь свет лежал в воздухе тёплым золотом, словно его можно было потрогать руками. Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь убедить себя, что это сон, что я сейчас перевернусь на бок, уткнусь в подушку и услышу знакомый шум города за окном.

Но вместо шума города я слышала тишину большого дома: приглушённые шаги где-то в коридоре, мягкий скрип дерева, шорох ткани. Запах тоже был чужим — чистым, дорогим, с нотками свежих цветов, расставленных по всей комнате, и лакированного дерева.

Я медленно села — и уже в это движение врезалось первое напоминание, от которого на душе кошки начали медленно скрести тонкими когтями: тело было не моим.

Слишком лёгким. Слишком послушным. Слишком… молодым.

Я провела ладонью по волосам — и пальцы утонули в густой волне. Волосы были длиннее, чем я привыкла, тяжелее, шелковистее. На мгновение мне захотелось отдёрнуть руку, словно я схватилась за чужую вещь без разрешения.

«Это потому, что это и есть чужое», — очень спокойно подтвердил внутренний голос.

Паника не вернулась резко, как вчера. Она стояла рядом, терпеливо и молча, готовая в любой момент снова навалиться всем весом. Я почувствовала, как чуть участилось дыхание, и заставила себя выдохнуть медленно, через сомкнутые губы.

В комнате было тихо, но не пусто. Красивые тяжёлые шторы, мягкая ковровая дорожка, туалетный столик, несколько кресел — и всё такое… слишком настоящее, чтобы быть картонной декорацией сна. Я поднялась с постели и подошла к зеркалу, не ожидая увидеть собственные черты, и всё равно вздрогнула, когда отражение посмотрело на меня в ответ.

Астория.

Кукольные черты, как на обложках. Чёткий контур губ, которые будто были созданы для того, чтобы стать объектом мужских желаний. Голубые глаза — яркие, почти невозможные, как кусочки зимнего неба. Чёрные волнистые волосы обрамляли лицо так красиво и нежно, что это выглядело даже гротескным на фоне её судьбы.

— Ну здравствуй, — тихо сказала я зеркалу, и звук собственного голоса снова прошёлся по нервам — слишком бархатный, слишком гладкий.

Отражение смотрело на меня спокойно, и на секунду мне показалось, что оно вот-вот моргнёт само по себе — не так, как моргаю я. Я всмотрелась пристальнее, будто могла выловить там остатки той девочки, которую называли Асторией до меня.

Ничего. Только я — но в чужой красивой оболочке.

Я наклонилась ближе и провела пальцем по нижней губе. Кожа была чуть сухой, словно после слёз или ночной лихорадки. Воспоминание о видении вспыхнуло неприятным жаром: чужие пальцы на подбородке, чужое дыхание, поцелуй — внешне красивый и внутренне липкий, как сеть.

Я резко отпрянула от зеркала.

— Не сейчас, — сказала я себе вслух. — Не смей сейчас.

За дверью послышались шаги. Потом — осторожный стук.

— Госпожа? — негромко, почти вежливо. — Вы уже проснулись?

Я молча застыла, оценивая, насколько быстро мне надо научиться быть Асторией, чтобы никто не заметил странностей.

«Просто играй, — сказала взрослая часть меня. — Ты умеешь».

— Войдите, — ответила я и сама удивилась, насколько ровно прозвучало.

Дверь приоткрылась, и в комнату просочилась служанка — та самая, что вчера кричала про завтрак. За ней маячила вторая, помоложе, с подносом в руках. Обе смотрели на меня слишком внимательно.

Слишком оценивающе.

Это был не взгляд «госпожа, вы плохо себя чувствуете?» — это был взгляд людей, которые не знают, чего ждать, и поэтому считывают каждое движение.

— Доброе утро, госпожа Астория, — осторожно сказала первая, приседая в лёгком поклоне. — Я принесла воды. И… мадам просила передать, что будет рада видеть вас к завтраку, если вы достаточно хорошо себя чувствуете.

«Мадам» — Лилия, мать Астории, значит.

Я кивнула, как кивали аристократки в исторических сериалах, — так естественно, как если бы делала это с рождения.

