Якобинец

Глава 1. Предреволюционный Санлис

«На этого знаменитого мученика во имя Равенства так много клеветали, что долг каждого честного патриота восстановить добрую память о нём.»

           (Ф.Буонарроти (1761-1837)  по поводу восстановления исторической справедливости в отношении М.Робеспьера)
                
                

   Жаркий июль 1780 года...
    По пыльной неровной дороге Санлиса на немыслимой скорости неслась карета, украшенная фамильным гербом маркизов де Белланже. Казалось, его сиятельству даже нравилось наблюдать, как худые, скверно одетые люди в деревянных сабо.. эта грязная чернь… буквально рассыпались с дороги, уворачиваясь от копыт его дорогих арабских лошадей. 
    Кучер гнал так, словно преследовал опасного врага… Это было не внове, у знатных людей имелась привычка мчать на бешеной скорости по узким улочкам, давя и калеча людей, которым некуда было даже отступить.. Это было обычным явлением. На жалобы пострадавших, даже если те имели дерзость их заявить,  никто ровно не обращал внимания. Кто все они? Нищие, сброд!
    Но вот на крутом повороте, карета, вылетев из-за угла, на что-то мягко наскочила колесом, раздались безумные крики, горячие чистокровные лошади захрипели и встали на дыбы..
    Кажется, если бы не это досадное обстоятельство, господин маркиз и не позволил бы кучеру остановиться. Чаще бывало иначе, карета не снижая скорости, покидала место происшествия, оставляя на земле искалеченную жертву..
- «Что на этот раз?», - холодно поинтересовался маркиз, услышав страшный женский плач и крик, более похожий на звериный вой. Вой не прекращался, резал слух. Лишь тогда он счел нужным выглянуть в окно кареты. Женщина сидела прямо на земле, прижимая к груди окровавленное тельце..
- «Так случилось, не извольте гневаться… ребёнок!», - робко кланяясь, подошел к карете худой человек, свою помятую шляпу он держал в руке.
- «Убили!», - с диким криком поднялся из пыли другой человек, возможно отец ребенка, но маркизу это было вполне безразлично, он лишь невольно схватился за шпагу, смутно почувствовав угрозу. Но всё было спокойно.. как всегда. Маркиз молча оглядел толпу..«Что ж,  эти скоты ко всему привыкли…» 
   Крик вырвался у них лишь в первую минуту, а теперь все стояли, молча, опустив глаза..
- «Удивительное дело, отчего вы все время путаетесь под ногами.. Пьер, проверь, не испортили они мне лошадей. А тебе.. вот»,- через окно кареты упала в пыль, небрежно брошенная женщине золотая монета, - ну что, бездельник, лошади в порядке, можем ехать! Мы и так потеряли массу времени!»
   Он уже небрежно откинулся на подушки, когда прямо в окно кареты пулей влетела золотая монета. Кровь бросилась Белланже в лицо:
 - «Кто посмел? Наглые собаки!»
   Перегнувшись из окна экипажа Белланже тяжелым цепким взглядом изучал серую, неизменно покорную толпу местных жителей.. «Крысы.. повылезали из своих нор..Кажется, не посмеют и в мыслях..Так кто же…»
  Мертвого малыша и убитых горем родителей уже не было видно, но собралось некоторое количество мужчин.. Рука снова невольно потянулась к эфесу.. 
  Они смотрели на карету опасливо и хмуро, если вообще позволяли себе поднять глаза..стояли, привычно согнув плечи.. 
  Бросалась в глаза лишь подчеркнуто прямая высокая фигурка черноволосого подростка  лет 14 с окаменевшим лицом, его темные сузившиеся глаза внимательно изучали Белланже безо всякой почтительности.. Дерзкий щенок.. достоинство маркиза было выше подобных мелочей.. Он задернул шторку и уверенно крикнул кучеру: 
- «Пошёл!»
   За руку подростка уцепилась бледная женщина с искаженным от горя лицом:
- «Убийца…убийца... ему было всего шесть лет, Норбер.. а он.. монету.. это цена  жизни моего ребенка?! Будет ли конец его преступлениям…»
   При этих словах все одновременно вспомнили о Мари, молоденькой служанке, изнасилованной веселящейся золотой молодежью во главе с самим Белланже.… И что? Кто же рискнет обвинить высокородного господина и ради чего? Ради маленькой простолюдинки?.. Да мало ли их таких,…что же будет, если все.. оборванцы начнут предъявлять претензии? 
    В таких случаях аристократы острили: «Мы оказываем вам честь, добавляя немного голубой крови вашим детям…» Девушка сошла с ума.…И вскоре умерла…
   Эта девушка была старшей дочерью этой самой женщины, теперь потерявшей и второго ребенка, вдова Арман…
      На несчастную женщину опасливо зашикали соседи, совсем обезумела от горя, потеряла всякий страх, а ведь стоит поберечься, надо как-то жить, у нее остался еще один сын, 12-летний Жак, товарищ Норбера…
    Норбер с расширенными остановившимися зрачками повернулся к женщине:
- «Скоро Судный день... Они за всё заплатят,  поверьте, за всё, тётушка Жанетта... Не один маркиз... Все они... эти господа…  Все…И у нас тоже не найдется ни капли жалости...»
    Но оставалось ждать ещё 9 лет…    

                
                Май 1783 года. Санлис   
    День, когда юный идеалист, опрометчиво решил отправиться в прокуратуру, Норбер запомнил хорошо. Счастье, что прямо в здании, его перехватил нотариус Дюбуа, отец друга Филиппа. Дюбуа пришел в ужас, узнав о намерении Норбера.
- «Мальчик, ты ничем не сможешь помочь вдове Арман и своему товарищу, но себя погубишь.. нет, решительно, нет, ты туда не пойдешь..забудь!»
- «Но как же так, месье Дюбуа, неужели мы совсем бессильны?! Это отвратительно! Как же так?! Вы сами рассказывали мне про некоторых современных адвокатов, которые берутся защищать таких, как мы..и выигрывают! Месье Дюпати из Бордо или месье Робеспьер из Арраса.. Это настоящие люди, справедливые, бесстрашные и благородные…»
- «Не сходи с ума, Норбер, среди местных адвокатов подобных я не знаю, никто не выступит против дворянина в пользу изнасилованной служанки или случайно сбитого каретой мальчика…Это конечно крайне несправедливо,   но такова жизнь…»
   А на ступенях Норбер столкнулся с виновником своего бессильного гнева. Маркиз смерил подростка слегка удивленным, недоверчивым взглядом и подозрительно сузил глаза:
- «Эй, парень, ты что же, на меня жаловаться   ходил?», - тон вежливо-зловещий…
  Норбер сжал кулаки и обжег его бешеным взглядом:
- «На всех вас надо жаловаться, да некому!»
   Лишь ловкость позволила ему ускользнуть от сильного пинка.
  Господин де Белланже, сверкая горящими глазами, схватился за шпагу. Дюбуа, озабоченный крутым поворотом событий, умоляюще выставил вперед руки:
- «Господин маркиз, ради Бога… очень молод, совсем мальчишка, господин маркиз!»
  Белланже резко обернулся к нотариусу:
- «Мальчишка?! Какой он к дьяволу мальчишка! Мелкий подстрекатель и нарушитель общественного порядка! Болтаться ему когда-нибудь на виселице, помяните мое слово, Дюбуа! Он еще заставит всех нас раскаяться в нашем добросердечии и терпимости…»

Глава 2. Начало революции 1789-1792 гг

 Май 1789 года.
 23-летний Норбер Куаньяр уже работал в нотариальной конторе. Сын сапожника, он учился не в студенческой аудитории, а  самостоятельно под руководством господина Дюбуа, отца своего давнего друга Филиппа, который в это самое время, учился на юридическом факультете в Париже. 
    Под впечатлением событий в Париже его старший брат Франсуа Куаньяр в ноябре 1789 стал председателем местного патриотического клуба.  
    Норбер и его  товарищи Филипп Дюбуа, Пьер Жюсом и Жак Арман стали активными пропагандистами новых идей среди молодёжи Санлиса. 

     В первый год революции посетила Норбера и первая любовь. Ее обьектом стала 19-летняя племянница графа де Бресси, год назад покинувшая стены пансиона. Луиза Мари Флоранс де Масийяк, изящное золотоволосое создание с большими грустными глазами. Девушка была для него сказочной мечтой, у которой нет никаких шансов стать явью. 
    Норбер наблюдал за ее прогулками на расстоянии, стоя у решетки сада, девушка тогда едва ли замечала его. К чему юной аристократке замечать плебея, хуже того,  революционера, сколь бы он ни был умен, энергичен, неплохо образован и наконец, внешне привлекателен, в последнем пункте многие девушки Санлиса были единогласны, хотя и несколько обижены, ни одной из них он не отдавал явного предпочтения.

