Янтарь, Гусь и месть

Мария была прекрасна. Яркая и тонкая, как лоза, высокая и с длинными светлыми волосами, серебрящимися на солнце. С глазами яркими карими, как два янтарика с медовой искоркой внутри, и с улыбкой настолько светлой и чистой, что каждый встречный терялся, стоило алым губам вздрогнуть в признаке веселья или удивления.

Она была похожа на маму, и при виде неё Антонио словно возвращался в детство, когда чувствовал на волосах тепло рук, свежую траву и колени под головой, небо выглядело до невозможного ярко-голубым, васильковым, а воздух пах древесной смолой и морем. Разрез глаз у них был одинаковый, как и веснушки на щеках, похожие на россыпь корицы, и даже повадки. Мария была продолжением её, невероятно подобным, словно созданным вручную. Они обе даже платья предпочитали белые, как подвенечные, из простого батиста или льна.

В таком Марию и нашли. Осквернённом, окроплённом её кровью и той мужской грязью, оставившей на ткани жёлтые разводы, которую Антонио не хотел называть. Их бедная девочка… Бледная, с синими пятнами по всему телу и сухими губами, рваными в уголках от крика, с грязью под ногтями, словно она пыталась сорвать с нападающего кожу. Кожу не сорвала, а вот кусок ткани вытащила и до последнего сжимала в онемевших пальцах. Платок того, кто её похитил за пару дней до этого. Её учуяли поисковые собаки и так зло выли, словно бы слышали смрад боли и страха, отзвук смерти.

Старик был разбит. Пил горький алкоголь прямо с горла, кричал и клялся, сжимая куфты, отыскать «урода» и похоронить его живьём на дне залива, прикованным за ноги к бетонной плите. Хорошо хоть мама этого не видела. Её вовремя, всего лишь в прошлом году, забрала чахотка — в доме ещё долго пахло болезнью и травами.

Горе, вся их жизнь превратилась в бесконечное горе. Сам Антонио, казалось сначала, ничего не почувствовал. Но только казалось, потому как после его затопил такой жгучий гнев, что в руки лучше было ничего тяжёлого не брать, чтобы никого не покалечить. Теперь он в семье был один и ненавидел это, как ненавидел пустоту в комнатах и затхлую вонь перегара вместо запаха духов или косметических масел. Он хотел быть с Марией. Но вместо этого лишь выпросил у отца её подвеску из выловленного из речки янтаря с навсегда застывшей осой внутри, чтобы хотя бы так продолжать чувствовать её тепло и свет. Помнить её проворство, слышать звонкий, как перелив колокольчика, смех и помнить ушедшую безвозвратно жизнь.

Сестру провожали всем кланом. Даже самые незнакомые тётушки приехали из дальних уголков Италии, пыльных провинций, чтобы почтить её память. Омыть и переодеть в чистый саван из домотканого полотна. Окружить тело десятками свечей и связками цветов белых лилий в последние дни в их слишком пустом теперь доме. Процессия несла её чёрный гроб, красивый и тонкий, как она сама, к церкви, стоящей на холме, под вой старух-плакальщиц и медленный звон погребального колокола. Тот отбил ровно семнадцать раз.

Неравнодушные и бродяги подтягивались следом, увлекаемые то ли милостыней, раздаваемой им, то ли интересом. Конечно, ведь это дочка самого известного владельца южных оливковых плантаций лежала в гробу, в последний раз видимая этому злому и жестокому миру. Стервятники. Антонио всё ждал, когда кто-нибудь из собравшихся ударит словом побольнее, но никто не проронил ни звука, кроме священника во время панихиды.

Стоять над её могилой и провожать в последнее путешествие под пение церковного хора было худо — больно и тошно, словно съел жука, пока набирал полные щёки малины с любимого маминого куста, и этот кисло-горький привкус теперь стоял в горле комом. Но хуже было вытерпеть застолье после. Террасу возле виллы наводнили толпы, своих и чужих, молодых и старых, а их чёрные одежды, ленты и вуали сливались в одно вибрирующее пятно. Воняло алкоголем, остывающей пастой вперемешку с тяжёлыми духами бабушки Габриэллы и липкой скорбью.

Антонио то и дело теребил янтарик на тонкой цепочке, спрятанный под рубашкой, ощущая под пальцами заглаженную морской водой поверхность смолы, в перерыве между речами старших и бесконечными беседами с людьми, посчитавшими нужным выразить своё сочувствие лично ему или отцу. Он только кивал, не смея поднять головы, и поджимал предательски дрожащие губы. Марта бы мягкими ладонями утёрла его слёзы и назвала «дурачком», окутывая запахом оливкового масла и свежескошенной травы, как одеялом.

Ощущение угрозы не покидало его сознания. Что-то во всём этом ритуале было не так. Лживо, и Антонио чуял это не хуже залёгших под столами в ожидании объедков и костей собак. Тот самый платок убийцы в кармане жёг сквозь ткань брюк, словно раскалённый прибрежным солнцем камень, напоминая о себе. Так хотелось вытащить его из мешочка и сунуть под нос ближайшей вислоухой суке и сказать шёпотом: «Ищи». Впрочем, Антонио быстро сдался, так у него чесались руки. Пальцы буквально ныли от необходимости сжать что-нибудь, кроме этого проклятого куска ткани. Возможно, нож. Или чьё-то горло.

Старая бракко мелькала между людьми, словно призрак, белым полотном с рыже-кофейными разводами на шерсти, вылинявшей от солнца и лет. Обнюхивала сапоги, края траурных юбок и упавшие на плитку крошки. Искала. Охотница Веспа, целеустремлённая и злая дрянь, чьё чутье не притупила ни старость, ни сытая жизнь, никогда не ошибалась, хотя уже давно не ходила ни на зайцев, ни на диких гусаков.

Антонио едва не рассмеялся, почувствовав, как внутри него вскипает горький, ядовитый пузырь от всей иронии ситуации, когда собака, остановившись у места, возле которого стоял деловой партнёр отца в компании всей своей семьи, «растроганной» смертью их неродной племянницы Марии — синьор Ока, старый обрюзгший «Гусь» с глазами тёмными, похожими на две мутные маслины в масле — и низко завыла, по привычке оглушая округу сиплым, простуженным басом, чтобы было отлично слышно даже в густом лесу.

Антонио опалило изнутри едкой, вязкой смесью из ярости и торжества. «Вот оно! Веспа, вонзайся, жаль,» — пронеслось в его сознании, отчеканивая каждый слог, но он не произнёс ни слова, чтобы не спугнуть момент. Рука сама сжала платок в руке с такой силой, что ногти впились в ладонь, но именно эта секундная боль не позволила ему сорваться с места и закричать на всю террасу, что злодей найден. Ещё и посмел прийти и выглядеть так напоказ разбито… Антонио видел, как спина синьора Оки напряглась от воя собаки, как масляные глазки метнулись к Веспе с мгновенным, гадливым раздражением, а рука на трости дрогнула в намерении пристукнуть животное по боку, чтобы не подавало голоса.