— Я… — я чуть задержала паузу, позволяя «болезни» прикрыть мою неуверенность. — Я чувствую себя лучше. Но мне нужно немного времени.

Служанка облегчённо выдохнула, будто лично отвечала за моё самочувствие перед всей семьёй.

— Конечно, госпожа. Вам помочь умыться? Выбрать платье?

Вторая служанка поставила поднос и тут же поспешно отвела глаза, но я успела заметить, как она скользнула взглядом по моим рукам, по волосам, по лицу — как будто проверяла, не изменилась ли «госпожа» за ночь.

Я улыбнулась — не слишком тепло, с усталой благодарностью, так, чтобы они не могли осознать, изменилось ли что-то в их хозяйке. Я не могла рисковать перед людьми, что, вероятно, знали Асторию годами, когда я могла использовать лишь описания, события и диалоги, приоткрывавшие личность героини ровно настолько, насколько этого хотел автор.

— Платье… — повторила я, будто пробуя слово на вкус. — Да. Принеси что-то подходящее, у меня пока нет сил выбирать.

Конечно, и наряды в «Золотой лани» описывались подробно, погружая читателя в атмосферу дворца, но одно дело — текст в телефоне, а совсем другое — быт и реальная жизнь. Мелкие привычки и вкус в одежде, конечно, не раскроют мою вынужденную ложь, но точно заставят оправдываться. Мне нужно адаптироваться, а пока — не будем привлекать лишнее внимание.

— Тогда белое? — переспросила первая служанка. — Мадам нравится, когда вы его надеваете.

— Выбери сама. — Эта фраза, сказанная с той же тенью усталости, сработала идеально: служанка сразу кивнула и почти виновато опустила взгляд.

— Как скажете. Тогда… простое платье, без лишних украшений.

Они засуетились: вода, полотенца, шпильки, ленты. Всё было слишком отточенным, будто каждое их движение отрепетировано годами — и это тоже было пугающе: здесь даже забота выглядела как услуга, входящая в расписание.

Глава 3. Где дрожит воздух

Я снова и снова перекатывала мысль о письме в голове, будто она могла изменить смысл, если думать о ней дольше.

Письмо герцога Д’Арвейна.

В оригинальной истории его не было. Вообще. Ни в эпилоге, ни в примечаниях, ни в тех сухих диалогах 1 главы, которые я когда-то пролистывала на бегу.

Здесь же письмо существовало. И из-за него воздух в доме Монвейт был не просто тяжелым - он был настороженным, как перед охотой.

Я закрыла дневник, который не принес мне и капли ясности.
Диагонально пробегаясь по изящным записям я с трудом подавляла в себе раздражение от такой детской наивности Астории. Она доверяла и верило слепо: улыбкам, конфетной обёртке в виде родительского тепла, пустым словам… Дневник, как хранилище бутафорных воспоминаний, оказался настолько бесполезен, что волна раздражения толкнула меня к мысли: «Возможно, что такая судьба — это результат ее собственной беспечности?».

Мысль была настолько стыдной и жуткой, что ответная злость на саму себя моментально захлестнула меня, напоследок отвесив звенящую в ушах пощечину.
Наивность и беспечность — это не порок, не вина и не причина. Это оправдание для людей, готовых погрузить тебя в отчаяние, украсив все бутоньеркой из «Потому, что..», «Ты виновата в том, что..». Астория не была виновницей, она была лишь жертвой чужой подлости.

Я вздохнула, прижав ладонь к обложке. Дорогая кожа под пальцами была теплой, но в груди – холодело все больше и больше. Не страх. Не паника. Скорее, ледяная ясность, которая приходила всякий раз, когда я понимала, что у нужно действовать быстро, но очень чётко.

Три дня до того, как мое имя будет произнесено вслух так, будто уже принадлежит ему.

Я поднялась, заставляя себя двигаться тихо, плавно - как Астория. Нежная. Послушная. Та, чьи запястья так удобно обхватывать одной рукой, а слова удобно перебивать.

Провела кончиком пальца по изгибу зеркальной рамы, будто настраивая себя на нужное лицо. Глаза смотрели на меня слишком честно. Я опустила ресницы. Сделала вдох. И позволила губам сложиться в робкую, почти детскую улыбку.