 Санлис. Сентябрь 1789 года. Контора нотариуса Дюбуа. 
- Ах, Норбер, зачем вы ввязались в эту безумную борьбу! И мой Филипп туда же… герой Бастилии, прости Господи,… третьего дня привез из Парижа газету… как же её название,  и сколько их развелось, вот же, вспомнил,  «Друг народа»…почитал я её, подумал, и говорю вам, бросьте всё это, добром это не кончится для вас! Мы с вами простые люди, что от нас может зависеть, что мы в состоянии требовать от власти? Все карты в руках людей сильных, знатных и богатых, что ты и твои друзья могут против того же маркиза Белланже? Поверь и не злись, но ровно ничего. Только погибнете напрасно! Всё может было бы иначе, будь твой отец банкиром или крупным фабрикантом,… но и тогда не факт…», - мэтр с сомнением покачал головой, - совсем не факт».
     Подобные разговоры между Дюбуа, Филиппом и друзьями сына возникали уже не впервые, с тех пор, как оба они вступили в патриотический клуб Санлиса. 
    Норбер лишь беззаботно улыбался, слушая старика Дюбуа, он консервативен, осторожный и ворчливый скептик, как многие люди его лет.    Его собственное положение скромно, но очень стабильно, уже поэтому он боится любых перемен, пусть плохо, но привычно, и всё же, у него доброе сердце. 
    Без его участия Куаньяра ждала бы незавидная жизнь малограмотного чернорабочего без будущего, без малейших перспектив. 
    Дюбуа встретил мягкий взгляд спокойных глаз юноши:
- «Дело, которому мы посвятили себя, благородное, святое дело. Я избрал свой путь и не сверну с него никогда. Думаю и Филипп скажет вам тоже самое. Дорогой мэтр, наша судьба зависит сейчас оттого, будем мы все активными участниками великих событий или пассивно предоставим господам решить всё так, как удобно им, именно сейчас, у нас есть все шансы, и упустить их было бы чудовищным преступлением! Надо вырвать у них эти самые карты! Как? Неважно! Разве вы не понимаете, что свободу раб может добыть лишь с оружием в руках, её не вымаливают, как подачку, стоя на коленях, она не шуба, милостиво брошенная с барского плеча!»
- «Норбер, мальчик, ты и твои друзья ослеплены ненавистью к маркизу Белланже и его компании, пусть она сто раз справедлива, но вы не предвидите потоков человеческой крови, которая прольется по вашему слову! Грешно возмущать мирных и верноподданных людей против существующего порядка! Ищите иных путей!»
- «Иного пути не существует, месье. Не обманывайте себя. Повода же говорить о потоках крови, мэтр, я пока не вижу, но если привилегированные и дальше будут сопротивляться Национальному Собранию, как сейчас, всё вероятно, и мы не отступим перед соображениями фальшивой сентиментальности! Аристократы сами первые объявили войну народу и веками обращались с нами, как завоеватели с побежденным племенем, и сейчас с самого созыва Собрания пытались уничтожить всякую его самостоятельность, и  только решительность парижан 14 июля сорвала жестокие планы Двора!» 
   Тёмные глаза молодого человека блестели искренней, дикой страстью, тем более удивительной на  почти неподвижном, как маска лице:
- «Дорогой мэтр, этот самый «порядок», судьба которого вас беспокоит,  умерщвляет не только тела с помощью голода и рабского труда, но и разум, и душу народа подобными проповедями скотской безропотности и покорности! Нет власти аще не от Бога? Но клянусь, аристократов послала на наши головы скорее дьявольская канцелярия! Раб да повинуется господину своему? 
Это ли не надругательство над человеческим достоинством! Месье Дюбуа!, - Норбер словно извиняясь за резкость, прижал руки к груди, - я уважаю ваш преклонный возраст, помню всё, что вы для меня сделали, и совсем не хотел обидеть…»
   Дюбуа по-отечески положил руки на плечи Куаньяра:
- «Знаю, знаю, и все же мне кажется, вы увлечены, а стало быть, можете быть обмануты своекорыстными и высокопоставленными людьми, которые используют происходящее в своих узких интересах. По совести, все эти дворяне-либералы не вызывают никакого доверия, чего хотят на самом деле герцог Орлеанский, Лозен, Ларошфуко и прочие, кто их знает, но с народом им уж точно не по пути... Есть мнение, что это движение..., - он понизил голос, - масонский заговор против монархии.»
   Норбер смотрел на нотариуса внимательно и серьезно:
- «Лично у меня они также не вызывают доверия. Вы знаете, я сын сапожника, мы с братом выросли  в бедности, поэтому нужды и проблемы народа это мои личные нужды и проблемы. Масоны? Вас это удивляет? 
   Любой революции нужна организация, тем она радикально отличается от стихийных народных  бунтов, обреченных на поражение... Но удержат ли они ситуацию под контролем?  Вряд ли, люди учатся мыслить, осознавать собственные  интересы, прямо по ходу возникают новые  организации внутри прежней... Но хватит об этом. 
   Месье Дюбуа, я лишен роскоши наблюдать за жизнью народа со стороны, тем более, из положения сверху вниз, сидя в «башне из слоновой кости». С самого начала жизнь сложилась так, что в свои двадцать три года я чужд  романтических иллюзий и наивной восторженности, которые отчего-то считают свойственными молодости. 
    Я вижу ситуацию масштабно и дело совсем не в личной вражде между мной и де Белланже, как вы думаете. Я принципиальный враг всем Белланже, как они сами враги всей французской нации».
   Нотариус протестующе вскинул руки:
- «Но, Норбер, ведь так можно договориться до самого немыслимого, до самого страшного! Расписавшись в ненависти к дворянству, как классу, ты не сможешь со временем не покуситься и на прерогативы Трона, ведь король есть первый дворянин Франции!» 
- «У вас отлично развито логическое мышление, мэтр!, - сердце Норбера тревожно стукнуло и провалилось куда-то, нервно облизнул губы, ни он сам, ни его товарищи совершенно еще не думали о подобном, - так далеко не заходит никто из нас. Надеюсь все же, вы не склонны считать, что закон наследования власти, исходящий от умерших королей может быть священнее христианских  заповедей, которые придворная знать и верные слуги короля нарушают с чувством права?»
   Дюбуа задумчиво выдержал небольшую паузу:
- «Мы не можем знать своего будущего, но обязаны знать свой долг!»
   В ответ Норбер лишь торжественно наклонил черноволосую голову. Согласен, но всё же, к чему клонит мэтр? 
    А Дюбуа продолжал:
- «Я не настолько консервативен, как ты думаешь. Скажу так, если призвав на помощь разум, действуя взвешенно и справедливо, не поддаваясь раздражению, злобе и ненависти, объединив усилия, депутаты от всех сословий сумеют достигнуть желаемых целей, избавить страну от злоупотреблений чиновников, поднять рухнувшую экономику, то стяжают себе неувядаемую славу. Но если насилиями, жестокостью и возбуждением народных страстей святое дело превратится в дело мести, то борьба  за права человека окажется запятнана. Тогда и победа и поражение окажутся, одинаково печальны!»
    Норбер был крайне удивлен, но заставил себя воздержаться от резких замечаний, уже готовых сорваться с его губ. Не он сам, которому слегка за двадцать, а пожилой человек пятидесяти   с лишним лет, сидящий перед ним, демонстрировал политическую наивность и даже в некотором роде идеализм! 
   Что мэтр себе представляет? Элизиум с молочными реками и кисельными берегами?! Братство хищников и травоядных? Чтобы такие феодальные монстры, как  де Белланже, де Ласи, искренне подали ему руку? Казалось бы, умный человек, всё видит, но при этом ничего не понимает! И что хуже всего, таких людей немало. Как раз не мы, они идеалисты, далекие от реальной жизни! Эти добродушные, неглупые, но сентиментальные люди еще станут воздавать проблемы.  Они, как и все, страдают от высокомерия и бесчеловечности дворянской власти, не хотят, чтобы их эксплуатировали и в дальнейшем, но при этом считают сопротивление грехом и жестокостью! И среди них бедный месье Дюбуа?! Отчего-то ему вдруг стало жаль человека, всегда относившегося к нему, как к сыну. Поздно ему переучиваться, и тут же невольно подумалось, что Марат ведь тоже не из молодёжи…
- «Что же ты замолчал, Норбер или тебе нечего сказать?», - Дюбуа был доволен, ему  казалось, что он сумел «открыть глаза» этому упрямому юноше. Но он ошибся. Куаньяр невозмутимо возразил:
- «Не пойму, мэтр, о каких насилиях вы говорите, о каком возбуждении народных страстей? От людей, чьи убеждения схожи с вашими, я это слышу не впервые»
- «Как?! Разве в Париже люди не бунтовали, не захватили Арсенал, не брали штурмом  Бастилию и не убили её коменданта? Разве все эти агитаторы, Марат, Демулен, Лустало и прочие, не преднамеренно мешают народу успокоиться? Что ты можешь мне ответить на это, дружок?!»
   Услышав эти немыслимо наивные доводы, Норбер добродушно усмехнулся:
- «Месье Дюбуа, не обижайтесь, но сейчас вы повторяете излюбленные байки аристократов! Вы что же, действительно не знаете, хотя бы со слов Филиппа, участника событий, что столицу накануне 14 июля окружили верные королю полки, Парижу угрожала военная экзекуция, разгон Национального Собрания? 
     Именно поэтому люди захватили Арсенал, а комендант Бастилии первым отдал приказ стрелять в народ. Мэтр, наш народ, увы, невежествен, отличается доверчивостью и легковерием, таким был бы и я, и мой брат, если бы не ваша доброта и забота, я всегда помню об этом.
     А те, кого вы с таким пренебрежением назвали «агитаторы», о, эти люди дороже для нас сейчас, чем всё золото Перу, не дают нам «заснуть» и стать легкой жертвой партии Двора, бесстрашно разоблачают интриги аристократии. Но для чего я все это говорю, к чему мы спорим,  все равно каждый из нас останется при своем мнении, впрочем, как всегда», - Куаньяр беззаботно пожал плечами.
- «Кстати, недавно узнал, что ты, Жюсом и Арман  зачастили к одному из  наших соседей, старому солдату Брике... К чему тебе, будущему нотариусу, человеку мирной профессии,  умение владеть саблей и метко стрелять? Что вы затеяли, ребята? Меня это очень беспокоит...»
- «Считаю, что любому мужчине, даже человеку мирной профессии необходимо иметь эти навыки. Это, во-первых. А во-вторых... кто знает, что всех нас ждет. Дворян с детства учат владеть шпагой, так и мы не должны быть беззащитны, как овцы.» 
   Дюбуа слушал молодого человека недоверчиво и наконец, махнул рукой:
- «Ты такой же упрямец, как мой сын и  этот... третий ваш товарищ, этот бешеный Жако…сын покойной вдовы Арман, с ним вовсе говорить невозможно, по-моему, этот и сам кого угодно повесит на фонаре своими руками!, - при новой мысли губы нотариуса расползлись в усмешке, - знаешь ли, кого совершенно невозможно переспорить? Иезуитов и революционеров! А ты, парень, как раз из числа этих последних. Впрочем, как и мой Филипп  - и, взглянув на часы, - ну-ну, дружок,  довольно споров,  время обеда! Выходи же, мы закрывается!»
     Норбер проводил долгим, задумчивым взглядом карету с гербом графа де  Бресси, видимо, не сумев вовремя подавить выражение мечтательной грусти. Чем же можно привлечь внимание мадемуазель, заинтересовать девушку, не задев ее аристократической гордости, не вызвав пренебрежения, как отыскать такие слова, которые сумеют хоть немного тронуть сердце Луизы де Масийяк?
    Это не укрылось от внимательных глаз Этьена Дюбуа. Он бросил как-бы невзначай:
- «Вчера Филипп снова застал тебя шляющимся около решёток сада господина де Бресси…»
    Смуглое лицо юноши вдруг покрылось красными пятнами:
- «Я не шлялся, как вы изволили выразиться, я ждал Жюсома. Мы договорились встретиться именно там…»
- «Да, конечно…, - Дюбуа насмешливо кивнул, - но бойся примелькаться графу на своем «посту», он хоть и добрый человек, а все же до мозга костей дворянин…»
   Норбер нахмурился:
- «Я не сделал ровно ничего дурного, мэтр, только стоял у решетки сада» и про себя с грустью: она всё равно не замечает меня.
   Нотариус вздохнул:
- «У господина графа может оказаться другое мнение, если он решит, что ты наблюдаешь за его благородной племянницей. Мне известен печальный прецедент времен моей молодости, когда отец девушки приказал своим слугам избить палками дерзкого простолюдина, осмелившегося поднять глаза на его дочь, слуги переусердствовали и несчастный юноша умер…И хотя де Бресси совсем не зверь, кто знает, как отреагирует его аристократическая гордость…»
   Чёрные глаза Норбера потускнели и потухли, но лишь на секунды, но когда его взгляд обратился к Дюбуа, мэтр снова увидел в нём огонёк дерзкой непокорности и понял, что предупреждение было напрасным.
   Дюбуа решил изменить тему, обратившись к достопримечательностям древнего маленького Санлиса:
- «Нам тоже есть чем гордиться, дружок! Ты же знаешь, наш город был первой столицей французских королей еще до Парижа!»
   Зря он это сказал. Темные глаза юноши задумчиво сузились, с  губ  коротко сорвалось:
- «Да. А Париж станет столицей последнего короля Франции!»
   Старый Дюбуа побледнел и в ужасе взглянул на него.

