Явь

Глава I

Стало быть, пред вами мой последний сказ, и Вам, дорогой вниматель, уверяю не ощутить всю ту тонкость разочарования, коей даже само сиё значение подобно сквернословию. От оного многострадального пера мирам доступно множество историй и в сей час, на закате, великая Я излагает недостойные меня, вчерашние вести.

Даже на языке смешно, будто под силу родам забыть события минувших дней. А мне известно — под силу. Более никогда не познать тот аромат прели, и закрыв глаза, Вам уж точно не послышится смех, рассеивающийся в сухом ветру.

- Мила, мы тут!

Она радуется юности, как любой другой мыслящий и чувствующий, не способная противостоять самому сильному существующему, природной натуре и любви к озорству. Княжна Ратмира с юных лет была наделена тем, что называют в простонародье неугомонным шылом. С лисьем блеском в лялькиных глазках, она держит равновесие отваги и красоты. Мало живёт тех смертных способных оторвать от неё внимание. Неизвестно только в могущественную ли мать пошла дочка, или взяла всё от единоликой сестрицы.

– Осторожней, – выше поднимая таящийся за кафтаном расписной сарафан, Княжна старается поспеть донести предостереженье. – Матушка прознает по подолу и бывай, как знали!

Народу любо романтизировать таких похожих, но разных, и поверьте, задолго до ваших веков близнецов наделяли неприсущими им таинствами. Ратмира и Радмила носят не только одно лицо, но и во многом одинакового воспитывались. Потому заверяю, в разности характеров можно обвинить лишь зеницы. В то время как Ратмира унаследовала холодный и цепкий взор Княгини, красноволосая же Княжна греет отцовским солнечным теплом.

Девушка вывернула меч, резко вставляя его между своею рукою и боком, хрипя, падая наземь.

– Живой не дамся, – трагично изобразила она последний стон и откинула голову на поле.

– Отец и Матушка вернулись? – Яролик ткнул в сестрицу носком ботинка, отмечая её убедительную неподвижность. – Рановато.

Вкусы женщин изменить просто, но даже если популярными станут шакалы, все всё равно повернут головы на породистого щенка. Старший из детей, единственный наследник мудрого Князя Велизара. Юноша перенял самое лучше от всеми любимого отца. Сверкающие пряди, глубокие янтарные глаза. Весь соткан из золота, целованный солнцем в лоб.

– Коней видали, близь столицы, – отвлёкшись от созерцания за тренировочным полем, Радмила сощурилась, вглядываясь в небесные часы. – Да, думаю, к полудню прибудут.

– Горе нам, траур ждёт весь Княжеский Двор, – отбросив деревянный меч, Яролик склонился над телом Миры. – Свела счёты с белым светом, к праотцам направилась.

Радмила явно не оценила сомнительную игру, нависнув над заложенной покойницей и покрасневшим братом подобно туче.

– Полно вам такие шутки шутить, как дети малые! Сплюнь сейчас же! – толчок в плечо почти уронил братца, но тот мужественно выстоял столь грубое покушение. – Ратмира, что я про одежды говорила?

– Прости, в Нави не тебя не слышно.

– Мысль, – заверил старший брат и проделав ту же сценку с мечом упал рядом с Княжной. – Мила просила передать, она тебя с того, – юноша осёкся, в миг же исправляясь. – С этого света достанет.

– Ваши забавы беды кличут.

– Забавы не забавны, – жизнь в ней выдал звонкий смех, растёкшийся по двору, вызывая трепетные улыбки каждого работающего во благо Княжеской крови.

Зарумянившись пуще прежнего, Яролик запыхтел, силясь сохранять скорбящий вид.

– К полудню глядишь, успеем? – задался вопросом Княжич, деревянный меч откидывая.

– Если пойдём в сей же момент, а лучше не пойдём, а побежим, – в думах проговорила Мира.

Молча внимающая заговор за своею спиною, Радмила, вытянулась столбом, ровнее идолам подстать, разорвала идиллию резко отчеканив:

— Нет, никуда вы не направляетесь. Тебе, — указала девушка в сестрицу. — Не положено тем более.

— Сжалься, сегодня Базар большой, — взмолилась Княжна, тут же на ноги вставая. — Чего пожелаешь, всего тебе принесу!

— Не переживай, она со мною будет, — вступился брат, да вот не убедительно для пропитанной предчувствием дурным, Милы.

— Без Отца и Матушки при Дворе тебе надобно быть полагается! — отругав старшего братца, взяла под локоть она сестрицу и отвела поодаль от любопытных ушей.

Яролик стряхнул пыль с песком и привыкший к их шепоткам, направился за водою.

— А когда-то всё со мною делили, растут женщины, растут, — выдохнул он, всё же на девочек своих косясь. Без обиды всякой, любопытством ведомый.

И не узнать ему со своего угла как крепко ногти в кожу Миры вонзились и как строго Княжна нашептала.

— Прознает Матушка, мы обе знаем. Видят боги, прознает.

— Да брось, сколь ни сильна б она была, мы ведь и не дети давно малые, право слово!

— Матушка посмотрит в глаза наши и пропали мы как знали.

О лукавстве матери Княжескому Двору, знавали одни лишь дочери, да и те храбрости не испившие, боялись словом Княгине возразить. Оттого молчали о подозрениях Радмилы, и выводах сделанных Мирой.

Но первая, потребность в плече её твёрдом ощущая, тянулась к маме и к знанию, тогда как вторая сторонившаяся всякого собственного упоминания, увы, была не обделена вниманием Настасьи.

С взрослением всё более противиться стала дочь контролю матери, свободолюбивая Княжна не желала покорно сидеть подле неё, не гнушаясь бросать колкости и разгораться гневом.

Княгиня, к поражению Радмилы, спускала с рук златовласой Княжеской крови практически всё, пока не стукнул сёстрам десяток второй. Будто учась делать первые шаги, Настасья вертела в руках все возможные способы быть матерью, разглядывала исходы и из всякой ссоры впитывала опыт. Ей был ведом кроткий характер Миры в присутствии сестрицы, плещущиеся через кроя уважение в отношении старшего брата. И как часто бездомные находят хлеб на рыночных полках, так и она отыскала свой способ контроля.