За горизонтом Коши

Корабль назывался «Харон».

Это было неудачное имя. Команда из шести человек единогласно считала его неудачным, и штурман Рината Бек каждый раз при стыковке с орбитальными станциями слышала одно и то же: «Вы тот самый «Харон»? Перевозчик мёртвых?» Она отвечала, что корабль назван не в честь перевозчика, а в честь спутника Плутона, который в свою очередь назван в честь перевозчика. Разница была примерно никакая, но Рината цеплялась за неё, как цепляются за поручень в падающем лифте.

Теперь, когда «Харон» падал в Лебедь X-1, имя казалось пророческим.

Лебедь X-1 был первой чёрной дырой, существование которой признали достоверным — ещё в XX веке, когда люди не умели летать даже к соседним планетам. Двойная система: голубой сверхгигант HDE 226868 и невидимый компаньон массой в двадцать одну солнечную, стягивающий с него газ. Газ закручивался в аккреционный диск, разогревался до сотен миллионов градусов, излучал в рентгене. По этому излучению дыру и нашли.

Шесть тысяч световых лет от Земли. Двадцать одна солнечная масса. Горизонт событий — радиусом шестьдесят два километра. Параметр вращения — 0,998 от максимального. Дыра крутилась почти так быстро, как это вообще возможно, — почти на пределе, за которым горизонт исчезает и остаётся голая сингулярность, непристойно обнажённая перед Вселенной.

Почти — но не совсем. Горизонт был. Два горизонта. Внешний и внутренний. Между ними — эргосфера, область, где пространство-время вращалось вместе с дырой так быстро, что неподвижное тело было невозможно — всё двигалось, всё закручивалось, всё падало.

«Харон» не должен был туда попадать.

Миссия была рутинной — насколько может быть рутинной работа вблизи чёрной дыры. Исследовательский корабль класса «нерей», специализированный для работы в экстремальных гравитационных полях: усиленный корпус, тройное дублирование навигации, деформационный двигатель с быстрым откликом. Задача: картографирование аккреционного диска Лебедя X-1, замеры магнитных полей, сбор образцов разреженной плазмы из внешних областей диска.

Они работали на безопасном расстоянии — тридцать радиусов горизонта, полторы тысячи километров. Достаточно далеко, чтобы приливные силы не деформировали корпус. Достаточно близко, чтобы приборы получали данные высокого разрешения.

Потом сверхгигант выбросил корональный джет.

Это случалось регулярно — голубые сверхгиганты нестабильны, их атмосферы кипят, выбрасывая в пространство облака плазмы массой в тысячи земных. Обычно джеты уходили в сторону, рассеивались, превращались в красивые туманности. Обычно.

Этот пошёл прямо на «Харон».

Рината увидела его за семнадцать секунд до удара. Семнадцать секунд — это много для человека и мало для физики. Она крикнула: «Деформация, полный, вектор девяносто от плоскости!» — и Хасан Мирзоев, пилот, рванул активацию, и резонатор начал разгон, но резонатору нужно было четыре секунды на выход в рабочий режим, а плазменное облако двигалось со скоростью 0,12 световой, и семнадцать секунд — это 612 тысяч километров, а облако было шириной в миллион.

Оно накрыло «Харон» за три секунды до готовности двигателя.

Плазма не разрушила корабль — корпус выдержал, для того и строили. Но она ослепила навигацию. Все внешние сенсоры — оптика, радар, гравиметры — залило электромагнитным шумом плотностью, при которой приёмники просто отключились, уйдя в защитный режим. На четыре секунды «Харон» ослеп.

За эти четыре секунды плазменное давление — неравномерное, турбулентное — сместило корабль. Не сильно. На тринадцать километров. Но тринадцать километров в гравитационном поле чёрной дыры — это разница между жизнью и смертью.

Когда сенсоры перезагрузились, резонатор был готов, и Хасан активировал деформацию — но данные навигации показали, что они уже не на тридцати радиусах. Они были на двенадцати. А на двенадцати радиусах от вращающейся чёрной дыры начинается эргосфера.

Деформационный двигатель работал. Он сжимал пространство перед кораблём и растягивал позади. Но пространство внутри эргосферы уже было деформировано — самой дырой. Двигатель пытался сжать то, что уже сжато. Растянуть то, что уже растянуто. Как пловец, пытающийся плыть против водопада.

— Мощности не хватает, — сказал Хасан. Голос ровный. Руки на консоли. Глаза — на приборах. — Мы теряем высоту. Четыре километра в секунду.

Четыре километра в секунду — вниз. К горизонту. К шестидесяти двум километрам радиуса, за которыми нет «обратно».

Командир «Харона» Маттиас Грау стоял за спиной пилота и считал. Он всегда считал — это было его главное качество, за которое его и назначили командиром: способность считать, когда все вокруг паникуют. Не потому что не боялся. Боялся. Но считал быстрее, чем боялся.

Расстояние до горизонта: семьсот сорок километров. Скорость падения: четыре километра в секунду с ускорением. Время до пересечения: при текущей динамике — около ста пятидесяти секунд. Две с половиной минуты.

Мощность двигателя: сто процентов. Дефицит тяги: двадцать три процента. Они не могли остановить падение. Не могли развернуться. Не могли.

— Выключай двигатель, — сказал Маттиас.

Хасан повернул голову. Впервые за три года совместной работы Маттиас увидел на его лице не профессиональную собранность, а непонимание.

— Что?

— Выключай. Мы тратим рабочее тело впустую. Сохрани его.

— Для чего?

— Для потом.

Хасан выключил двигатель. «Харон» перешёл в свободное падение. Тишина — не тишина вакуума, а тишина двигателя, который замолчал, и эта тишина была громче любого звука.

Шесть человек в корабле, падающем в чёрную дыру.

Маттиас собрал всех в кают-компании. Кают-компания на «нерее» — помещение четыре на три метра, шесть кресел с фиксаторами, один экран, один стол, запах рециркулированного воздуха и слабый привкус озона от системы очистки. Здесь они ели, спорили, играли в шахматы, смотрели фильмы, скучали. Теперь — здесь они узнают, что умрут.