Глава 3. Якобинцы и роялисты Санлиса

   Но чуть позднее, за столиком кафе «Селект» состоялась неофициальная встреча графа де Бресси, как представителя дворянства Санлиса и Куаньяра – председателя местных якобинцев. Местная аристократия была сильно озлоблена деятельностью товарищей Норбера, прошло меньше месяца после жестокого убийства его брата с семьей. 
     Де Бресси сам вызвался быть делегатом, он знал, что ни с кем иным из местных аристократов Куаньяр не станет встречаться. Злосчастное письмо незамедлительно было передано ему маркизом, убеждавшим родственника обратиться к своему другу, мэру, чтобы принять самые жестокие меры против «обнаглевших плебеев» Санлиса, а заодно  уничтожить и этого «зловредного бунтовщика» и его товарищей...
    Дворянин нового типа, скорее интеллигент, чем феодал, он не вызывал у Куаньяра тех эмоций, какие вызывали у него собратья графа по классу.
     Первым делом Бресси счел необходимым выразить соболезнование по поводу смерти его родственников. Куаньяр метнул на графа холодно-недоверчивый взгляд и слегка наклонил голову: 
- « Разве не «сливки» местного общества к этому причастны? И первый подозреваемый ваш родственник Белланже.»
    Де Бресси выдержал этот жестокий упрек, не отводя глаз:
-  « Во всяком случае,  моя совесть чиста. Я хочу поговорить с вами и не столько от имени пославших меня, но и просто как человек, месье Куаньяр. 
    Во-первых, примите мою искреннюю благодарность, моя Луиза жива благодаря вам и вашему влиянию на местных санкюлотов, сирота с детства, она мне, как дочь...» - де Бресси через столик протянул якобинцу руку. С трудом преодолев недоверие, Куаньяр осторожно сжал её.   
- «Но хватит о личном, к делу. Против вас в любой момент может быть выдвинуто обвинение в опасной агитации против существующего порядка и     священной особы короля, надеюсь, вы осознаете, что это крайне тяжелое обвинение», - де Бресси поднял бокал вина и сделал глоток, не отрывая глаз от бледного напряженного лица молодого собеседника.
     Республиканец сузил усталые темные глаза с покрасневшими белками: 
-«Обвиняют меня «заклятые друзья», маркиз де Белланже, виконт де Ласи и Кo,  все «сливки» местного общества, - жесткий смех прервал его слова, - а впрочем  на поверхности плавают не только сливки, но и дерьмо…»
     Граф невозмутимо поправил пышный кисейный галстук и принялся за бифштекс, по его лицу было сложно понять, что он думает: 
- « Знаете ли, из здешнего высшего общества я один обладаю способностью спокойно говорить с людьми подобными вам. Знаю, Белланже   и другие  сразу перешли бы к оскорблениям и угрозам, - Бресси прижал вилкой кусочек жареного мяса, - скажу честно, мне интересны вы и тот тип людей, который вы представляете».
     Встретив вопросительный взгляд красных глаз, вытер губы салфеткой и пояснил:
-  «Я имел в виду якобинцев. К ним я испытываю болезненное, наверное, извращенное любопытство».
    Куаньяр пожал плечами и убрал со лба отросшие черные волосы: 
- «Чем же мы отличаемся от других людей, господин граф, разве тем, что не желаем стоять перед вашим сословием на коленях, и четко знаем, чего хотим в этой жизни?»
    Бресси не нашелся, что ответить: 
- «Я процитирую слова Белланже: «Похоже на то, что вы решили изучать их, как энтомолог изучает повадки и образ жизни скорпионов», так сказал Белланже, - словно извиняясь, поправился он, - но далее  он сказал следующее «вы еще убедитесь, Этьен, что они отнюдь не безобидные болтуны-идеалисты..», впрочем, я невольно отклонился от темы...
    Администрация делает все возможное для пресечения печатного вздора.  И что же? Благодаря усилиям ваших товарищей всё напрасно! Выслушайте меня, месье Куаньяр без замечаний, если нетрудно. 
    Я не против свободы печати, отнюдь, но то, что вы… они… пишут, это переходит разумные границы, за которыми… прямые оскорбления коронованных особ и опасные принципы, разрушающие самый институт монархии! Я не могу оставить эту деятельность без последствий…Это не угрозы… я не желаю вам зла, это честное предупреждение…Местное высшее общество и мэр настроены крайне серьезно…»      
- «Что ж, благодарю за честное предупреждение…А что касается болтунов-идеалистов, то, как известно, «сначала было Слово»,- бесцветно процитировал Библию Куаньяр, - но за ним следует и Дело, в этом Белланже прав, мы отнюдь не мечтатели-болтуны, но  признаться, я думал, что у нас деловая встреча, а не частная беседа. Что касается семейства Белланже, то у меня о них чудесные воспоминания. Могу поделиться. Мне было 16 лет, когда  Белланже с компанией «золотой молодежи» на улице Гренель загнали меня в тупик и стали забрасывать пустыми бутылками. От бутылок я еще мог уворачиваться какое-то время, но разлетающиеся о стену за моей спиной осколки посекли меня тогда  сильно… молодые господа очень веселились,... июль 1782 года…»
Повисло неловкое молчание. Тонкое умное лицо де Бресси стало мрачным: 
-«И что же было дальше?»-  хотя и знал  ответ собеседника наверняка.
- « А что ему будет? Он же делал благое дело, учил дерзкого плебея подобающим существу низшей расы  манерам, этим он занят и по сей день.. – Куаньяр мрачно  и насмешливо улыбался в лицо сиятельному собеседнику: « Не выучили! Я оказался скверным учеником! За что недавно он меня осчастливил метанием бокала..Так что, это происходит не первый раз.. это можно сказать уже традиция!», - смех получился натянутым и жёстким.
    Наткнувшись на удивленный взгляд графа, вынужден был коротко рассказать об инциденте в особняке Белланже, умолчав, впрочем, о своем письме племяннице де Бресси, из-за которого случился скандал.
   Лицо де Бресси покрылось красными пятнами, он явно почувствовал стыд  за выходку родственника.
- «Честное слово.. у меня нет слов, настолько.. что хотелось бы извиниться вместо него. Отлично знаю его характер, высокомерен,  груб и несдержан, но не до такой же степени...»
    И снова решил вернуться к теме, ради которой и состоялась эта встреча:
- «В последнее время я перестал уже понимать, кто же у нас реальная власть? Администрация во главе с мэром Лекоком или ваш клуб во главе с вами, Куаньяр?!»
    Насмешливо улыбаясь, Норбер взглянул графу прямо в глаза:
- «Лекок возглавляет местную администрацию, а я революцию в этом департаменте. Вы должны научиться считаться с нами, вам придется этому научиться, господин граф…»
    Некоторое время де Бресси молчал, откинувшись на спинку стула.
- «До сих пор не понимаю, как вам удалось так надавить на Лекока, что он согласился на созыв милиции по принципу народного ополчения! Вооружить санкюлотов в текущих обстоятельствах, это настоящее безумие!»
- «Отчего же? Эти люди воспользуются оружием только ради устранения беспорядков, ради общественного спасения и ни в каких иных случаях…»   
- «Вид длинноволосых парней с мрачными физиономиями, в красных колпаках с ружьями и пиками вряд ли способен успокоить, мало они напоминают стражей порядка…»
- «Ну, это смотря по тому, какого порядка, господин граф. Учитывая мое происхождение, я и сам стопроцентный санкюлот».
   Де Бресси мрачно рассматривал Куаньяра и медленно произнес:      
- «Вы опасный и непонятный мне человек…удивительнее же то, что я не чувствую к вам ненависти и не желаю вам зла, что было бы естественно…»
- «Что ж, у меня  к вам также нет ненависти и желания причинить зло, господин граф, если это вас успокоит,…и тоже не знаю этому объяснения…»
- «Куаньяр, от лица администрации и..  других влиятельных людей города    готов уверить вас… в неприкосновенности вашего клуба, вы можете не опасаться ни арестов, ни погромов… Вам нет необходимости держать людей «под ружьем»… Баррикад на улицах, как было в Париже мы не допустим. Именно ради общественного спокойствия я уполномочен предложить вам…»
- «Распустить милицию? Это невозможно. К тому же у нас нет ни малейших оснований доверять слову Лекока и представителей нашего бомонда… Вы, один из редких в своем обществе людей, которого я уважаю и чьему слову мог бы поверить. Но большинство из них не станет соблюдать слово данное простолюдинам, тем более ненавистным им якобинцам. Вспомните судьбу моего брата, как, активно, по-вашему, ищут убийц?! Или сказать по чести, вообще не ищут… А зачем? Чтобы найти одного из своих? А что касается баррикад, тут своя логика, она предельно проста, будет насилие в отношении патриотов,… в отношении простых жителей Санлиса… будут и баррикады…Вам понятна моя мысль, господин граф? Я тоже не угрожаю вам и тем, кто вас послал, я тоже предупреждаю…»
    Де Бресси нервно передернуло.
- «Молодой человек, не надо говорить со мной в тоне Марата…», - в голосе зазвучали властные, холодные нотки. Он отчего-то чувствовал себя задетым.
- «Вы читаете его газету?», - тон самого Норбера против воли стал очень резким, - если нет, то почему говорите о том, чего не понимаете?» 
    Де Бресси решил сделать последнюю попытку:
- «Куаньяр… дворянам претит подобное положение в городе, и усиливающаяся власть вашего клуба вызывает у них страх и ненависть, потребность защищаться…»
- «Тем хуже для них, господин граф, пусть учатся считаться с нами. Мы не отбросы, мы не чернь, не быдло  - мы представители народа Франции.»
    Они уже встали из-за стола, когда граф де Бресси опустил руку на плечо молодого человека:
-  «А теперь выслушайте меня молча. Это уже совсем личное…На днях моя племянница получила цветы и записку от… анонимного поклонника…, нет-нет, выслушайте меня молча. Я уважаю эту таинственную личность, но при случае попросил бы этого человека держаться на расстоянии от Луизы де Масийяк. Видите-ли, можно быть умным, интересным человеком, достойным уважения, но все же Луиза и .. этот господин Икс из разных миров, которым никогда не пересечься, ну в общем я сказал все, что хотел сказать. Глупо и жестоко наказывать за мечту, но мечта обречена оставаться фантазией   и не надо пытаться ее реализовать, касается ли она мира чувств или общественных отношений. Двум мирам не пересечься, не стать единым целым»
    Куаньяр невольно отшатнулся от собеседника, и разом, потеряв голос, скорее прошептал холодеющими губами: 
- « Из разных миров? Мир он для всех один, господин граф, если при всем вашем уме это вам недоступно. Я не хочу, сударь, - добавил он резче, -чтобы нас видели вместе, это компрометирует обоих, всего доброго, господин граф». 
   Молодой человек развернулся на каблуках,  и слегка пошатываясь, словно пьяный, направился к выходу.

