Ястребиная хватка

Память

«Ястреб, разрывающий зайца, может быть истолкован
и как символ порочного разума грешника,и как победы над сладострастием, принимая негативное толкование зайца, как олицетворение похоти
и символа телесных искушений и плодовитости».

Элен сидела во тьме. Щелчок заставил вздрогнуть, — на столе включилась лампа, освещая немногочисленные предметы: несколько смятых бумаг, портсигар с гравировкой, револьвер на стопке папок, набитых документами.

Тот же револьвер, из которого Элен стреляла всего несколько часов назад.

— И все-таки, как бы мы прожили без табака? — прозвучал голос немца позади. Не сумев повернуться к нему, Элен осознала, что обездвижена, привязана к стулу.

Щелчки зажигалкой. Шумная затяжка.

— Великолепное изобретение человечества, — продолжал он, блаженная улыбка звучала в его голосе. — Вы согласны, фрау Бенуа?

От аромата знакомых, желанных сигарет пересохло во рту — лишь одна из ее многочисленных слабостей, но Элен твердо решила хранить молчание. Шаги позади. Он взялся за спинку стула, кожаные перчатки скрипели, сжимая деревянную перекладину.

— А если, — она вся сжалась, услышав его голос над самым ухом, — я обращусь к вам: «Дита»? Ведь так вас зовут на самом деле, не Элен Бенуа, а Дита Янковская, она же «Мышь».

Откуда он узнал?

Страх бил ее изнутри, бросая то в жар, то в холод. Ей обещали, что все пройдет хорошо, так что же пошло не так? Что произошло, где это написано, кто рассказал ему?!

Смакуя ее напряжение, он вновь предался раздумьям.

— «Мышь», что за нелепая кличка? Кто выбрал ее? Не может быть, чтобы вы сами, о нет. Вам больше подошла бы какая-нибудь птичка: соловей, ласточка, колибри наконец!

Ладонь легла ей на плечо.

— Ты расскажешь мне все. Все, с ранних пор младенчества и до этой самой минуты. И особенное внимание удели старику, который дал тебе это глупое прозвище. Ведь это он — тот, кто подослал тебя ко мне? Но я не зол на тебя, нет...

Затянувшись, он провел по ее волосам. Вцепился в светлые локоны, запрокинул ее голову и, склонившись, пустил дым в плотно сомкнутые алые губы.

— Приступайте, фрау Дита. Я не смогу уснуть, пока не узнаю каждую, даже самую мелкую подробность вашей жизни.

Он сносил ее ненавистный взгляд с издевательским равнодушием. С хищническим интересом всматривался в ее красивое лицо, очерченное скулами, с ровным, чуть вздернутым носиком и серыми глазами, оттененными длинными ресницами.

— Что ж, ночь обещает быть длинной. Я заставлю тебя говорить. Даже мышь, хоть и скромная, но все же достойная добыча для ястреба.

Улыбнувшись, Людвиг затушил сигарету о стол.

I. Проклятые луной

Щелк, свист, взрыв.

Снаряды накрыли округу смертоносным дождем, а бежать выходило слишком медленно. Девочка совсем запыхалась, и ее, не сбавляя хода, подхватил на руки старший брат.

Щелк, свист, взрыв. От следующего залпа дом, к которому они приближались, в миг охватил огонь. Юноша резко свернул и едва удержал равновесие, чуть не упав со своей ношей в лужу из грязи и крови.

Заметив, что девочка вся обмякла, он тряс ее и кричал. Его лицо было страшным от испуга, брови и кожа на лбу опалены, слезы ручьями лились из широко распахнутых глаз.

Она не слышала его. Уши будто закупорило ватой. Все вокруг дрожало, рушилось, пылало, но она не слышала ни звука.

Отвратительный, удушливый запах дыма и гари.

***

Поезд покачивался, убаюкивая размеренным стуком колес. Желтые, зеленые, сменяющие друг друга поля оккупированной Франции отражались пятнами на металлических перекладинах, удерживающих багаж над сидениями. Хилое солнце поздней осени роняло блики на глянцевые двери купе, на вставки из замутненного стекла.

Эдмонд держал жену за руку, стараясь не шевелиться, чтобы случайно не разбудить ее, прикорнувшую на его плече, но Элен больше не спала. Запах гари и паленого мяса постепенно улетучивался, сменяясь реальным: дым, разгоряченные рельсы и земля, размытая дождем.

Завтра они будут в Кёльне, тогда же начнется и ее миссия.

За восемь лет Элен сильно изменилась: получила образование, как и обещала брату; научилась шить как следует, чтобы соответствовать парижской моде; устроилась работать в университет после защиты.

