За дверью с двумя бесконечностями

Глава первая. Тиканье

...
—Снова уходишь?
—Да
—Зачем?
—Мне понравился кое-кто
—Чем?
—Он.. Довольно жалок.
....

В комнате пахло застоявшимся воздухом — окно не открывали давно, а кружки на столе множились сами собой. Среди этой пирамиды из посуды, огрызков яблок и скомканных черновиков лежала тетрадь, в которую уставший Марко выводил кривые, дрожащие строчки.

Часы на стене тикали всё громче. Звук въедался в виски, мешался с музыкой в наушниках, и от этого коктейля подкатывала тошнота. Мелодия, которая раньше заставляла сердце биться чаще, теперь только вырывала его из реальности. Из места, где он должен был находиться. За столом, в этой душной комнате, в несвежей, мятой рубашке. Над тетрадью. Над пробником.

Мысли медленно превращались в кашу. Тиканье сливалось с буквами в учебнике, голова тяжелела, и он не заметил, как его лоб коснулся исписанного листа. Боль в спине и яркая обложка нового пробника стали единым целым — чужим, липким, почти осязаемым. Он не помнил, когда ел в последний раз. Ему и не хотелось.

Хлопок двери ударил по нервам, как пощёчина. Марко вздрогнул, откатился на стуле, выпрямился. Глаза распахнулись слишком широко. Поздний вечер — он потерял счёт времени. Настольная лампа горела слепящим белым светом.

— Марко.

В дверях, прислонившись к косяку, стояла мать. Телефон в её руке светился холодным голубоватым отблеском, выхватывая из темноты её напряжённое лицо. Он отвернулся. Привык.

— Ты готовишься?
— Да.
— К пробнику?

Молчание. Он сделал вид, что пишет, хотя тетрадь уже давно не видела ничего осмысленного. Конечно, он готовился. От этого зависело всё. Вся его восемнадцатилетняя жизнь была репетицией этого момента. Постеры на стенах, незаправленная кровать, старые рисунки в картонной коробке — всё это обесценивалось, если он провалит главный экзамен.

— Я видела твои результаты, — голос матери стал тише, отчего сделался только тяжелее. — Они хуже. Ты вообще открывал учебник? Где ты прячешь телефон?
— Мам…
— Что «мам»? Ты сказал, что всё под контролем. Что тебе не нужна помощь, не нужны деньги на репетитора. Ты сказал…
— Я не могу— голос сорвался, но в нём не было злости. Только усталость. — Я не могу иначе. Слова перед глазами рассыпаются. Я не могу это выучить. Вот и все

Мать замолчала. Её взгляд давил на затылок, тяжёлый, уставший. Голова сама опустилась вниз.

— Знаешь Марко в чем разница между взрослым и ребенком? Ребенок ждет что кто-то придет и разгребет, он жалуется плачет , хочет. А взрослый.. Когда взрослый сталкивается с проблемой он просит о помощи. Не ноет, не плачет, не прячется в наушниках, а говорит "я не справляюсь, мне нужна помощь.". Ты когда в последний раз убирался в комнате? Я бы тебе помогла, да только вот ты не позволяешь. —Горечь медленно переростала в гнев. Ее левый глаз дергался уже на протяжении недели.

Тишина стала густой, как сироп. Она привыкла к его молчанию. Он сам запретил убираться в комнате. Сам отказался от помощи. И кажется ее все меньше волнует делает ли он эти вещи сам.

С тихим хлопком двери с ее уст необдуманно вылетела фраза —Ведешь себя как брошенный щенок

Марко сидел, глядя в тетрадь с каракулями, которые сам едва разбирал. Слова матери застряли под рёбрами, но внутри не было злости. Только горькое, тягучее понимание.

«Она права, — пронеслось в голове. — Хотел быть самостоятельным. И теперь… что я наделал?»

Он провёл рукой по волосам — спутанным, давно не стриженым, торчащим в разные стороны. В зеркале на стене отражался бледный парень с синяками под глазами и мятой рубашкой, которую он носил уже третий день. Галстук душил. Алый, яркий, как пятно крови на сером фоне.

Комната вокруг напоминала свалку: горы кружек, огрызки яблок, скомканные черновики. Он сам это создал. Сам позволил этому случиться.

«Мне нужно разобраться со всем этим», — подумал он. Но сил не было. Ни на уборку, ни на учёбу, ни даже на то, чтобы встать с кровати.

Взгляд упал на тёмный коридор за открытой дверью. Пустой, бесконечный. И вдруг пришла мысль — тихая, почти запретная.

«Хотелось бы просто сбежать. Хоть куда-нибудь».

Он закрыл тетрадь. На сегодня хватит.

Лёг на кровать, не снимая формы, не снимая галстука. Спина расслабилась, боль отступила. Тревожные мысли стали тише. Он чувствовал усталость, сонливость, но знал, что может в любой момент встать и снова сесть за стол. Так было всегда.

Но не в этот раз.

Голос пришёл откуда-то из глубины, тёплый, ласковый. Не матери. Чужой. Он понял, что не нужно оборачиваться. Не нужно открывать глаза. Достаточно просто позволить себе упасть.

— Мааарко. Ты так устал.

Сознание поплыло. Тело перестало ощущаться. Теперь он стоял — без пола под ногами, но чувствуя лёгкое напряжение в мышцах. Сонливость исчезла, будто её сдуло ветром.

— Я тебя жду

Голос был тёплым. Обволакивающим. И вмиг расслабляющим настолько, что он перестал ощущать собственное уставшее тело, лежащее на кровати. Теперь Марко стоял здесь, не ощущая земли под ногами, но отчётливо чувствуя, что стоит: лёгкое напряжение в ногах, сонливость отступила, словно её и не было вовсе. Странно. И приятно своей безболезненностью.

Ни стен. Ни пола. Только голос.

Марко стоял в бесконечной белизне и не понимал, как здесь оказался. Глаза распахнулись, видя перед собой то ли куклу, то ли живого человека. Идеальная бледная кожа, выразительные алые глаза, алая шляпа с бантом, алый пиджак и сияющий серебристый корсет — в нём, кажется, и дышать невозможно, а она стоит и улыбается так, словно ничего не чувствует. Будто не человек, а картинка, которую кто-то нарисовал и забыл оживить.

Он щипнул себя за руку. Больно. Значит, не сон.

— Ты чувствуешь, — спросила она, сделав шаг ему навстречу. Её белоснежные волосы лежали идеально — ни один волосок не выбивался, и это было неправильно. Слишком правильно.

Марко провёл рукой по своим — спутанным, давно не мытым, торчащим во все стороны после долгих часов над учебниками. Попытался пригладить, но понял, что бесполезно, и отдёрнул руку, чувствуя, как щёки заливает жар.