Глава 4. Рождение Французской Республики - 10 августа 1792 года

    Людовик XYI с Марией-Антуанеттой с виду уступчивые и миролюбивые,  втайне забрасывали королей Великобритании, Испании, Пьемонта, Неаполя, императора Австрии  письмами, в которых настаивали на скорейшей интервенции  и признавали все свои уступки парламенту фальшивыми. 
      В 1792 году королева Франции пересылала своему родственнику императору Австрии планы французских военных кампаний, что  привело к ряду поражений французской армии. Как это иначе квалифицировать, кроме как государственную измену? 
     Как уже было сказано, события 20 июня 1792 года инспирированы жирондистами, с помощью Антуана и Сантерра, поднимавшего рабочие предместья, это была демонстрация силы, призванная запугать слабовольного короля и вынудить его  вернуть отправленных в отставку министров Жиронды. Именно поэтому мэр Петьон демонстративно явился так поздно. 
    Левые же, по совету Робеспьера от участия в акции уклонились. У них другая цель, им не нужно просто подчинить короля своему влиянию, им желательно устранить монархию в принципе.
     Итак,  говоря на языке санкюлотов и папаши Дюшена:  «Австриячка - мать родная, а Бурбон - отец родной, на хрен  нам  родня такая, лучше буду сиротой!»

     Штурм Тюильри и арест королевской семьи 10 августа 1792 года по сути новая революция, день рождения Французской Республики. 
     Но сколь многие конституционные монархисты, а также бриссотинцы, срочно становились республиканцами вдогонку событиям, дабы не утратить свою власть и влияние. 

     В этот очень сложный период Робеспьера также обвиняли в сомнениях и неуверенности, кто он, все еще конституционный роялист или уже республиканец? 

     Он сам объяснял свои сомнения тем, что считая Республику действительно более прогрессивной формой правления, сильно опасается возникновения республики вовсе не демократической, а олигархической, где место принцев и маркизов займут банкиры, фабриканты и коммерсанты, а основная  часть нации по-прежнему окажется нищей и бесправной… 
     Прав он был в своих мрачных прогнозах или нет? Покажет время.

   Но надо было решаться, невзирая на все сомнения либо силы Старого режима возьмут верх. 
   Процитируем Робеспьера, это вполне уместно: «Спасать государство нужно каким-бы то ни было способом. Антиконституционно лишь то, что ведет к его гибели…»

     Рано утром 10 августа начался штурм королевского дворца… Живейшее участие в подготовке и руководстве принадлежит Парижской Коммуне.
     При штурме Тюильри защитниками дворца было убито более трёхсот санкюлотов…

      Свое неприятие новой народной революции крупные собственники маскировали «умеренностью». Их фальшиво-слезливая сентиментальность неизменно распространялась лишь на явных врагов революции, маскируя этим подчеркнутым, избирательным «гуманизмом» скрытое сочувствие к роялистам. 

      Их новый идеал теперь уже Республика, но такая, где место дворянства заняла бы олигархия крупных буржуа, банкиры, коммерсанты и фабриканты стали бы новыми аристократами, нужды и интересы народа  им  также чужды, как прежним принцам и маркизам и эти  лже-демократы и лже-либералы и есть  партия Жиронды. 
     Через два года ряды жирондистов пополнятся термидорианцами, убийцами Робеспьера, Сен-Жюста  и подлинной французской демократии...

       В октябре 1792 они демонстративно вышли из Якобинского клуба, образовав отдельную партию. Их называли либо жирондистами по названию департамента, откуда были родом многие ее члены, либо бриссотинцами по фамилии видного члена партии Бриссо.

       Членов Якобинского клуба, оставшихся таковыми после раскола  и представленных в Национальном Конвенте, называли обычно монтаньярами от французского «монтань» (гора, вершина), так как в Конвенте их представители занимали самые верхние ряды.

      Бриссотинцы, эти фальшивые «революционеры»  не желали суда над Людовиком отнюдь не из «благородства и гуманизма», как они это неизменно писали в своих газетах и говорили с трибуны.  

    Следует правильно понимать,  процесс Людовика Шестнадцатого  акт чисто политический, он отсекал пути назад к сговору и компромиссу с династией Бурбонов, делает революцию необратимой, и аналогично,  не из чьей-то личной жестокости и «жажды крови»,  а именно из этих же расчетов якобинцы и настаивали на высшей мере для Людовика.  Это с одной стороны.    

    А с другой стороны, в руках обвинения были документы, свидетельствовавшие об антигосударственной деятельности королевской семьи, о которых было сказано в самом начале.

    Осень 1792 года. Вдогонку событиям наблюдалось яростное противостояние буржуазных республиканцев Жиронды с народной партией якобинцев.  Против них Жиронда рискнула выдвинуть обвинение в инспирировании так называемых «сентябрьских убийств». 

      Итак,  что же имело место на самом деле?   
      2-5 сентября 1792 года толпы парижан из Сент-Антуана и Сен-Марсо, возбужденные слухами о наступлении пруссаков врывались в тюрьмы и убили примерно 1,5 тысяч заключенных.  
    В действительности не более 500 человек из них были аристократами-роялистами и священниками, а более 1000 обычные уголовные преступники, воры, убийцы, проститутки. 

Глава 5. Сентябрьские убийства 1792 год

     Сентябрь 1792-го… 5-е число.. По личному поручению Робеспьера, но официально, от Совета Парижской Коммуны Куаньяр поздно ночью явился в мрачные стены Аббатства… 

   Некоторое время нервно оглядывался,  сильных впечатлений с первых шагов было достаточно.  
   Во внутреннем дворе, где расположился импровизированный трибунал Майяра, прервавший свою бурную деятельность на пару часов, булыжники были залиты кровью, сапоги скользили, с целью удалить кровь, всё пространство  двора покрывали пучки соломы. 
   В свете фонарей он увидел тела, много десятков зарубленных, заколотых, забитых насмерть людей с разбитыми головами лежали один на другом, телеги за ними еще не приехали. 

    Перед ним, членом  Парижской Коммуны, почтительно расступались исполнители приговоров, хмурые парни в заляпанной одежде, с закатанными по локоть рукавами, с их сабель и пик еще капала кровь. 
     К горлу подкатила предательская тошнота. Норбер хотел прислониться к стене, но резко отдернул руку, лишь коснувшись её.. и здесь брызги крови…Затошнило сильнее.. 

   Немалым усилием воли он взял себя в руки.. Прямо мимо Куаньяра, не заметив его, прошел человек. Норбер сразу узнал Билло.. его поразила невозмутимость, изящно и ловко, как крупный кот, Билло перешагивал через кровавые лужи, чтобы не запачкать обувь. Что же это, огромное самообладание или  внутренняя чёрствость? 

   Откуда взялось разом столько… исполнителей? Ведь все  были уверены, даже Дантон говорил о том, что драть глотки об истреблении врагов революции могут многие, но мало кто согласится лично поднимать на штыки и рубить безоружных… 
   Так кто они, эти сомнительные «герои»? Не  обычные ли они преступники…те, кого тот же Дантон грозился отослать в армию, на передовую, если им так хочется кого-то убивать, то пусть убивают иностранных интервентов и офицеров-дворян, изменников Родины из эмигрантских корпусов…А пока все они здесь…и кажется нашли себе занятие…
   Но это верно лишь наполовину. Есть совсем другой тип исполнителей, готовых к роли палачей.  Это люди, движимые личной местью, унижение, боль и ярость которых столько лет подряд не могла иметь никакого выхода,  долгие годы они были бессильны против привилегированных обидчиков, безнаказанных насильников, титулованных убийц…  И как же их много не только в Париже, но и во Франции.. 
   Впрочем, тот же Дантон хотел добиться того, чтобы  парижскую молодежь, отправляющуюся на фронт и эмигрантов, стоящих на французской границе в составе войск герцога Брауншвейгского разделила «река крови», которая отрезала бы все пути назад, к сговору и компромиссу с представителями «старого режима». 

