Яд моей любви

Пролог

Она медленно шла.

Израненные ноги едва передвигались, цепляясь за острые камни подъездной аллеи. Темнота, холод и боль — всё сплелось в один сплошной клубок. Боль в ногах, горевшая при каждом шаге. Боль в руках, скованных холодом. Тело, казалось, стало живым синяком под рваной одеждой, помня каждое падение, каждый удар. С виска медленно стекала тёплая, липкая струйка. Она провела по ней тыльной стороной ладони, размазав по коже красный след.

Перед ней вырос знакомый силуэт — двухэтажный особняк с массивными коваными воротами. Она знала, как их открыть. Она ведь всё ещё хозяйка здесь…

Кругом царила глухая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. И лишь в одном окне был свет — библиотека. Она подошла ближе, прижавшись спиной к шершавому стволу старой яблони.

Внутри, за толстым стеклом, застыли две фигуры. Её муж, Вадим Белов, развалился в своём любимом кожаном кресле у потухающего камина. В руке он лениво вращал бокал — она знала, что в нём его любимый виски, ни каплей не разбавленный. Напротив, на краешке кресла, сидел его двоюродный брат, Андрей. Он был сгорблен, руки бессильно лежали на коленях, а лицо было скрыто в ладонях. От него исходила такая плотная волна отчаяния, что её можно было ощутить даже сквозь стекло.

Окно было приоткрыто для проветривания. И теперь эта щель служила проводником для приглушённого разговора, который долетал до неё.

— Как ты можешь быть таким… спокойным? — прорвался наружу сдавленный голос Андрея.

— А что прикажешь делать? — Вадим отхлебнул виски. — Бежать с фонарём к морю? Стягивать народ? Я уже выполнил формальности. Обратился в полицию.

— Трое суток ждать неизвестно чего, Вадим! Целых трое суток! — Андрей вскинул голову.

— Так мне сказали в полиции. — равнодушно пожал тот плечами.

— Сколько часов она не выходит на связь?!

Вадим лениво скосил глаза на часы.

— Двенадцать.

— Двенадцать… — Андрей подскочил. — Ладно. Дело твоё. Я иду её искать.

Он рванул к двери, но, уже сжав ручку, резко обернулся. Его взгляд, налитый болью и гневом, впился в Вадима.

— Ты вообще её любил? Хотя бы каплю? Или это всегда был только… расчёт?

Вадим медленно, с лёгким звоном, поставил бокал на столик. Уголки его губ поползли вверх, складываясь в тонкую усмешку.

— Я любил её состояние, Андрюха. Что там ещё можно любить? Толстая, тупая корова, — он откинулся в кресле.

— Эта корова, как ты выразился, готова была за тобой и в огонь, и в воду.

— Ну и молодец. Это её выбор, её решение. Она призналась в любви — я не отказал. Удобно.

— Ты мерзок, Белов. До тошноты.

— Какой есть, — пожал плечами Вадим. — Но, что характерно, именно в меня Полька втрескалась по уши, а не в тебя, братец. Так что — мерзок я или нет — уже не имеет значения.

— Она любила тебя! И свято верила, что и ты её любишь! — выкрикнул Андрей.

Его кулак со стуком обрушился на косяк двери.

— Вот и славно, — голос Вадима стал тише, шёлковее, но от этого только ядовитее. — Главное, что она жила в этом своём розовом неведении. А если всё-таки отправилась к праотцам… так в нём и останется.

Андрей смотрел на него несколько секунд.

— Когда ты успел стать таким уродом, Белов?

— Я всегда им был, — тот безразлично отхлебнул виски. — Так проще и легче живётся.

Андрей больше ничего не ответил. Он с силой рванул дверь и исчез в тёмном провале коридора.

Вадим снова взял бокал, откинулся на спинку кресла и уставился в потухающие угли камина. На его лице не было ни тени тревоги, ни искры сожаления — только привычная, всепоглощающая скука.

А она стояла снаружи, впиваясь закоченевшими пальцами в ствол дерева.

Слова «любил её состояние», «толстая, тупая корова» и «счастливой до последнего вздоха» гудели в её ушах. Кровь с виска продолжала сочиться, но она больше не чувствовала ни этой жгучей влаги, ни ночного холода. Внутри всё промёрзло гораздо глубже, до самого нутра. Всё, что осталось, — это чёрная пустота. И в этой пустоте, будто отголосок в ледяной пещере, зазвучало одно-единственное слово, наполнившее тьму новым смыслом: «Месть».