Если я хочу знать, что скрывается в письме Рохана, мне нужно попасть в кабинет графа.

Шансов получить ключ у меня нет, поэтому остается лишь найти человека, который его заменит.

Слуги в Монвейте были не просто тенью. Они были нервной системой этого дома. Они знали, кто когда встал, кто сколько раз вздохнул и, что еще важнее, они знали, как не заметить то, что приказано не замечать.

Я вышла в коридор и позволила себе быть мягкой. Почти прозрачной. Кивала, благодарила, улыбалась. Шла, будто мое место - между стенами, где шаги глушит ковер, а окна пропускают свет так скупо, будто боятся слишком яркого дня.

Внизу, в холле, висели часы. Стрелки двигались медленно, как в театре, где зрителю нарочно дают время понять: сейчас начнется следующая сцена.

Я задержалась у перил и сделала вид, что смотрю на двор через огромные окна холла. На самом деле я выбирала.

Одна служанка несла корзину с чистым бельем, другая поправляла вазу, третья - та, что казалась самой незаметной, - стояла чуть в стороне и не делала ничего. Лишь наблюдала. Ровно как я.

Ее лицо было аккуратным, непроницаемым, а глаза - живыми. Слишком цепкими для бесхитростного человека.

Я мысленно кивнула, подтверждая свой выбор.

Оставляя шаги ровными я прошла мимо служанки задержав на ней взгляд достаточно долго, чтобы она без просьб последовала за мной.

В комнате для рукоделия, которую, судя по дневнику, Астория посещала чаще других, стоял запах сухих трав и выстиранной ткани.

Я взяла пяльцы присаживаясь у окна.

— Принеси шкатулку из моей комнаты. — быстро отправила служанку, следующую за мной тенью за тем, что сейчас мне нужно было намного больше иголок с нитками.
— Конечно, госпожа. — Мне нравилось как она отвечала: спокойно, без лишней услужливости.
В ожидании я провела пальцами по шелку, мысленно расставляя персонажей.

Граф Монвейт. Молчаливый, тяжелый, с привычкой говорить так, будто каждое слово уже подписано печатью.

Лилия. Вежливая улыбка, которая не доходит до глаз. Пальцы, которые берут чашку так, будто держат чужую шею.

Захарт. Еще не здесь, но уже везде. В том, как слуги выпрямляются, когда произносят его титул. В том, как «её» мать на секунду задерживает взгляд на моих губах, словно оценивает, достаточно ли они будут улыбаться при встрече.

И Рохан. Я до сих пор не знала, как именно он вписан в эту реальность. Но его письмо уже было здесь, как заноза. Как чужая рука на горле графа. И мне нужно было увидеть эту руку, чтобы понять, насколько крепко она сжимает.

В дверях появилась та самая служанка. Мой взгляд скользнул к шкатулке в её руках — и задержался ровно на секунду.

— Как тебя зовут? — спросила я спокойно, будто действительно интересовалась этим.

— Лина, миледи.

— Лина… — повторила я, позволяя имени мягко лечь на язык. — Ты поможешь мне?

Я улыбнулась — мягко, тепло, расслабленно, так, как улыбаются тем, кому собираются доверить что-то важное.

Девушка подошла ближе. Теперь она стояла у стола так близко, что белоснежный фартук едва касался края столешницы.

Я открыла шкатулку и медленно, почти лениво, начала выкладывать драгоценности на стол — одно за другим. Будто перебирала не украшения, а варианты. Дорогой металл звякал слишком громко для этой напряжённой тишины.

— Миледи?.. — осторожно спросила Лина. — Что вы делаете?

Я взяла брошь с сапфиром и повернула её к окну. Камень вспыхнул глубоким, почти ночным оттенком синего.

— Выбираю, — ответила я ровно.

Лина застыла: взгляд внимательный, но настороженный, плечи напряжены, словно она ждала подвоха.

Я положила брошь на стол — не рядом с остальными украшениями, а на самом краю, слишком близко к ней, чтобы это можно было счесть случайностью.

— Забавно, — сказала я, будто размышляя вслух. — Я практически уверена, что такой броши у меня никогда не было.