   Первый этаж, помещения, стены и ступени тоже не порадовали своим видом.  Отчего же так тяжело сжимается сердце, ведь и в Тюильри 10 августа пол от крови не был сух.  Сколько аристократов уже тогда оказались с нашей помощью в раю. Так в чем же дело?…
   
   Уверенно прошелся по нескольким помещениям, охраняемым нетрезвыми и вооруженными людьми, ожидающими приказа к очередному этапу резни, а в ожидании продолжающими пить вино, смеющимися и распевающими «Ca ira». Опьянение и сильнейшее нервное возбуждение от уже пролившейся крови делали свое черное дело. 

      В этих помещениях находились обезумевшие от страха заключенные, в основном аристократы обоего пола и священники, одни метались в истерике в поисках выхода, другие со слезами умоляли о пощаде, но на выходе из помещения всех их встречали сабли и пики охраны.  Во внутренних помещениях заключенные забаррикадировались, пытаясь организовать сопротивление.
    Всё это позднее хорошо опишет в своих мемуарах офицер из «бывших» Журнийак де Сен-Меар, находившийся там, сумевший сохранить жизнь благодаря редкостному самообладанию, честным ответам и достойному поведению, которое произвело на санкюлотов определенное впечатление...людей, способных вести себя так среди этих кровавых   кошмаров оказались считанные единицы.

   Многие дамы рыдали,  некоторые заключенные впали в тяжелое оцепенение, другие пытались найти место, где можно спрятаться в этом замкнутом пространстве, кто-то даже нашел в себе силы держаться спокойно, хотя бы внешне,  но все они провожали его взглядами, полными нескрываемого отчаяния и ужаса. 

    В углу на матрасе лежал  мужчина с полузакрытыми глазами и хрипло стонал, он был ранен, на боку расплывалось кровавое пятно. К нему склонилась молоденькая девушка, положила руку на лоб, ее бледное лицо приняло озабоченное выражение. 
     Она обернулась к своей соседке:
- «Он не выживет без перевязки   ...срочно нужна перевязка. Выбора нет.»
- «Значит, ты решилась? По-человечески от этих зверей ничего не дождаться».

   Обе замолчали, когда заметили, что  один из санкюлотов всё слышит и наблюдает за ними. Наконец Куаньяр (это был именно он),  решил вмешаться, голос прозвучал отрывисто и резко:
- «Что именно ему сейчас нужно?»
  Одна из девушек, худенькая в светло-зеленом платье, поднялась с матраса и подошла к нему:
- «Нужна чистая вода, бинты, спирт, иначе он умрет...», - и понизив голос, опустив глаза, - у меня нет денег, но я сделаю всё, что вы хотите...всё...»

    Смутившись,  Куаньяр на секунду замолчал.
- «Я ничего не хочу...но будут  у вас и бинты и спирт. Могу я узнать ваше имя? Кто вам этот человек, брат, муж, жених? Кто он?»        
- «Моё имя Александрин дез Эшероль...Нет, он мне не родственник, не муж и не жених... Он был среди защитников Тюильри 10 августа...»   
- «Вам он никто и всё же вы были готовы ради него..., - он  проглотил грубые слова, готовые сорваться с губ, - почему?  Вы чем-то очень обязаны ему? Или кто-то раньше уже ставил перед вами такие условия?»

Глава 6. Вечер после штурма Тюильри

       Норбер успел переодеться, вишнёвый   сюртук красиво облегал сильное стройное тело, брюки такого же цвета и на ногах высокие до колен сапоги. На голове гордо красовался красный колпак патриота с национальной кокардой.

     Он решил наведаться в особняк маркиза де Белланже на улице Рая в секции Бонди. Маркиз состоял в секретных отношениях с Веной, на что указала молодая девушка из его прислуги, добрая республиканка.
     Не стоит хлестко и презрительно называть это доносом, заявление оказалось справедливым и обоснованным, а сам маркиз де Белланже отнюдь не безвинная жертва клеветы и классовой ненависти. 

    После смерти маркиза секретная переписка с Австрией без сомнения, оказалась в руках его родственников, остается надеяться, что они еще не сбежали. Несколько молодых санкюлотов отправились с ним, но Куаньяр оставил своих людей на улице, с задачей окружить дом и охранять парадный и чёрные выходы.

          Испуганный лакей попятился, увидев человека опоясанного трехцветным шарфом, выдававшим чиновника-якобинца. Дома оказалась лишь 45-летняя мадемуазель де Белланже, его кузина, сестра и мать,  вот-вот должны вернуться.

    Обычная надменность и презрение исчезли с лица мадемуазель совершенно. Неловкий и скромный «плебей», над которым они так весело насмехались в Санлисе, предмет ненависти и злобных сплетен местной знати, теперь выглядел совсем иначе, он стал для них смертельно опасен.

    Но испытать страх мадемуазель де Белланже  заставило то, что с грубо-красивого лица Куаньяра исчезло выражение скромной почтительности, этой привычной защитной маски простолюдинов, она наткнулась на холодную свирепость остановившихся зрачков. Момент истины, мадемуазель?
    Вот что таили в себе покорность и униженные поклоны ваших слуг и безответных крестьян… В руке он держал пистолет.  

- «Вместе мы дождемся ваших родственников!», - его бархатистый голос приятно завораживал, чудовищно не соответствуя выражению глаз.

   Куаньяр медленно подошёл к мадемуазель де Белланже и, приподняв её голову за подбородок, заглянув в расширенные глаза, их губы оказались совсем близко, она сразу же  сделала из этого свои выводы, уперлась ладонями в его грудь, в ужасе косясь на пистолет: 
- «Нет, ради Бога, нет, возьмите что хотите, вот хотя бы мои золотые украшения, возьмите деньги, месье, только не делайте этого!»
- «Как же изменился твой тон, милая.. вот уже и «вы», и «месье», а то всё «плебей и негодяй » .., - губы Куаньяра против воли расплылись в презрительной усмешке, - я не насильник, так что успокойся, может я груб сейчас, не слишком галантен,   непохож на ваших кавалеров, как в известной песне «я санкюлот, горжусь тем я, назло любимцам короля», но не бойся, при твоих внешних данных ты умрешь девственницей...не стесняйтесь,      мадемуазель, откройте вот этот шкаф...  нет,  я не грабитель, мне не нужны ваши деньги, а вот документы, пожалуйста, доставайте быстрее…пока не случилось беды, а то я человек очень нервный, очень устал… и очень ненавижу аристократов. Мне надо торопиться, а вдруг господина    Монморанси, бывшего министра Капета, повесят без меня? Никогда себе этого не прощу…», - последнее было сказано, скорее, с насмешкой, чем со злобой. 

    Его немного развлекал испуг этой еще недавно надменной и властной особы, разом растерявшей всю привычную барскую спесь.
    С четверть часа он, молча, перекладывал бумаги, бросая на женщину хмурые взгляды. Всё это очень интересно и всё же не совсем то, что нужно.
- «И где же старуха Белланже, где сестра маркиза? Где кузина?», - заложив руки за трёхцветный пояс и сузив глаза, обратился Куаньяр к мадемуазель де Белланже, - ну же, я должен знать правду! Сбежали? Бросили вас? Не удивлюсь ничему, семейка моральных уродов…»
- «Они пошли к председателю нашей секции, узнать, сможем ли все мы получить пропуск и выехать из Парижа…»
   Норбер спокойно пожал плечами:
- «Значит, они уже арестованы. Представляю себе бессильную ярость мамаши Белланже, приятно было бы повидать её... кузина  менее достойный противник, но даже она не лепетала бы сейчас, как вы… что вы знаете о переписке маркиза?»
   Мадемуазель де Белланже слабо вздохнула:
- «Достоверно, ничего. Как понимаете, всё это слишком серьезно, чтобы кузен стал посвящать в это семью, особенно женщин…», - встретившись с его невозмутимым, жёстким взглядом, она обреченно сникла. 
    Но реакцию Куаньяра просчитать слишком сложно, внешнее отсутствие эмоций обманчиво.
- «Уходите!» - резко бросил он, не оборачиваясь, через плечо.
- «Что?! – мадемуазель де Белланже боялась поверить тому, что услышала.
- «Ты еще и глухая, аристократка?! Убирайся, исчезни!», - грубость Норбера проистекала от его собственных сомнений в правильности того, что он делает.
    Перепуганная и жалкая, старая дева, она не вызывала в нем злобы, скорее пренебрежение. 
- «Ваша кузина, которой не отказать в сословном высокомерии и ненависти к санкюлотам держала бы себя совсем не так, верно?» 
   Она нерешительно подошла и слегка коснулась его плеча.
- «Но месье… я хотела сказать, гражданин…Помогите мне получить пропуск, чтобы выехать из Парижа…без пропуска мне далеко не уйти…»
- «Я сказал лишь, что дам вам шанс уйти, но помогать вам я не намерен, убирайтесь! Это мое последнее слово!», - он бросил эти слова вполоборота, не сводя с куста цветущей акации за окном остановившихся, широко открытых глаз. Обернувшись на секунды и облизнув сухие губы, смерил ее взглядом, от которого женщина убрала руку с его плеча и слегка попятилась. 
   После Куаньяр повернулся спиной к мадемуазель де Белланже и скрестил руки на груди, давая понять, что ничего другого она от него не услышит.

Глава 7. Якобинцы и Жиронда

… Лишь тот достоин жизни и свободы, 
                Кто каждый день готов  за них на бой…»
                (Гёте «Фауст»)

     Жирондисты, обвиняя своих коллег-соперников в дезорганизации и анархизме, не прекращали своих агрессивных выходок, инсинуаций и противодействия во всём. Стоит строго заметить, их деятельность в этот период свелась к интригам и инсинуациям против якобинцев, к красивым речам, расточаемым с трибуны Конвента и громогласной защите интересов крупных собственников, что не добавляло им симпатий малоимущего большинства французов…

     29 октября 1792 года жирондист Лувэ произнес агрессивную обвинительную речь, прямым текстом требовал эшафотов для Робеспьера, Марата и Дантона одновременно, обвинения были размыты, противоречивы  и часто абсурдны, но озлобление совершенно искренне и направленно. 

     Их агрессия против якобинцев не прекращались месяцами: нападения на Марата в октябре 1792  и  в апреле 1793, а 24 мая добрались до Эбера, Варлэ, Марино  и других, решившись снова поднять дело о событиях сентября.  Показательны в этом отношении анти-якобинские памфлеты Бриссо, обращенные к своим избирателям от 24 октября 1792, от 23 мая 1793 года.

