Яма

«Я пустые ладони,

Наполню свежим ветром, до краев.

А не болью утрат

И не кровью врагов».

После того как сшила диплом, меня постиг кошмарный творческий кризис. Видимо, я просто устала, но тогда мне искренне казалось, что я уже никогда ничего путного не напишу, не нарисую, главный мотиватор сбежал, и брать в руки карандаш не хотелось совершенно. Хотелось лежать в пустой темной комнате и выть от внутренней пустоты. Признаться, я всегда проникаюсь одиночеством в моменты написания чего-либо, просто потому что так мне гораздо легче сосредоточиться. Ну и еще, потому что никто не знает, что если я безвылазно сижу дома неделю, эту неделю я не удосужусь помыть голову. В общем, своей почти по-мужски логической частью мозга, я понимала, что эпопея с написанием диплома закончена, а вот дальше все становилось сложнее: с одной стороны я гордилась, что добила его, с другой – было как-то печально от осознания того, что цель достигнута. И вот это отсутствие другой, небольшой промежуточной цели, перед захватом мира, угнетало.

Не помню, почему я вышла тогда или откуда возвращалась, но факт оставался фактом, я брела по лужам вдоль дома. В моем доме девять подъездов. Девять. И мой – девятый. Этот бесконечный дом живет совершенно странной, а главное собственной жизнью. Я всегда думала, такие вещи свойственный каким-то особнякам с приведениями, нет, им тоже, но тут все иначе – более объяснимо. Просто вот ребята в одиннадцать вечера поют из окна третьего этажа о «рюмке водки», ну, «на столе» которая. И вроде они в том же доме живут, но он настолько длинный, что от меня их стройный хор не слышно вовсе. Я улыбнулась и пошла дальше. Заходить не хотелось, но дождь усиливался, и коленки в порванных джинсах начинали мерзнуть. Замок поддался повороту ключа, позволяя мне (мокрой кисоньке) ввалиться в «родные пенаты». Я знала, почему так не хотелось идти домой – так меня ждала моя личная яма, правда с последнего раза моего активного там сидения, она наполнилась винишком и шоколадом. На самом деле, там было достаточно уютно, но она все еще оставалась ямой, и выбраться, держась за чью-то услужливо подставленную руку, в этот раз не предвиделось. Поэтому я скинула мокрую одежду в прихожей и насладилась моментом падения в эту яму. В одиночество, которого я так панически боюсь. Правда, вскоре сидение на ее дне мне надоело и, до конца осознав факт, что спасать меня никто не собирается, я внезапно, пожалуй, даже слишком планомерно начала карабкаться по отвесным стенам наверх. Босые ноги скользили по земле, пальцы саднило, и я ощущала, как черные земляные полосы вперемешку с кровью и вином, остаются на щеках, когда я убираю с лица волосы. Но чем ближе был свет, тем азартнее я становилась. Раза с третьего, после дюжины синяков и таких же планомерных, как и мое карабканье наверх, полетов вниз, я добралась до края ямы и бессильно подтянулась, ухватившись руками за мокрую сочно-зеленую траву.

На свободе шел дождь. Я повалилась на спину, недалеко от комфортабельного персонального ада с винишком и шоколадом, и уставилась в серое низкое небо, почти больно бьющее по грязным щекам крупными каплями. Легкое разочарование и гордость от осознания достижения цели. Но сейчас было что-то еще. Я просто лежала на мокрой траве, и ощущала внутреннее спокойствие. Даже ползающие в траве мелкие насекомые, сейчас не могли нарушить величественность момента. Не знаю, сколько пролежала так, таращась в небо, но в какой-то момент, словно зарядившись, нашла, наконец, силы встать и, прихрамывая поплестись ниже в долину, куда-то на шум реки.

Она оказалась совсем неширокой, но течение было бурным (почти как моя деятельность, когда я вспоминаю, что у меня нет талантов). Это место казалось смутно-знакомым, но решение не приходило, и я бесцельно начала крутить головой, разглядывая бескрайние зеленые кусты и деревья. Странные, почти забытые воспоминания детского восторга нахлынули внезапно, когда я поняла, где я. Просто увидел куст лесного ореха, растущий у самой воды. Тогда, в детстве, первый раз увидев как растет фундук, я искренне радовалась (радоваться можно было хотя бы потому, что тогда у меня еще не было на него аллергии), и сейчас, перебирая влажные листья, я ощущала нечто похожее. Я была готова остаться под этим кустом навечно, то ли усталость, то ли вечная любовь к «полежать», но дождь становился сильнее, и словно наваждение, что-то тянуло меня к воде. Ou le vent souffle fort, ou le vent souffle dans le dos. И я сделала шаг. Вода была ледяной, и течение сносило, лаская измученную царапинами кожу. Я чувствовала под ногами песок и иногда цеплялась, чтобы замедлить движение, насладиться странным очарованием момента и рассмотреть берега, не поднимая из воды головы, а лишь едва поворачивая ее. Вырванные образами из привычного пейзажа, эти здания я узнавала с трудом, но они казались такими родными, хотя я была там так давно, пара корпусов Мирного и тот склон с земляникой, столовая лидера с небольшой деревянной сценой напротив, где мы, истерически хохоча, репетировали «Муху-Цокотуху» перед ужином, и тут же, совсем рядом, бесконечно уходящая вверх многоэтажка Олиного дома в Куркино. Мне казалось, если сильно постараться, можно увидеть даже ее саму там, курящую на балконе «Ричмонд» и Алену, гладящую сопящего Перчика. Но река несла и несла меня, не давая сосредоточиться, лишь покалывая неестественно сильными, почти болезненными эмоциями и воспоминаниями. Когда я перестала ощущать руки от холодной воды, и вероятно, уже стала похожа на русалку с синими губами, течение уже утихло, река стала шире и, добравшись до противоположного берега, я вылезла из воды. Небо опускалось ниже, превращаясь в свинцово-серое (никогда не видела свинец, но кажется, этот цвет описывается именно так. Очень драматично). Дождь усилился так, что стало сложно разглядеть дорогу, но я брела по ней, словно точно знала куда. Я знала.