И, как и Тео, вступила в сопротивление.

Разумеется, ей не дали никакого партийного билета. Но дали крупицы информации в ответ на то, где находится сейчас ее брат.

Да и что она скажет, когда увидит его? «Милый брат, ты все такой же упрямец!»? Даже во Франции, находясь в тяжелых условиях оккупации, сопротивление не бездействовало. То, что Тео могли убить в стане врага до встречи с ней — казалось немыслимым и страшным, и она старательно гнала эти мысли прочь, пока не будет знать наверняка.

Даже если его и убили — она должна знать.

— Ты не спишь, дорогая? У тебя руки дрожат, — Эдмонд ласково коснулся ее запястья. Элен подняла голову: идеально уложенная челка под модной шляпкой, красная помада, бежевый брючный костюм — она ценила свое удобство в путешествиях, при этом выражая чувство первоклассного стиля.

Эдмонд поправил круглые очки, любуясь на нее.

— Мне до сих пор не верится, что ты моя жена.

Элен улыбнулась уголком алых губ.

— Тебе просто повезло.

— Элен Вернер… Моя Лили, — не выпуская ее руки, Эдмонд поцеловал тыльную сторону ее ладони. Свободной рукой она потянулась к сумочке, доставая портсигар и мундштук.

— Знаешь, кто будет завтра из знакомых?

— Если честно, не представляю. Все? Премии собираются вручать не только ученым, но и предпринимателям, инвесторам, ветеранам, героям войны. Даже неловко от такого разношерстного конгломерата…

«Парад чудовищ,» — мысль прозвучала ненавидящим голосом брата.

— Великолепный шанс поддержать связи, — Элен щелкнула зажигалкой, затягиваясь, а потом медленно отвела мундштук от губ. Дрожь отступила, затеняя сомнения и возвращая ей ясность ума. — Нужно обязательно поблагодарить герра Шварца за такую возможность.

— Само собой, милая. Он будет очарован, как и я. Как и любой другой…

Он склонился для поцелуя.

Сигнал поезда разорвал размеренный ритм колес. Элен метнула взгляд в коридор, где слышался нарастающий грохот шагов проводника. Его силуэт пронесся мимо двери, придерживая фуражку.

Эдмонд вздохнул и снова отвернулся к окну.

— Вот, началось. Досмотры — это надолго...

— Обычное дело близ границы. Как минимум это значит, что мы почти на месте, — невесело усмехнулась Элен.

Послышались голоса: кто-то взволнованно оправдывался по-французски, но был прерван резким «Halt!»

— Нет, я не про задержки. Я ведь чистокровный ариец, тоже говорю по-немецки, — но каждый раз чувствую себя каким-то… Будто бы, виновным. А ведь меня пригласили на конференцию представители власти. За заслуги в исследованиях и достижения в науке! Я не просто гражданин страны, я совершаю незаменимый вклад в ее развитие...

— И мы едем в Кёльн, чтобы подтвердить это вслух. Все будет в порядке, дорогой, — она чмокнула Эдмонда в щеку, тут же отвлекая его стиранием следа от губной помады.

Поезд замедлялся целую вечность и, наконец, остановился.

— Ты так спокойна. Ведь ты ненавидишь проверки…

— Никто не любит лишнее внимание, милый. С тобой я в безопасности, — Элен оплела локоть мужа и молчала, не отводя взгляда от двери купе.

Проводник шел обратно в сопровождении трех немецких офицеров, что следовали за ним по узкому коридору. Силуэты черных плащей и фуражек были слишком узнаваемы: острые, угловатые элементы формы вызывали подсознательную тревогу. Смерть обрела свой новый, изысканный стиль.

— Можно подумать, в каждый пассажирский поезд проникли враги, — Эдмонд усмехнулся и похлопал Элен по запястью, успокаивая то ли ее, то ли собственные нервы.

«Невероятно, но одна такая сидит рядом с тобой...»

Из дальних купе раздался протестующий ропот пассажиров. Грохот багажа. Щелканье замков. Голос маленькой девочки, спросившей по-французски: «Мама, мы приехали?»

Элен знала, как проходят такие проверки. Протестовать ни к чему, они все равно залезут в багаж. Разворошат вещи, пролистают книги, растрясут кошельки в поисках мельчайшего подтверждения своих подозрений — ведь, если вас застали в поезде до границы, значит, кто-то знает и о вашем прибытии.

Прогремел троекратный стук в дверь.

Нужно быть податливым, учтивым, одним словом — приятным. Тогда есть шанс расположить их, сойти за своего. И, конечно же, не забыть про...» Лицо в черной фуражке вонзилось в проем, широко улыбаясь.