     По призыву жирондиста Барбару в октябре 1792 город Марсель выслал отряды федератов, состоящих из богатой молодежи «для защиты от санкюлотов», они вели себя агрессивно, орали песенки, в которых требовали кровавых расправ и казней якобинцев: 

      «От Парижа к берегам Ривьеры
      Докатился звон набата -
      Вот и мы пришли на голос звона.
      Мы казним сегодня Робеспьера,
      Завтра снимем голову Марата,
      Послезавтра – голову Дантона!»

     Вот так «гуманисты и миротворцы», вот так «умеренная» оппозиция»… Но в этом вся  суть подобных «миротворцев» всех времен и народов…

     Интереснее будет другое, федераты, призванные, чтобы защитить депутатов   крупной буржуазии от санкюлотов, чуть позднее и вместе с последними,  будут штурмом брать Тюильри...      
     Видимо, активность и профессионализм якобинских агитаторов Сантерра, Шометта и прочих, посещавших казармы федератов нельзя сбрасывать со счетов.

     Современники характеризуют жирондистов, как «партию людей ловких, тонких интриганов и крайне честолюбивых». По словам Кутона: «Они хотят Республики, но хотят также аристократию». 

     Они презирали народ и боялись его, стоит прочесть их мемуары. Например, послушаем  Бюзо: «Париж – это сентябрьские убийцы», «чтобы нравиться парижскому народу - надо обладать его пороками» и т.п. Стоит послушать и Робеспьера: «Они обнаруживали большую чувствительность, но такую, которая плачет почти исключительно над врагами Свободы». 

     И то верно, агрессивные к коллегам по Конвенту, они расточали свое показное миролюбие исключительно в отношении роялистов.
     В  январе 1793 роялистом Пари был убит депутат Конвента Лепелетье, за то, что он голосовал за казнь бывшего короля…

    Процесс Людовика это главным образом процесс политический и показательный, именно поэтому его исход был предрешён без лишних эмоций. Личный интерес в смерти Людовика мог иметь только Филипп Орлеанский и его сын, герцог Шартрский…
     Обвинения в государственной измене подтверждали сотни писем и документов, извлеченных из сейфа бывшего короля после штурма Тюильри.

     Стоит сказать сразу, Людовик  не невинная жертва и пострадал отнюдь не «за грехи предков», как любят писать роялисты и сочувствующие им авторы, а за свои собственные грехи. Во всех странах мира,  в это время, во всяком случае, государственная измена автоматически означала высшую меру.

     С другой стороны, жизнь или смерть Людовика это жизнь или смерть самой Революции и Демократии. Жить или погибнуть молодой Республике во Франции, вот в чем вопрос. Этот человек опасен не только сам по себе, он личность весьма незначительная, а как коронованная фигура и ненавистный символ монархии. 

    Пока он жив, это поддерживает агрессивный боевой дух роялистов, они не прекратят устраивать заговоры ради его освобождения, высланный же за границу, он станет живым знаменем для эмигрантских корпусов, стоящих на французской границе и готовящихся к вторжению, его присутствие поднимет боевой дух роялистов. 

    Его казнь сделает революцию необратимой, а Республику окончательной формой французского государства.  Как верно заметил Робеспьер, штурмом    Тюильри, народ уже вынес смертный приговор Людовику, ведь ранее, простые люди считали личность монарха священно неприкосновенной, таким образом, всё остальное по существу формализм.  Это с одной стороны всё  так…

    Но эти рассуждения доступны лишь уму образованных революционеров, способных к глобальному и абстрактному мышлению, свободных от благоговения перед коронованными и титулованными особами…    

    С другой стороны, поразительно, с этой логикой не согласился Марат, буркнувший под нос после аналогичной речи Сен-Жюста: 
- «Этой доктриной нам причинят больше зла, чем все тираны мира вместе взятые!»      

Глава 8. Лион - июль 1793 года

      Жак Ранси с трудом пробирался сквозь возбужденную шумную толпу к зданию администрации Лиона. Озабоченные, испуганные обыватели толпились вокруг агитатора-бриссотинца. О чем же возбужденно кричит этот тип, отчаянно жестикулируя и срывая голос? Ранси прислушался.

- «Надо остановить этот буйный поток, влекущий нас к варварству! Сейчас пытаются внушить, что Республика погибнет, если на все должности не будут назначены кровожадные люди!! Нас спасет только крестовый поход на Париж и истребление якобинских выродков, поправших своей жестокостью все человеческие нормы!! И самый страшный… гнусный из этих звероподобных существ, Марат, пока он жив, жизни сотен тысяч честных мирных людей в опасности! Вспомним ужасные события 31 мая в Париже, насилие над принципом парламентаризма… молчание запуганного народа… окровавленные трупы на улицах города!!  Только созыв ополчения во всех преданных истинным республиканцам городах спасет Францию от этих чудовищ!!»

   Онемевший от наглой лжи и чудовищных инсинуаций Ранси живо протолкался сквозь толпу и приблизившись к импровизированной трибуне крикнул:
- «Дайте мне слово, гражданин! Я только утром приехал из Парижа!» 

  Заняв место на возвышении Ранси с нарастающей страстью начал речь:
- «Граждане Лиона! Я сам был в Париже 31 мая… Со всей ответственностью заявляю, никаких ужасов, о которых говорил этот человек там не происходило, никакого моря крови и гор трупов… Отстранены от власти только 22 человека, чьи интриги мешали работе Конвента больше полугода и ничего более не изменилось…другие жирондисты, не поддержавшие вождей-изменников остались в составе Конвента… 
    Граждане! Не откликайтесь опрометчиво на безумную идею ополчения и похода на Париж, своекорыстные политики, из тех, что были отстранены от власти, сознательно толкают вас к гражданской войне!! Люди, опомнитесь! Причем здесь 31 мая?! Ваша администрация взбунтовалась еще 12 мая, в это же самое  время жирондистская администрация Тулона сдала город          англичанам и роялистам!!  Граждане...»

   Далее ему не дали произнести ни слова. Поднялся страшный крик, ругательства и проклятия, одни были напуганы прежними ораторами и сбиты с толку, другие хотели услышать совсем другое. Ранси стащили с трибуны, крепко держа за руки и за воротник.  

- «А-а…проклятый якобинец!! Смерть ему!! Смерть всем им!!»
- «Что, мерзавец, ca ira?!, - грубый хохот, - обновим песенку…якобинцев на фонарь!! Что, хороша идея?!» 

  Задыхаясь, он бился в сильных руках державших его людей. Один из них резким движением приставил острие сабли к горлу Ранси, брызнула кровь.
- «Убей,… но сначала выслушай…Люди должны знать правду… иначе..в городе начнется братоубийственная резня…пусть меня выслушают…»
- «В аду тебя выслушают!»

   Спасение пришло в последнюю секунду.
- «Этих мерзавцев нельзя пускать даже в ад,… они и там устроят революцию!»

   Замечание вызвало хохот в толпе. Несостоявшийся убийца опустил саблю. 
- «Так это же Ранси!», - человек узнал нового председателя лионских якобинцев, временно заменившего арестованного Шалье.

- «Прошу вас, молчите, не продолжайте!, - Ранси умоляюще поднял руки, - я не так наивен, чтобы рассчитывать на ваше сочувствие, но, проводите меня в мэрию, у меня крайне серьезное дело к Дюбо…Вы окажете этим услугу не    лично мне, а Республике…»

   Неожиданный спаситель резко поднял руку и закричал:   
- «Оставьте же этого негодяя! Его нужно срочно доставить в мэрию!»

- «Благодарю вас, гражданин…», - Ранси вытер рукой влажный лоб.

   Человек резко обернулся и зарычал:
- «Ты что думаешь, я тебя вытащил из жалости, якобинец?!»  

- «Нет, господа жирондисты лишь на трибуне кричат о миротворчестве и умеренности…»

   Неизвестный ткнул Ранси в спину пистолетом.
- «Заткнись и иди, молча, без замечаний, поклонник Марата»…

    Кабинет мэра города, жирондиста Дюбо…
- «Не думал, гражданин Ранси, что у вас хватит ума явиться ко мне…В вашем положении нужно думать о своей шкуре, а не кидаться заявлениями протеста! А если мы припомним всем вам 31 мая? Ваш шеф… Шалье уже два месяца в тюрьме…»

- «Да, вы жирондисты первыми начали террор задолго до 31 мая, а теперь пытаетесь убедить французов и весь мир, будто вследствие наших действий…»

   Мэр тяжело откинулся на спинку кресла и смерил Ранси умными холодными глазами.
- «Чего же ты хочешь, лионский «друг народа»?»

- «Можно сесть и стакан воды? Так лучше. Мира, я хочу мира. Вы не понимаете, что делаете. Ополчение? Поход на Париж?! Вы толкаете всю Францию к гражданской войне, вы убиваете нас, крича во всё горло, что защищаетесь… Не перебивайте меня, Дюбо. Выслушайте. Если вы считаете себя патриотом и республиканцем, то мы естественные союзники, а не враги! Я слышал, что в Марселе и в Тулоне местные жирондисты объединились с аристократами, с врагами Республики, надеюсь, у вас до этого не дойдет, опомнитесь, мы вместе начинали Революцию, мы были братьями! Забудем об    обидах и претензиях, будем помнить лишь о том, что мы должны спасти Республику!»

Глава 9. Роялистское подполье и якобинцы - лето 1793 года

    Утром 16 июля Норбер занял свое привычное место в кафе, выходящем окнами на площадь Революции. Делая вид, что ждет друга, он находился здесь с целью наблюдения, федералистский мятеж, убийство Друга Народа три дня назад, союз жирондистов и аристократов не давал более никаких поводов для терпимости и благодушия.

    Шпионская сеть «центра» - Парижа – во главе с аббатом Бротье, англо-французская роялистская сеть Аткинс-Кормье, известная      роялистская подпольная сеть «Корреспонданс». Швейцарская шпионская сеть под покровительством лорда Уикхэма, бельгийская сеть и снова во главе с англичанином лордом Элджином. 

    Вожаки Вандеи, аристократы, главари шуанов работали на британский Форин Оффис, неприсягнувшие священники распространяли фальшивые ассигнаты, призывали жителей западных департаментов к «священной войне» против Революции за Трон и Алтарь до полного физического истребления якобинцев… 

     Граф дАнтрэг, резидент лорда Грэнвилла, британского министра иностранных дел, видимо, имел осведомителей среди ряда самих  депутатов Конвента и  похоже на то, что  даже среди членов правительственного Комитета… Утечка информации была налицо, но кто... Эро де Сешель был осужден и казнен напрасно, утечка информации продолжалась и после его смерти...
     И после этого считают, что у якобинцев мания везде видеть врагов?!...

    
   Стереотипное изображение событий Французской Революции можно сравнить с картиной гигантского сражения,  где солдаты с правой стороны намеренно стерты, полностью или частично, из-за чего люди слева выглядят не бойцами, а маньяками, машущими саблями перед  безоружными фигурами или вообще в пустоту... 

   В событиях подобных Революции не бывает, чтобы одна сторона была исключительно агрессивной, а другая сохраняла позицию миролюбивых страдальцев.  

   А что мы видим здесь, скверный театр: якобинец и санкюлот грубы, жестоки и чрезвычайно активны, жирондист - буржуазный интеллигент и либерал, не сумевший организовать достойное сопротивление «хаму», а дворянин-роялист и вовсе  женоподобная изнеженная «душка», при этом лишенный всякого инстинкта самозащиты. 

   Заметим, авторы из правых обычно изображают роялистов не противниками республиканцев в гражданской войне, как оно было в реальности, а скорее безвольными жертвами, безропотно отправляющимися в тюрьму и на эшафот. Думается, такое освещение событий изрядно оскорбило бы самих французских роялистов.

   И что характерно, жертвы эти, конечно же, исключительно «безвинные». А как же, зачем «кровавым маньякам»  якобинцам,  ловить виновных, роялистское подполье, британских шпионов, шуанов, обычных бандитов, зачем, когда по черной легенде им нужны именно «безвинные» жертвы,  и никак иначе... 

    Отчего так? Как всегда «ищи, кому это нужно, кому выгодно», думай... Кому нужно было заставить общество забыть жестокости к народу «старого режима», о силе, размахе и агрессии контрреволюции, кому нужно было раздуть до крайности агрессию другой стороны...

    В шаблонном изложении психологические типы размещаются строго в соответствии с классовым происхождением или исповедуемой идеологией.  

   Это перетекло из исторических сочинений ультра-правых авторов     даже в низкосортную художественную литературу, где действие происходит на фоне Французской Революции. 

  
    В таком изложении «порядочный человек», умный, способный и честный это всегда богатый и сверх-богатый, дворянин или иной крупный собственник, люди из малоимущих классов, санкюлоты, всегда изображены как никчемные скотоподобные людишки без всякого ума и талантов,  вся «революционность» которых состоит из одной лишь тупой зависти к барской роскоши и непременно с садистскими наклонностями.    

    В таком изложении достаточно взглянуть на цвет кокарды, чтобы делать выводы о человеческом существе, носящем её. У  авторов в этом вопросе нет исключений и это их принципиальная позиция.

    Белые лилии – девиз «За Трон и алтарь!», желательно дворянское происхождение  (хоть и не принципиально)  и персонаж сразу считается  личностью честной и достойной, но кокарда трехцветная  или... «Не  дай Бог» красный фригийский колпак – человек непременно «кровавый фанатик, наслаждающийся казнями безвинных аристократов» или «уличный хам, потенциальный убийца и насильник». 

    Как же у вас все примитивно просто, господа, взглянул на цвет кокарды – «не белая», справился о социальном происхождении – «не дворянин и даже не банкир»,  и вы уверены, что знаете, кто перед вами, достойный человек или ничтожество, каких он внутренних качеств и чего он стоит... 
    И главное, разве не аналогичное отношение слева вы возмущенно крестили «революционной нетерпимостью»?      

        Столики у окон пользовались особенным спросом, посетители брали их «с боем», когда казнили роялистов. В этот день, Норбер сидел один, поджидая Жюсома.. но он, удивительное дело, на этот раз где-то задержался и Куаньяр охотно уступил это место молодой девушке, но та отчего-то стала показывать ясные признаки беспокойства и застенчиво попросила его поменяться с ней местами.   

Глава 10. Миссия гражданина Лапьера

       Жанна Ланж была хорошенькой 20-летней девушкой, юная начинающая актриса уже пользовалась известностью среди парижских любителей театра. 

     Ни война, ни суровые будни революции отнюдь не уничтожили культурную жизнь французской столицы. Девушка уже переоделась в свое обычное платье и расчесывала перед овальным зеркалом густые длинные волосы, когда в дверь гримерной постучали.

    Она не успела произнести ни звука, когда ручка двери повернулась,  и на пороге возник интересный мужчина лет 35-36  в строгом, изящном темном костюме. 

   Фрак красиво облегал его стройное тело, пышный, под самый подбородок белоснежный кисейный галстук оттенял тёмные длинные волосы, спадавшие ниже плеч, в бледном лице с высокими скулами не было ничего неприятного, но Жанна испытала смутное беспокойство, интуиция редко подводила ее. 

  Да она же видела этого человека несколько дней назад, в первых рядах ... рядом с Амаром, вторым после Вадье человеком в Комитете Общественной Безопасности!

- «Это вам, гражданка, - из-за спины показался красивый букет рубиново-красных роз, - я один из самых верных поклонников вашего таланта и вашей красоты».

  Миндалевидные зеленые глаза смотрели тепло и мягко. 

   Улыбаясь, и подавляя необъяснимую тревогу, Жанна приняла букет: 
- «Прошу вас, проходите, гражданин».

   Мужчина склонил голову: 
- «Лоран Лапьер, к вашим услугам».  

   И тут с языка девушки невольно сорвалось то, что гвоздем засело в мыслях: - «Комитет Общественной Безопасности?»

На тонком умном лице Лапьера не отразилось ровно ничего:
 - « Вы совершенно правы».

Жанна автоматическим жестом поставила цветы в воду и села, с обреченным видом сложив на коленях изящные руки. Девушка подняла на агента большие, полные страха глаза: 
- « Что вам угодно? Вы меня арестуете? Но я же, ни в чем не виновата?!»

Лапьер присел рядом с девушкой и поднес к губам ее маленькую руку: 
- «Вам не нужно бояться меня, побуждения, приведшие меня сюда самые искренние, я ваш друг и защитник,… если защита понадобится вам...»

     Жанна слегка успокоилась и уже весьма кокетливым жестом отняла у него руку.

- «Но дело к вам у меня действительно есть, - зеленые кошачьи глаза как-то быстро потемнели, и теплота взгляда испарилась, - сегодня к вам придут две женщины, девушка годом-двумя младше вас и ее мать, они придут сюда, в гримерную и я намерен дождаться их.»

- «Ах да, это Анриэтта и ее мать, гражданка Клеман, они хотели, чтобы я свела их с моим бывшим соседом. Зачем он нужен им я не знаю, но обещала помочь…»

- «Фамилия этого бывшего соседа?»
- «Гражданин Ленуар. Но это и все, что я знаю..»

Лапьер выразительно склонил голову, на его губах появилась холодная улыбка:
-  «Этого достаточно».

Успокоившись, Лапьер снова сделался любезным кавалером.

Он уже стал поглядывать на часы, когда в дверь гримерной тихо постучали.

- «Войдите»,- мелодичный голосок Ланж прозвучал несколько хрипло от волнения. На пороге неуверенно застыли,  закутанные в дорожные плащи две женские фигуры, девушке было лет 18, женщине лет 40.

    Увидев Лапьера, они сделали испуганное движение и отступили к выходу, но за спиной у них возникли несколько темных мужских фигур, вооруженных, на шляпах красовались трёхцветные национальные кокарды. Против воли обеим пришлось вернуться в гримерную.

     Слабо и насмешливо улыбаясь, Лапьер поднялся им навстречу: 
- «Вы не можете представить, как я рад видеть вас, графиня, - и еще ниже склонил голову, - мадемуазель», - в сторону бледной темноволосой девушки.

- « Вы ошибаетесь, гражданин,- его встретил отчаянно твердый взгляд старшей из женщин, - мое имя Жюстина Клеман, я вдова ювелира, а это моя дочь, это досадное недоразумение!»

  Иронически - любезно улыбаясь, Лапьер внимательно разглядывал ее:
-  «Вы графиня де Турнэ, мадемуазель действительно ваша дочь, а главное – вы еще не вдова... И скоро встретитесь с мужем, вас отведут в Ла-Форс, - и, решив проявить некоторое участие, заметил, - вы бы напрасно ждали    гражданина Ленуара, комиссар вашей секции, этот торговец паспортами и свидетельствами о благонадежности ... 100 франков штука, арестован еще вчера вечером». 

      На секунды Лапьер поморщился от отвращения. Он слишком хорошо знал, как именно многие агенты Комитетов используют свою поистине огромную власть, для  вымогательства,  шантажа и личного обогащения при реквизициях. 

        Обстоятельства таковы, что их жертвы, явные аристократы и роялисты совершенно не расположены жаловаться и привлекать к себе внимание, чем затрудняется своевременное выявление должностных преступлений. 

 Сделал знак людям: 
- « Уведите их. Жюсом, возьми приказ об аресте, а я еще немного задержусь.»

 И снова обернувшись к замершей в напряжении Ланж: 
- « Мне стыдно за испорченный вечер, гражданка, честное слово, стыдно. Надеюсь, вы сумеете простить меня», - Лапьер поднес к губам полудетскую ручку юной актрисы.
     
    В 1793 году Норбер нечасто выступал в Якобинском клубе, еще реже он появлялся на трибуне Конвента, основное время он проводил в  командировках в провинции с различными миссиями в качестве комиссара. 

Глава 11. Шуанское контрреволюционное гнездо. Департамент Майенн

      В сентябре 1793 года Норбер Куаньяр был откомандирован в департамент Майенн в качестве правительственного комиссара с самыми широкими полномочиями от Комитета Общественного Спасения. Даже продвижение по западным департаментам было небезопасно для республиканца. 

     Второй комиссар Конвента, его спутник Лоран Лапьер на пару дней задержался в Париже, сдавая дела. Он временно замещал переводчика с английского при Комитете Общественного Спасения.

     На дорогах свирепствовали «белые» повстанцы – шуаны, возглавляемые офицерами из дворян, терроризируя слабую местную власть, убивали с особой жестокостью якобинцев и всех сочувствующих успехам молодой Республики. Местные власти, нередко из жирондистов, зачастую отнюдь и не способствовали укреплению новой власти, мстили  за поражение своей партии в Париже..

     Уезжая из столицы, молодой комиссар вполне отдавал себе отчет о тех трудностях и опасностях, которые ждут его на новом месте службы.

     Так, департамент Верхней Соны отказался принять комиссаров Данжу и Мартена, задержал их и отправил этапом в Париж под конвоем жандармерии. Эти комиссары, по-видимому, не успели совершить никаких злоупотреблений властью, так как Исполнительный Совет 5 октября приказал их освободить и потребовал объяснений от администрации.

     А департамент Финистер задержал Гермера, которого Исполнительный Совет послал в Брест и Лориан, чтобы разыскать в арсеналах оружие, назначенное для вооружения волонтеров. При этом Гермер произносил речи, направленные против лидеров Жиронды – Ролана, Бриссо, Гюаде, восхвалял      Робеспьера и распространял памфлеты Марата. Он был лишен свободы в течении нескольких месяцев. Потребовался особый декрет Конвента от 4 марта 1793 года, чтобы заставить власти Финистера освободить его…

     Дорога, скверно содержимая не представляла собой того оживленного вида, какой имела еще несколько лет назад. Сельские жители выглядели недоверчивыми и мрачными. Куаньяр нечасто встречал поселян, да и те поглядывали на всадника испуганными глазами,  а иной раз делали вид, что вовсе не замечают его. Некоторые же, наиболее смелые или напротив более осторожные и робкие приветствовали его поклоном. 

     Между тем внешний вид молодого всадника был весьма привлекательным и сам по себе не мог внушать ни ужаса, ни отвращения. 

     Только костюм его выдававший революционера  внушал опасения и неприязнь жителям западных департаментов, известных своей крайней консервативностью и склонностью к роялизму. 

     Шляпа его с выгнутыми полями и национальной кокардой, длинные иссиня-чёрные волосы отдуваемые ветром падали на смуглое лицо и широкий белый галстук, очертания тела скрывал темный плащ, расходящийся на широкой груди, позволяя увидеть тёмно-синий сюртук и широкий трехцветный пояс-шарф, на ногах обуты высокие, но без шпор сапоги.

     Всадник постоянно шпорил коня, как бы желая поскорее добраться до места. До Лаваля оставалось менее часа пути. Места и впрямь были неспокойные,  и Куаньяр понимал опасения мирных жителей. Сегодня зверствуют шуаны, убивают  за малейшее сочувствие республиканцам, а  завтра рубят головы за ношение  белых кокард и верность «старому режиму»... 

      Сам Друг Народа, изображаемый господами жирондистами «свирепым зверем», еще весной 1793 в споре с жирондистом Ланжюинэ высказался в Конвенте против неразборчивых расправ со здешними жителями.  
     И то верно, карать следовало их вожаков и подстрекателей из дворянства и неприсягнувших конституции священников, убеждающих невежественную паству, что убийства и даже пытки революционеров «угодны Богу». 

    До  какой крайности запугала их вражеская агитация Парижем и    якобинцами, выдумывая мнимые «ужасы», будто-бы происходящие в столице, оболгав до неузнаваемости виднейших деятелей клуба и Конвента.

    Нужно пресекать враждебные инсинуации и разъяснять людям ситуацию. Они должны правильно понять нас, и тогда перестанут бояться. 
    Мы не бессмысленные звери, лучшие из нас очень далеки от какой-либо намеренной жестокости.  У нас есть серьезная программа глубоких реформ,  для их осуществления мы пришли к власти, она для нас только средство, но не цель.  Голос Власти…должен, наконец, стать и голосом Разума… революционное правительство опирается в своих действиях на священнейший закон общественного спасения и на самое бесспорное из всех оснований – необходимость…, как верно заметил гражданин Робеспьер в своем докладе…»  

      Глухой стук копыт на каменистой пыльной дороге заставил Куаньяра обернуться. К нему быстро приближались семеро всадников. Долгое время спустя, вспоминая всё, что случилось, он не мог понять, зачем придержал коня, поджидая случайных попутчиков..

    Он узнал троих из этих молодых людей, они сидели за соседним столиком в трактире, откуда он выехал около часа назад. 

    Один из них неожиданно вскинул руку с пистолетом, и резкая боль свалила его с седла. Молодые люди спешились и обступили раненого Куаньяра, который с трудом пытался приподняться.

- « Граждане, во имя Разума, за что?», - вырвалось со стоном, он попытался приподняться, но сильный удар сапогом повалил его на землю.

- « Знал бы за что, содрал бы кожу живьём, одним якобинцем меньше, мир чище», - к Куаньяру склонилось бледное перекошенное ненавистью лицо. На раненого градом посыпались удары каблуков. Били методично и долго, выбирая наиболее болезненные точки и раненое плечо.   

Глава 12. Комиссар Куаньяр и доктор Розели

      Утром в кабинет Куаньяра тихо и почти бесшумно зашел Лавинь, увидев секретаря,  комиссар поднял глаза от документов.

- « Гражданин комиссар, там молодая девушка, третий день приходит, дожидается, чтобы вы приняли ее, говорит, что дело ее очень важное».   

      Норбер поднялся из-за стола.
- « Ну, раз важное дело, так впустите ее.»

       На пороге кабинета появилась стройная девушка не старше 22 лет, дорожный плащ, расходящийся на высокой груди, открывал струящееся шелковое платье светло-зеленого цвета, гармонировавшее с копной густых и блестящих темных волос.    

       Тонкое бледное лицо показалось Куаньяру почему-то смутно знакомым. Норбер сделал приглашающий жест. Девушка дошла до середины кабинета и остановилась, неуверенно покосившись на секретаря. Красивое лицо выражало решимость и с трудом подавляемое напряжение.    

       Норбер с интересом разглядывал девушку: 
 « Гражданка, вы так и намерены стоять? Подойдите же сюда, ближе, еще ближе. Неужели я так страшен?, - его бархатистый баритон звучал ровно и спокойно, - я готов выслушать вас..»

     Девушка приблизилась на расстояние вытянутой руки, ее лицо не выглядело испуганным, скорее сосредоточенным, карие глаза внимательно и холодно изучали Куаньяра. Она сделала нервный жест и оглянулась на секретаря: 

- « Этот человек так и останется здесь? Я хотела бы, чтобы у нашего разговора не было лишних свидетелей, - и добавила с нажимом, - это очень важно».

         Норбер задумался на минуту, затем спокойно пожал плечами:
 - « Гражданин Лавинь, оставьте нас ненадолго». 
     Секретарь поднялся и вышел…

     Менее чем через четверть часа национальные гвардейцы ворвались в кабинет, услышав проклятия комиссара и грохот падающих стульев. Куаньяр прижимал к полу, отчаянно отбивающуюся девушку, заломив ей руку за спину.    

    На полу валялся пистолет и нож с узким длинным лезвием. Солдаты связали ей руки и подняли с ковра. Искаженное бешеной ненавистью юное лицо стало почти неузнаваемым. Она тяжело дышала и отказывалась отвечать на поставленные вопросы.
 
      Под конвоем девушку препроводили в городскую тюрьму. Орудия неудавшегося покушения, нож и давший осечку пистолет Норбер спрятал в сейф и, шатаясь, морщась и постанывая от боли, тяжело опустился в кресло. 

    Подумал, держась за полузаживший раненый бок: «Стерва, будто знала точно, куда бить, в глазах чернеет. Судя по горячему приему, контрреволюция сильна в этих краях. Нужны показательные процессы, столько, сколько потребуется. Скоро здесь будет порядок, наш республиканский порядок и мир…»  

     Стиснув зубы, он беззвучно корчился от боли.  Искажённое лицо побелело совершенно, на лбу выступила испарина…

   Через некоторое время пришел заместитель председателя Революционного Комитета гражданин Клод Макэ: 
- « Гражданин комиссар! В результате допроса удалось установить, эта аристократка  сама маркиза д, Эспаньяк, жена одного из командиров контрреволюционных формирований и активный член его банды. Того самого д, Эспаньяка, именем которого была подписана злосчастная прокламация.»

      Норбер побледнел от сосредоточенной ненависти и нахмурился: 
- « Считаете, эту бешеную вдохновил пример убийцы Марата?   Передайте Эрбо, чтобы не совершал опасной ошибки Монтанэ, не давал ей шанса красоваться на суде и корчить из себя героиню и мученицу, пусть люди увидят ее истинное лицо, лицо роялистской фанатички!»

       Макэ склонил голову в знак согласия и как-то неуверенно продолжал:  
     - «Я думаю, - запинаясь, начал он, - то, что еще просил передать вам гражданин Северьёф вам не понравится, но вы должны это знать. 
 
    Доктор Розели с младшей сестрой только что уехали, их прислуга молчит, делают вид, что не знают куда. И главное: роялистская фанатичка дЭспаньяк, тоже    сестра доктора Розели, к которому вы так расположены, кстати, его  полное имя Арман Андрэ Мари де Розели, он из обедневших дворян, барон. Всё как-то руки до него не доходили, уж очень тихим и безвредным он выглядел, ни в какой политической организации не состоял, ни в чем не участвовал». 

    По озабоченной  побледневшей физиономии Макэ было заметно, что он ждал взрыва бешенства всесильного парижского делегата, ждал самого худшего. И не без оснований,  знали, что доктор приходится родственником роялистскому командиру, терроризировавшему республиканцев Майенна и Лаваля   и он до сих пор на свободе?

- Ах, вот как..., - секунду Норбер молчал, затем рывком поднялся и треснул по столу ладонью -  срочно отправляйте людей из Революционного Комитета на поиски! Найдите мне их обоих! Розели  сразу доставьте ко мне! А после я хочу видеть гражданина Кенеля! В какую задницу вы заткнули свою революционную бдительность?! Живее гражданин за Кенелем , докажите оба мне свой патриотизм, иначе я рискую потерять терпение, а вы головы!» 

      Когда за Макэ закрылась дверь,  потрясенный до глубины души,  Норбер тяжело облокотился об стол  и  закрыл голову руками.  Добрейший Розели и туда же?! Что же это?! Кому после этого можно  доверять?